Николай Берг

Лёха




В год в РФ без вести пропадают более ста тысяч человек. Из них находятся позже в живом или мертвом виде четверть этого количества. Остальные пропадают бесследно.





Боец Семенов




После того как Семенов аккуратно выщипал несколько пучков травы прямо перед собой, расчистив сектор обстрела, оставалось только ждать. Место он выбрал лучшее из возможного – ровный кустарничек, в котором он залег, не давал возможности сразу отметить ближайший ориентир, значит, стрелять по нему будут вразнобой, каждый сам по себе, а это куда лучше, чем пальба залпом по команде унтера, или кто там у них старший. Прогалина просеки давала возможность начать огонь метров с четырехсот, что для пулемета было в самый раз, а вот винтовкам или тем более немецким автоматам было делать нечего на таком расстоянии. Поляна, на краю которой устроился Семенов, не дала бы незаметно вылезти сбоку, то есть в общем место было хорошим.

Теперь – только ждать. Спокойно, привычно. Собака лаяла редко, нетерпеливо и давала таким образом прикидывать, где сейчас прутся преследователи. По лаю получалось – отсюда еще километра два, минут пятнадцать-двадцать точно есть. Конечно, с Лехой на пару было бы веселее, но что случилось, то случилось, Семенов остался один и точно знал: рассчитывать больше не на кого – только на себя самого. Угрызения совести Семенова не мучили – что вышло, то вышло, – а такое дело, как война, любое чувство вины притупляет, некогда тут переживать по поводу, что остался один. Вот избавляться от хвоста надо было, по возможности самому не сдохнуть и тех, кто сейчас поспешал по лесу, уходя от наседавшей погони и уволакивая носилки с раненым, прикрыть достойно.

Да и все равно Леха городской, суетливый, ждать спокойно и неподвижно не смог бы, вон как его от комаров местных крючило. Не, толку бы не было с Лехи в засаде.

Семенов тихо сдул с носа особенно наглое насекомое, еще раз прикинул, как и куда будет отходить. Вроде все в порядке, есть и куда, и как. Только вот преследователи идут как по нитке, собачонка у них грамотная и даже высыпанным табаком (ох как жалко сыпать было, до слез и щипания в носу, последний ведь!) ее не то что остановить, а даже задержать не вышло. Пропал табак зря. Значит, собачку с поводырем надо первой к Духонину в штаб пускать, как говаривал папаша Семенова. Вот еще бы знать, сколько там немцев всего будет, с собакой-то за компанию. Верно, с десяток, не меньше. Значит, надо их частью хотя бы покалечить, чтобы вместо погони пришлось бы уцелевшим своих раненых обратно волочь, чтоб не до погони им стало. И это все, конечно, верно и правильно, и даже машина подходящая есть для этого – трофейный тяжеленный черный ручной пулемет с воткнутым сверху плоским коробчатым магазином и громким названием «Хателлераульт Мле»[1], как прочел не без труда надпись на нем самый грамотный среди окруженцев. Только беда в том, что во вставленном магазине двадцать пять патронов да во втором – еще восемь. И все, больше нету, и патроны такие закавыкистые, что ничего из бывшего у окруженцев в наличии совсем не подходило – ни немецкие патроны, ни наши. Вот, значит, на все про все получалось тридцать три патрона. Очень негусто, прямо можно сказать. Потому надо перед тем, как что-то сделать – не семь раз отмерить, а поболе – раз с десяток. Ведь без патронов этот злобного вида пулемет, сторожко стоящий на сошках, становился вычурным куском железа, бесполезным в хозяйстве. А на тяжеленный «парабеллум», которым Семенов так удачно разжился, рассчитывать было и совсем глупо – с теми тремя патронами, что в нем были, только застрелиться можно. Не боле.

Если бы не приближающееся редкое взлаивание – совсем бы картинка была хороша: кустики давали тенек, солнце не пекло и поляна была замечательная. Покос бы тут был в самый раз, коровы такую траву любят и сено получается стоящее… Тут Семенов одернул себя – расслабляться было не время. Мало ли что: может, эти гансы – ребята сообразительные и выпустили боковые дозоры вперед, чтоб собаку прикрыть. Сам Семенов так бы и сделал, если б гнался за кем. Потому он и слушал и смотрел как можно внимательнее. Просека тут проходила по невысокому холму, и Семенов при отходе постарался пройти так, чтобы преследователи, идя по его следу, хорошо и удобно встали бы под очередь.

Когда вдали, на взгорке просеки, показались темные малюсенькие фигурки, Семенов с облегчением вздохнул. Впереди поспешали четыре фигурки, одна явно на четырех ногах, черноватая какая-то; та самая собаченция. Когда они приблизились, с отрывом метров в сто за ними гуськом стали показываться еще фигурки, разномастные какие-то. Собаку уже можно было разглядеть, черно-коричневая, узкомордая. Семенов видал такую, видал у энкавэдэшника одного в соседнем райотделе милиции. Порода еще называлась странно – доберман-пинчер. А пес был злющий, ничего доброго, его хозяин все время на поводке водил. Хозяин-то был ничего, следователем работал и очень любил рассказывать про своего пса всякие анекдоты. Юмора этого Семенов не понимал, потому, наверное, и запомнил дурацкие анекдоты накрепко и никак из головы эту ерунду было не вытряхнуть. Вот и сейчас, поглядывая на собаку, идущую уверенно по его следу, совершенно неуместно вспомнилось: встречаются во дворе два пса, один горделиво представляется: «Я – доберман-пинчер!» А другой пристыженно признается: «А я – просто пописать…»

Мысленно Семенов плюнул и присмотрелся повнимательнее к целям – сейчас вся эта публика была для него не более чем мишенями. Впереди шла собака, носом в землю, почти скрываясь в густой траве, следом поспешал странновато одетый вожатый, что-то в его форме было не так, хотя явно же немецкая. Но цвет непривычен. Не видел такое раньше. Тут же – явно охраняя поводыря с собакой – шли уступом еще двое. И один из них крайне не понравился Семенову. Долговязый-то – так, фундель городской, ясно видно, а вот этот кряжистый мужичок в кепи с длинным козырьком двигался неприятно – мягко, быстро и уверенно. Не особо и глядя под ноги. Но не запинаясь при этом. Словно по паркету скользил. Видел Семенов на экскурсии во дворец, какая гладкая вещь – паркет. И цепко мужичок в кепи оглядывался по сторонам – тоже это не понравилось Семенову. Опытный гад, матерый, наплачешься с таким. Хваткий сукин сын. Вот те, что уже вытянулись вереницей и спускаются по склону гуськом – те отличная групповая мишень и сейчас будут аккурат на дистанции четыреста метров, – как только можно будет различить шагающие ноги, так, значит, можно стрелять. Грех по такой куче идиотов не отстреляться!

Приклад у «Хателлераульта Мле» был не очень удобен, но теперь Семенов крепко вжал его в плечо, приладился, старательно прицелился, еще раз попробовал пальцами спусковые крючки, чтобы не ошибиться. В пулемете этом дурацком было их два, как на охотничьих двустволках, только первый давал одиночную стрельбу, а второй – автоматическую. Вот на втором, заднем, сейчас палец и устроился поудобнее. Вздох, выверка прицела и, сказав мысленно по привычке: «Господи, благослови!», Семенов потянул спуск, выдав длинную очередь на полмагазина. Приклад заколотил в плечо, но Семенов был к этому готов, и все прошло, как при стрельбе с «дегтяря», тем более что на этом «Хателлераульте Мле» была удобная пистолетная рукоятка, помогавшая гасить отдачу.

Холодком секанула мысль, что промазал, но тут же накатила радость – даже не глядя на рассыпавшихся по взгорку преследователей, только по дикому визгу ясно – зацепил. Да еще хорошо зацепил – то ли в живот, то ли в таз. Так сержант Парамонов выл, когда ему попала очередь в низ живота. Значит, и этот раненый теперь не вояка, а если его приятели не последняя сволочь – тянуть его придется четверым самое малое. Но, похоже, не одного удалось зацепить, как они там кинулись в траву – видно было, что не одного. Явно была видна еще фигурка, оставшаяся стоять, хотя все залегли, а потом косо завалившаяся как срубленное дерево. На всякий случай Семенов добавил туда еще пару коротких очередей и переключил все внимание на группку с собакой. Сама собака от выстрелов заплясала на дыбках, ее вожатый растерянно стоял столбом, рядом с ним, встав на колено, принялся стрелять горожанин. А вот коренастый мужичок исчез, и это больше всего Семенову не понравилось. Пора было сматываться. Перекинул палец на передний спуск и с третьего выстрела свалил собаковода, так и стоявшего нелепым столбиком, на прыгающую собаку потратил еще четыре, в ответ получил с десяток свистнувших по кустам пуль из винтовок, потом кто-то умный затеял лупить со взгорка из автомата – ага, на такой дистанции он бы и в амбар не попал.

Стрельба разгоралась, но рядом в опасной близости ширкнула только одна пулька. Значит, не поняли, откуда лупил, наобум святых пуляют, обормоты. Отполз в сторону, прислушиваясь напряженно, потом, пригнувшись, метнулся в лес, опять залег. Отщелкнул практически пустой магазин, глянул мельком – два латунных патрона еще оставалось… Не глядя – все-таки насобачился уже, не зря тренировался – выщелкнул оба патрона, сунул пустой магазин за ремешок и так же на ощупь впихнул патроны во второй магазин. Не получилось сразу примкнуть магазин, пришлось на секунду отвести взгляд, а когда поднял глаза – вздрогнул: коренастый в кепи, бесшумно возникший совсем рядом – саженях в десяти, отреагировал на тихий щелчок вставшего на место магазина моментально.

Он тут же выстрелил из винтовки, – Семенову ожгло левое ухо, – сместился рывком в сторону и залег за земляным холмиком. Лязгнул затвор немецкой винтовки, но и Семенов был не пальцем делан, потому как сразу вдул в холмик очередь, так что комья земли полетели, и дернул вбок, влево: толковал еще на «срочке» сержант, что стрелку вправо винтовку поворачивать неудобнее, чем влево, и Семенов это накрепко запомнил. Еще не видя врага, он добавил до донца магазина туда, где мужик коренастый залег, сместился еще в сторону, бросив бесполезный уже пулемет и дергая из кобуры тяжелый «парабеллум», но то, как странно дрыгал ногами лежащий немец, успокоило. Не повезло гансу – маловат был бугорок и не защитил от пуль, пробили они слой земли и достали лежащего. Времени у Семенова уже не было вовсе, но тикать просто так не хотелось. Потому перевернув еще шевелившегося, хрипящего и булькающего немца на спину, Семенов шустро расщелкнул тускло-серую пряжку с надписью «Готт мит унс»[2], и рывком сдернул с лежащего всю сбрую с наплечными ремнями и навешенными разными штуковинами. Подхватил винтовку – странно коротенькую, легонькую после пулемета, закрыл открытый затвор, загнав медный патрон в ствол, и почувствовал себя куда лучше – снова с оружием. Что-то горячее текло по шее, саднило ухо, тронул рукой – мокро и липко, ухо какое-то неправильное стало, и больно. Вот незадача, так не ко времени, а перевязываться и нечем и некогда! Но так бежать, роняя капли крови, совсем не умно.

Суетливо осмотрелся, потом дернул с шеи немца шелковый платочек (пионер, мля!), подхватил валявшееся кверху донцем кепи, прижал платочек в пораненному уху и придавил все это кепкой, чуток маловатой, зато теперь кровь капать точно не будет. Прислушался: стрельба усилилась. Но щелчков пуль рядом не было. Быстро подобрал валявшийся пулемет и спешно, но сторожко двинул прочь от поля сражения. Черт их знает, может, таких спецов, как коренастый, у них несколько, глупо погибать вот так. Свою задачу Семенов уверенно посчитал выполненной, собаку он искалечил, а может, и убил, самое малое трое раненых у гансов, все тяжелые, так что преследовать им теперь некем. А лес большой, ищи-свищи. По дороге остановился на несколько секунд, пихнув в груду валежника отслуживший свое «Хателлераульт Мле» и испытав короткую жалость, что приходится бросать неплохо поработавшее сегодня оружие.

Для Семенова теперь, после удачного дела, это было уже существо с душой, а не просто тупая железяка. Но без патронов таскать его было бесполезно, разве что место запомнить, вдруг случится вернуться. Накинул немецкую сбрую, приладил поудобнее, вытянул тяжелую алюминиевую флягу, свинтил крышку, понюхал, потом приложился.

Нет, не ошибся, опытный был вояка подстреленный ганс – подкисленная водичка во фляжке, самое то было глотнуть пересохшим ртом. Послушал лес, все еще слышную нелепую и бесполезную пальбу и двинул дальше, периодически путая следы, по дороге внимательно поглядывая по сторонам и проверив, сколько патронов в винтовке. Оказалось – четыре. Сносно, тем паче в подсумках оказалось еще с десяток обойм.





Менеджер Леха




То, что дринк-тест провален, Леха понял довольно быстро. Достаточно было просто открыть глаза, чтобы это понять со всей ясностью. С утра Леха должен был быть на тренинге по коммуникативности, а вместо этого он лежал, свернувшись клубочком в кустах, все мышцы одеревенели, да еще и замерз впридачу, как собака. Немудрено замерзнуть-то было – раньше ему не доводилось спать на природе, на голой земле (ну не совсем голой, какая-никакая травка тут росла), да притом будучи одетым по дресс-коду, что определил генеральный на вчерашнюю пати – цветастые Т-ширты[3], шорты и шлепанцы, для создания бич-стайла[4]… Чушь свинячья, если честно, да и сам генеральный – та еще скотина, какой к черту бич-стайл на берегу какого-то озера в этой Белоруссии… Или это Украина? Черт его разберет, приспичило начальству собирать для тим-билдинга кучу народу не пойми где. Зажлобилось начальство, другие вон такие тренинги в Египте проводят, а не в заднице мира, как охарактеризовал это местечко сосед Лехи по офису Валерка. В общем – все плохо, как ни крути. Сейчас еще надо искать, где все остальные, вылезать под общий хохот на обозрение. Генеральный-то сам ржать будет как конь, ну а остальные кинутся на подхват, ясен пень. Позоруха, да и баллы штрафные как с куста…

А поговаривали, что отдел будут сокращать… И вроде ж не пил очень много, а развезло непривычно. Леха за свои двадцать три года, случалось, и напивался, но не так, чтоб в отключку и на улице дрыхнуть. Нет, что-то тут не так; видно, выставленное вчера виски было неправильным… И ведь предупреждал сосед Валерка, что генеральный сотрудников любит подпаивать и что надо быть на стреме… Подпоит и смотрит: кто, чего и как. Дринк-тест, будь оно все неладно. Мало того что на работе гнобят, так еще и тут… И бухнуть-то спокойно нельзя. Да, к слову, и Валерик – тот еще фрукт. Не зря вчера подливал, очень может быть – неспроста. Если б еще не гудела непривычно башка да тело так не ломило…

Леха с омерзением сплюнул, получилось фигово – клейкая длинная слюна чуть не уделала футболку, как-то удалось увернуться. Во круто – вылезти похмельным и оплеванным; дальше ехать некуда.

А начиналась эта долбаная пати очень даже неплохо: и генеральному на глаза удалось попасться пару раз удачно и даже чокнуться с ним пластиковым стаканчиком, и с девчонками из соседнего отдела Валерка наконец познакомил; зачетные девчонки, на них Леха давно глаз положил. Но только глаз: так уж получалось, что в свои годы Леха еще был девственником и с девчонками как-то у него не срасталось; вроде и не дурак, и так внешне ничего, и не то что робел или как-то иначе, но все равно не получалось. Не – всякие петтинги-митинги несколько раз были, но не более чем. И не то чтобы на девчонок не тянуло, но как-то так, не сильно. Может, сидячая работа в офисе или куча общения «вконтакте», может, компьютеры, а может, и что еще, но как-то все не сходилось. А вчера Леха раздухарился, завелся, почувствовал драйв и как-то само собой познакомился, с Валеркиной помощью, сразу с двумя красотками из отдела маркетинга. Они обе были светло-русые, подтянутые, с отличными фигурками, только Лилька позадумчивее и грудастее, а Танька – смешливая и похудее, но и у нее и ножки и сиськи были о-го-го! Валерка с Танькой раньше уже перепихнулся, но девчонка была легкомысленная, и это Валерку отпугнуло, а Лилька, как верная подруга Таньки, всякие поползновения Валерки отвергала с негодованием. Валерик так и предупредил, что если перепихнуться сразу же и потом несколько раз – то надо окучивать Таньку, а вот если серьезно – то Лильку, и никак иначе: девки дружат крепко, возможно, даже и лесбиянят, не исключено такое… В общем, дело шло отлично, правда, Леха до конца не решил еще, кого из красоток выбрать для дальнейшей охоты, но был фан и драйв и все шло отлично, девчонки завлекающе смеялись, сверкали глазами, Леха был в ударе…

Так, а что дальше-то было? Леха с трудом припомнил, что он пошел за допингом для всей компании – к ним еще из бухгалтерии пара телок присоединилась и этот, долговязый креативщик из отдела дизайна с бородатым сисадмином… Нет, допинг он не донес. Даже не дошел до стойки… Точно, не дошел. Леха отчетливо вспомнил, что у кабинок биотуалетов тусовалась кучка озабоченных, вспомнил, что ему так тусить с постной рожей не захотелось – ну какой герой-любовник будет сиротливо маячить в очереди в сортир! – потому он по дороге за выпивкой и орешками невзначай свернул в эти проклятущие кусты, бормоча под нос не пойми откуда запомнившееся: «Снова манит меня, заставляет куда-то бежать проклятое пиво!»

Пиво тут было ни при чем, пиво как раз пили в автобусе, на котором их коллектив прибыл в эту глушь, но присловье было хорошо, Валерке тоже нравилось, вот Леха его и пользовал к месту и не к месту, нельзя сказать, чтоб был Леха очень уж веселым юмористом. Так, а что там было в кустах? Что-то еще запомнилось или нет? Запомнилось – когда он залез поглубже, путаясь в ветках и сделал свои маленькие, но важные дела, рядом с собой Леха увидел маленький огонек – ну вот как светлячок из детства, только те были зеленые, а этот огонек был мерцающим желтым – от лимонного до оранжевого и висел практически неподвижно. Еще подумал: «Принесу телкам, а там видно будет. Пожалуй, все же Танька! Хотя у Лильки такое декольте… И соски через купальник торчат!»

И вот на этом все воспоминание заканчивалось. Вроде как он этого светляка все же цапнул. Ну не светляк же его так оглоушил? Ладно, надо выбираться. Можно подсуетиться и попасть на перерыв, может, это проскочит? Все-таки генеральный не всех сотрудников всех филиалов в лицо помнит, может, и удастся тихо подсесть в задний ряд, как будто тут и был? Времени-то сколько сейчас?

Айфон не порадовал. Получалось, что на два часа уже опоздание, тут уже точно переписали всех на тренинге. Ладно, все равно выбираться из кустов придется. Вот вопрос – куда? Леха прислушался, но ни черта слышно не было – лагерь же вроде б должен быть рядом, хотя если все на тренинге, то перед генеральным никто не пошумит. Валерику позвонить не выйдет: айфон исправно сообщал две новости – и обе неприятные – связи нет и зарядка вот-вот закончится. Здорово! Этот захолустный городишко с украинско-белорусским окончанием на «о» не подкачал.

Леха выругался и, стараясь, чтобы гудевшая голова не слишком раскачивалась из стороны в сторону, побрел туда, где вроде бы был просвет среди этого чертова кустарника. Когда выдрался из проклятых кустов, понял, что не туда вылез – проселочная дорога тут имелась, озерцо тоже, а вот здоровенного лагеря и следов не было, даже тех же бутылок пластиковых и всяких упаковок, словно кто специально берег выдраил, как тысяча китайцев. Пошлепал по песочку вдоль берега, сколько глаза хватало – никаких признаков людей. Тишина почти полная, только комарье звенит, да здоровенные такие, заразы. Ну ваще!

Оставалось только идти по этой дорожке, она-то всяко куда-нибудь приведет, а там договориться, чтобы подбросили до лагеря… Работу свою Леха не любил, зарплатой был недоволен, но вот так глупо с ней расстаться тоже не хотелось. Опять же обедом должны были покормить, с завтраком-то он уже пролетел, как фанера над Парижем.

Идти в пляжных шлепанцах было неудобно, дорога была в лужах и глубоких колдобинах. Леха шел и чертыхался. По-прежнему вокруг не было ни души: хоть бы какой пейзанин на мотоцикле попался – так нет, тихо вокруг. Разве что вот комары стараются изо всех сил. И мухи откуда-то взялись – здоровенные, наглые, изумрудно-зеленые и синие, блестящие, словно китайские игрушки. И запашком каким-то потянуло. Сладковатым, но неприятным. Что-то с этим запашком было связано. Не сейчас, в детстве вроде… Помойка? Нет, не то. Леха покрутил носом, прошел еще полста метров и ахнул – за поворотом эта убогая дорога, если ее можно было так назвать, наконец вылезала из кустов на более-менее ровное пространство, и теплый ветерок именно отсюда тянул гадостный запах, который тут стал гуще, и Леха отлично увидел – откуда и чем пахнет.

Прямо у дороги торчал непонятный буро-черно-белый бугор, поодаль из травы так же холмились чем-то похожие бугры той же расцветки. Скорее удивившись, чем ужаснувшись, Леха вдруг понял, что это валяется и воняет падалью здоровенная коровья туша. И дальше – тоже дохлые коровы, и их тут не меньше двух десятков. И ладно бы просто дохлые коровы, мало ли – может, их с ближайшей фермы сюда приволокли… Но с этими было все очень неладно – распотрошена была ближайшая туша совершенно зверски, валялась в луже кровищи, и из вздутого брюха вывалились сизые и зеленоватые кишки. Бурые пятна крови так же пятнали и соседние туши. Радостные мухи жужжали на манер нескольких генераторов – столько их тут было! – и оторопелый Леха, содрогаясь от брезгливости, злобно отмахивался от тех, что садились на него.

Отшлепав подальше от лежащей почти на дороге коровы, Леха наконец-то ужаснулся, потому что до него доперло, что запросто так убивать стадо коров никто не будет. Одна за другой в голове пронеслось сразу несколько идиотских мыслей, которые и сам Леха таковыми посчитал. Какие тут волки! И инопланетяне тоже не бывают. Тем более они берут внутренности, а тут вон – валяется. Тогда кто? Испугавшись того, что его сейчас увидят и либо грохнут как свидетеля, либо загребут как виновника, Леха присел на корточки и перевел дух. Потом со скрипом в и так натруженной голове сообразил, что сидеть на корточках посреди дороги всяко еще глупее, чем просто идти. И заметно издалека и толку нет. Лучше идти. Вопрос – куда? Может быть, назад пойти? А что там – медом намазано? Или все-таки вперед? Странно это все.

Леха поднялся и по возможности быстрее засеменил в неудобных шлепках по засохшей грязи проселка, стараясь при этом съежиться и проклиная кричащие цвета футболки и шортов. Теперь на обочине было довольно много хлама, в основном какие-то бумажки и тряпки, но к мусору вдоль дорог Леха привык и тут только удивился, что нет вездесущих пластиковых бутылей и пивных банок.

Когда запах стал слабее и Леха перевел было дух, подловатая дороженька преподнесла еще гадостный сюрпризец – семенивший, как пожилая китаянка, по обочинке Леха чуть не наступил на сверток каких-то грязных тряпок, в которые была замотана кукла. То есть внешне она была похожа на куклу, такую Леха дарил сестре Валерки – здоровенная куклеха, размером с годовалого младенца и выглядевшая как младенец, только эта кукла была очень грязной, загаженной чем-то и сильно помятой. На голову этой кукле словно наступил кто-то. И цвет у куклы был неправильный, восковой, зеленоватый. И опять мухи. И опять запах.

До старательно отпихивавшегося от дикого факта сознания все-таки дошло – это ни фига не кукла, это как раз младенец. Настоящий. Мертвый. Точнее – убитый.

Тут Леха почувствовал, что его холодом просквозило. Ледяным ужасом. Это все было категорически неправильно, такого просто не могло быть, чтоб вот так по дорогам валялись убитые коровы и младенцы. Ясно – тут маньяк какой-то бродит. Судя по тому, как изувечена была корова – не меньше чем с бензопилой. Ничего другого и в голову не приходило. Разве что уж совсем экзотика – типа Хищников целой командой. Или там Чужих. Чужие так же выдирались при своих родах из организмов-носителей. А ведь похоже! Это что: тут, в белорусской или, черт ее дери, украинской глубинке – два десятка Чужих?!

Леха дернулся обойти сверток с трупиком стороной и напоролся на еще одного мертвеца, которого до того прикрывала не шибко высокая, но густая трава, только небольшой проплешиной выдавая место, где, раскинувшись навзничь, валялась белобрысая девчонка лет десяти с грязными босыми ногами. Леха оглянулся и вздрогнул – таких проплешин было еще несколько. Сунулся было к ближайшей, увидел там мертвую в платочке и старушечьей одежде, потом понял, что оскаленное лицо покойницы совсем молодое – она не старше Лехи, просто оделась зачем-то так, по-старушечьи; наверное, это богомольная, ну православная в смысле, они так наряжаются. И тоже вся растопорщена и в кровище, уже засохшей.

Да что тут такое происходит?!

Леха дико глянул вокруг и совершенно неожиданно для себя рванул неуклюжим галопом по дороге. Хватило его сил метров на пятьдесят, все-таки бегать он со школы не бегал, да и жирком подернулся, пузиком оброс. Остановился, задыхаясь и морщась от боли в разбитых ногах… И вздрогнул от негромкого, но очень злого возгласа:

– Стой!

Леха затормозил как можно резче, глянул вбок – там, плохо видимый в пушистых кустиках, стоял коренастый парень в желто-зеленой мешковатой одежде, с расплющенной на круглой, стриженной наголо голове странной шапочкой. Тут только Леха понял, что в руках этот парень держит здоровенное длинное ружье, и ствол этой длиннющей дуры направлен прямо на него.

– Ты кто? – по-прежнему негромко, но внятно спросил парень с ружьем. Очень как-то увесисто это у него получилось, убедительный такой вопрос вышел.

Леха еще не собрался с ответом – мысли скакали, словно мультипликационные кенгуру, как за спиной спросившего раздалось низкое рокочущее рычание, словно там пряталась здоровенная собаченция типа той, что у соседа с третьего этажа. И не успел Леха напугаться еще раз, как рычание перешло в низкий визг и закончилось требовательным и трубным звуком «мм-му-у». Офисный работник совершенно очумел от всего этого, даже попятиться толком не получилось.

– Стоять, Зорька! – не оборачиваясь на рев за спиной, прикрикнул властно парень с ружьем и повторил вопрос еще раз, настойчивее: – Ты – кто?

И нетерпеливо дернул ружьем, подчеркнув этим сразу несколько вещей – например, то, что ждать долго он не собирается.

– Леха! – неожиданно для самого себя выпалил вспотевший от страха горемыка.

Парень с ружьем задумался, критически осматривая стоящего на дороге. На его простоватой физиономии отразилось то, что осмотром он остался весьма недоволен.

– Леха, говоришь? Сколько вас тут таких?

– Не знаю, мы тут тренировались, вся компания. Тут наш лагерь должен быть рядом, – зачастил Леха и осекся, подумав, что, может быть, именно этот паренек в смутно знакомой одежонке и причастен каким-то образом ко всем этим убитым коровам и богомолкам. Ружье-то вон оно, в руке. А из интернета со всеми этими репортажами эксклюзивными давно известно – маньяков чертова куча, так что зря он про лагерь-то брякнул.

Вдалеке затрещал вроде как мотоцикл, а может, и машина; Леха встрепенулся, а вот его собеседник сразу напрягся, помрачнел и показал своим ружьем в сторону, сказав сердито:

– А ну свали с дороги!

– Куда? – бормотнул, послушно залезая в кустики рядом с парнем, Леха.

– В кусты, быстро! Ложись!

– Так трава же мокрая! – запротестовал было Леха, но оппонент был лишен дара терпения и, придвинувшись ближе и сделав однозначный жест своим ружьем, вполголоса рявкнул:

– Ложись или я тебя штыком пырну!..

Леха очумело обнаружил, что раньше не заметил приделанную сбоку от ствола этого ружья не то длинную стамеску, не то отвертку, вороненую, но покрытую пылью. Ситуация как-то вдруг повернулась по-иному, странное ружье с длинным штыком, полузнакомая одежонка на парне в кустах и даже блином сплющенная шапочка на голове стали узнаваемы (не зря показались знакомыми), только вот в компьютерных играх это все выглядело не таким, но теперь у Лехи словно пелена с глаз спала: дошло, что в руках парень держит старую винтовку Мосина с трехгранным штыком, сам одет в гимнастерку и пилотку, и, наверное, он этот, как их… по телевизору показывали… Во, реконструктор! Только те были неуклюжими и нелепыми, а этот – ловкий, винтовку держал как-то привычно, умело. Но вот черный, грязный штык очень недвусмысленно покачивался совсем рядом от цветастой тряпки Т-ширт, которая не была какой-то защитой нежного Лехиного тела. И острие штыка, с торца похожее на старую отвертку, смотрелось очень неприятно: блестящая такая узенькая полосочка острой стали. Леха все-таки замешкался, выполнять дурацкий приказ очень не хотелось, да и мотоцикл тарахтел уже неподалеку, но, глянув в глаза оппоненту, понял: этот – пырнет. И прямо сейчас. Потому достаточно быстро лег в траву, неприятно холодную и действительно мокрую. Почему этот реконструктор старается остаться незаметным, Леха понял – значит, устроил маньяк засаду на дороге и убивает всех, кто мимо идет… Хотя коров дохлых тут с десяток… Откуда тут бродячие коровы, они все на фермах…

– Ползи глубже в кусты, видно тебя с дороги, как шаль цыганскую, – приказал реконструктор.

И Леха послушно пополз, стараясь все же разглядеть, кто там по дороге проедет: может, полиция? Не байкер точно – мотоцикл хотя и грохотал, как тяжелый, но все-таки до рыка серьезных байков недотягивал, не было в звуке этого львиного рычания.

– Замри! – шепнул реконструктор, когда мотоцикл тарахтел уже рядом.

Леха послушно замер, потому что точно знал – маньякам нельзя перечить и, попав в руки террористу, надо выполнять все его требования, так во всяких рекомендациях советовали. Но все-таки искоса стал глядеть, чуть подняв голову и видя кусок дороги сквозь листву.

Байкер поразил его куда больше, чем сосед с ружьем. Впрочем, он явно был из компашки этого соседа, потому что, хотя густо покрыт дорожной пылью с ног до головы, словно его в пыли этой катали, но и характерные сапоги с короткими голенищами, и поблескивавшая сквозь слой пыли каска с очертаниями словно у американских морпехов, и тем более болтавшиеся на спине автомат и здоровенный гофрированный цилиндр – все четко соответствовало форме немецкого солдата Второй мировой – точь-в-точь как в разных компьютерных играх. Слет реконструкторов тут, что ли? Мотоциклист встал как раз в просвете между ветками, осмотрелся, потом поднял вверх, на край каски с глаз дурацкие старомодные очки, огляделся. На покрытой слоем пыли физиономии странно смотрелась полоска чистой кожи с глазами. Мотоцикл тихо порыкивал. Запыленный реконструктор слез с него, обошел по следам Лехи – от него в траве осталась видимая полоса, поглядел на труп богомолки, потом наклонился, повозился, поднявшись повертел перед глазами какую-то маленькую вещичку, блеснувшую на солнце желтым тугим солнечным зайчиком, внимательно осмотрел еще пару мест, где кто-то валялся в траве, огляделся по сторонам, сел на свой агрегат, нацепил очки и, явно довольный, покатил дальше, оставив пыльный хвост.

– Вставай, пора ноги уносить отсюда! – хмуро велел парень с винтовкой.

Совершенно очумевший Леха послушно встал и пошел туда, куда ему показал штыком реконструктор, полагая, что теперь уже ничему удивляться не будет. Дальше он все-таки удивился дважды – когда оказалось, что за ними в кустах стояла живая корова, пузатая, рогатая, с черно-белой шкурой, такая же, как и валявшиеся у дороги, только живая, и когда парень приказал ему поднять из травы и нести тяжелую зеленую каску, полную белой жидкости. Леха не сразу допер, что это молоко.

– Расплескаешь – набью морду! Давай двигай вон туда – и аккуратно! – приказал сумасшедший реконструктор. И неожиданно ласково добавил: – Умница, Зорька! Ну, пошли, красавица, пошли!

Леха обернулся и все-таки хмыкнул грустно – очень уж нелепая кавалькада получалась – впереди он с каской, полной теплого молока, следом корова, и замыкает реконструктор…





Боец Семенов




Жрать хотелось, как из пушки. После разгрома роты прошло уже двое суток, потому все, что имелось в заначке, кончилось. У других, тех, кто помогал тащить тяжелораненого взводного Уланова, тоже харчей не осталось, да что там – Петров вон сидор свой даже посеял. Хотя половине роты повезло еще меньше – остались вместе со своими вещмешками в полузасыпанных стрелковых ячейках. Так что Петрову еще, можно сказать, свезло. Зато у него шинель была совершенно целой, а вот сам Семенов недоглядел, и по его шинельке прилетело густо, осталась от скатки считай половина. Ехида Петров порекомендовал из огрызка «польта боевого» сделать коврик-половичок; что с него возьмешь – горожанин потомственный, ему бы все зубы скалить. Ну да, зубы-то он скалить умел, а вот с лесом не знаком, потому пришлось идти «на фуражирование», как называл по-старорежимному такое действо взводный, именно Семенову. Поиск не порадовал – по дорогам катила на восток немецкая армия, в деревушке, куда с задворков сунул нос Семенов, вовсю хозяйничала какая-то немецкая тыловая часть, стояли грузовики, сновали солдаты, и услышанный за короткое время несколько раз поросячий предсмертный визг ясно давал понять – пируют, сволочи. Да и вообще признаков веселья было куда как достаточно – и пиликанье губной гармошки, и гомон, в который вплетались и веселые женские голоса…

Но при том сидевший на изгороди у околицы часовой хоть и покуривал трубочку, но поглядывал внимательно, так что лезть в это все смысла не было, не настолько Семенов оголодал, чтобы голову потерять. Повезло, когда уже возвращался. На проселке попалось место, где немецкие летуны обстреляли эвакуировавшееся стадо. Несколько убитых коров, которых увидел и учуял по запаху Семенов, вполне дали бы достаточно мяса для всех товарищей – мяса хотя и вонючего, но съедобного. Другое дело, что придется потратить много времени, потому что маленьким ножиком резать шкуру и вырезать мясо – дело непростое. При этом еще и осматриваться по сторонам надо – черт его знает, кого по дороге принесет, вполне могут и велосипедисты тихо подъехать, и пешие фрицы. Увлечешься – и все, гайки. Потому Семенов сразу услышал, что по кустам кто-то к нему прет. Оказалось – уцелевшая и отбившаяся от стада корова, крупная, породистая, таких в деревне Семенова не бывало. И вымя было у нее громадное и твердое, понятное дело – доить ее некому, страдает животина от этого: вишь, вымя как расперло, больно ей, вот к человеку и вышла. Пожалуй, это было куда лучше, чем дохлятину резать. Несколько все же добытых из спины падали кусманов Семенов замотал в листья лопуха и уложил в торбу противогазной сумки (сам противогаз выкинут был еще неделю назад), помыл грязные руки, потратив всю воду из стеклянной фляжки (ну да в этих местах воду найти не просто, а очень просто) и сноровисто подоил ждавшую этого с нетерпением корову, которую сразу же окрестил Зорькой. Вот не зря каску не бросил – аккурат и пригодилась, только пришлось выдернуть оттуда дерматиновые лепестки, что для амортизации были вставлены. Получилось ведерко, хотя и не очень удобное. Теперь корова охотно пойдет за ним, остается только по возможности без приключений добраться до голодных товарищей. Вот только Уланову вряд ли это молоко поможет – ясно видно, что помирает взводный, нехорошо его задело, насмерть, только вот не сразу насмерть, а с оттяжкой в пару-тройку дней. Ну хоть перед смертью молока попьет, если сможет…

Тут-то Семенов и услышал, что кто-то шлепает по дороге. Успел корову в кустах укрыть, сам укрылся. Ну и увидел…

Как назвать того, кто выперся из-за поворота лесной дорожки, – Семенов сразу не решил. Скорее всего – клоуном, хотя в цирке он ни разу не был, клоунов не видел, но старшина в роте так называл разных чудиков. Этот чудик был одет… Или скорее – раздет? Черт поймет! В общем, одет он был диковинно и цветасто. Так даже цыганка бы побоялась одеваться, да еще без брюк, в труселях. И на ногах что-то совсем странное. А клоун этот тем временем совершенно очумел от вида дохлой коровы, шарахнулся в сторону, там, где валялись бравыми авиаторами убитые беженки, скорчил такую рожу, что хоть кино снимай, и засуетился.

Семенов озадаченно задумался. Для любого, кто шел и ехал по этим дорогам, зрелище убитых было привычным. Немецкая авиация безобразничала как хотела, трупы валялись и поврозь, и кучами, луфтваффе, как по-ученому называл немецкие самолеты Уланов, гонялись даже за одиночками. Семенов своими глазами видел с неделю тому назад, как пара истребителей пулеметными очередями гоняла в поле нескольких девок и баб – горожанок, которые в своих белых платьях были видны лучше некуда… Опять же – так испугаться дохлой коровы… А уж вырядился-то… Может, сумасшедший? Так нет таких красок, Семенов такого даже в Вятке не видал, а Вятка – крупный все же город, модников там много. Немецкие краски? Там, в Европах, чего только не учудят… Но тогда что так от беженок шарахнулся? Немцы мимо трупов ездят, даже нос не воротя, видел уже… Шпион? А что шпиону тут делать? В лесу-то? Шпионы – они всегда в Москве, это и в кино показывали. Одно ясно – надо этого идиота с дороги убрать, нечего ему тут внимание привлекать.

Семенов так и решил – если человек этот по-русски понимает, ну или вообще не совсем сумасшедший, то придется его отвести к Уланову, взводный пользовался заслуженно авторитетом умного и толкового человека, вот пусть и решает; если же начнет бузить-хамить… ну тогда по-тихому, штыком придется. Не впервой уже.

Семенов неслышно встал на ноги и окликнул клоуна:

– Стой!

И чуть не пальнул от внезапного мычания Зорьки за спиной, требовательного и нетерпеливого – не до конца додоил, нервничает животина, напоминает о себе.





Менеджер Леха




Если б еще не голова! Обычно голова у Лехи работала очень неплохо, не дурак он был, совсем не дурак, но вот сейчас… Чертов дринк-тест! Да еще и к угрозе, что ему набьют морду, приходилось относиться серьезно – шедший сзади гопник-реконструктор почему-то внушал уверенность, что да, набьет морду. Потому нелепую эту тяжеленную каску, полную почти до краев тяжело колыхавшимся молоком, приходилось нести с крайней осторожностью, а это тоже отвлекало от мыслей. Да и не мысли и были – ворох какой-то фигни, лихорадочной и рваной. Куча мусора, а не мысли. Единственным, что еще куда-то годилось как продукт деятельности человеческого мозга, была многократно повторявшаяся мысль: «Эпикфейл! Попал так попал!» Да и то, наверное, только потому, что была слишком куцей и встопорщенный мозг мог ее продумать всю целиком и сразу.

Кустарник кончился, сменившись вполне приличным лесом. Идти стало чуток полегче, но тут порвалась левая шлепка. Леха сбился с шага и беспомощно оглянулся. Шедший сзади реконструктор криво ухмыльнулся и показал штыком – иди дальше. И Леха послушно пошел, оставив покалеченный тапок сзади. Идти босым по лесу было еще больше непривычно, и теперь думать уже совсем не получалось. Хорошо еще, что лесок этот был чистеньким, словно тут тыщи гастарбайтеров поработали – ни банок, ни битых бутылок, ни полиэтилена, чистота невиданная, наступить можно только на шишку или там сучок… Вообще никакого мусора. Потом пошел толстый слой мха, ноги утопали в нем, словно в шикарном ковре, и Леха немного отвлекся.

«Наверное, все же в Белоруссии этот тренаж проводят, – подумал Леха, – больно чисто. Но при чем тут коровы? И нету вроде террористов в Белоруссии, тут КГБ… Нет, по телику было что-то – рванули бомбу в метро… Значит, террористы? Тогда при чем коровы? Этот норвежец, как в инете писали, тоже такое пати, как наше, накрыл, но без коров. И одевался он в полицейское шмотье. А тут – реконструктор какой-то дикий… Нет, двое реконструкторов, еще тот байкер пыльный на дороге. Или просто в этой глухомани сначала на коровах оттянулись? Тогда с чего один от другого прячется? И молоко это чертово…»

На миг в мозгу с какой-то стати просквозил вид отсека молочной продукции супермаркета «О’кей», где на полках стояли ряды таких же зеленых касок с молоком разной жирности, кефиром и «Растишкой». Догоняя, пронеслось совсем идиотское: где на каске искать срок годности продукта?

Лучше от этого не стало, только еще хуже, да и комары окончательно взбеленились, жаля на манер пчел. Таких комаров Леха давно не видал, единственное, что спасало – идти быстрее, но тогда бы молоко чертово разлилось. И он его чудом не разлил, когда за спиной требовательно взревела – именно взревела, а не замычала, как ей положено, корова. Он обернулся было, но чувак с винтовкой что-то убедительно, но ласково и тихо сказал здоровенной скотине почти в ухо, и та послушно пошла дальше. Черт, куда они идут-то? Почему-то вспомнился дурацкий старый анекдот про партизана, который не знал, что война уже давно закончилась, и все поезда подрывал… Определенно ничего не было понятно. Хотя с другой стороны – Леха тут же осадил себя – к террористам в лапы он еще ни разу не попадал, потому хрен их разберет… Вон у того чеченца вместо котелка с молоком вообще была титановая пластина в черепе… Или это у другого было? Но этот – с винтовкой – безбородый, только щетина на морде. Не чеченец. Нет, ничего не понятно. Вот трупы на дороге – настоящие. И мухи там были настоящие. И запах. И чертовы комары в этом чертовом лесу – самые настоящие. Только в этом Леха точно был уверен.





Боец Семенов




Клоун понимал по-русски и команды выполнял, хоть и с задержкой. Ну немного все же полегче, а то довелось с беженцами идти – так по-русски кое-кто вообще ни в зуб ногой. Им «Воздух!» кричат, а они стоят, таращатся в небо, откуда падает смерть, или раком ползают на самом видном месте, словно их спасет то, что они на четвереньки встали или бегут галопом прямо под бомбу… Сам-то Семенов на втором уже налете действовал как положено; действительно, хоть и страшно, а все-таки понятно, что да откуда. Вот когда их плотно накрыли минометами, было куда хуже. Хуже некуда. Хотя покойный ротный все время толковал о том, что газовая атака – еще страшнее. Ну ему виднее – он травленый был, покашливал все время, еще в Империалистическую хватанул немецкого газку. Но тут Семенов все-таки больше верил взводному Уланову, тот толковал, что нынешняя война – это война моторов. Уланов – толковый командир, знает, что говорит. Газу вот не было ни разу, а моторов насмотрелись уже. Себе на уме был взводный. И даже как бы не заметил, когда они, проходя по разгромленной желдорстанции, где стояло аж несколько составов, частью разбитых, частью горевших, набили в противогазные сумки консервных банок, высыпавшихся из разваленного штабеля ящиков. А потом еще заставил набрать из стоявшего особнячком вагона патронов и гранат под завязку. Тяжело было тащить, многие тогда противогазы потихоньку выкинули, а взводный вроде как не видел… Не могло такого быть, глазастый он, Уланов. Другое дело, что набрали всего – чуть руки не отрывались, все ж без противогазов полегче стало. А вот когда некоторые попытались и лопатки скинуть – тут же пресек. Очень им это пригодилось потом. Да и, собственно, спаслись в последний раз только из-за взводного, мелкую лощинку заметившего. Семенов уже стал опытным пехотинцем, сейчас уже понимал, что маленький холмик, бугорок, ямка – спасительней иного блиндажа бывают. Неопытный и не заметит, и погибнет зазря, а опытный – выживет. Из-за неприметных вроде мелочей. В том и разница…

Клоун пестрым пятном маячил впереди, пыхтел. Ясно, горожанин – по лесу прет, как танк, только треск стоит. Никакого соображения, что лес шума не любит. И пятки розовые, гладенькие – не ходил босичком-то. Обувка у него несуразная… да и одежка… Много чего диковинного видел, пока отступали, Семенов, но вот такого – ни разу. Странный клоун донельзя. А вроде и не немец – от связника немецкого на тарахтелке послушно укрылся. И таращился, полуоткрыв рот, как фриц обручальное колечко с покойницы-беженки тянул. Но без страха таращился. С удивлением. Тоже непонятно. Про таких чудиков мамка говорила: «С луны свалился!» Какой-то он невсамделишный. И тапок его порванный, который Семенов хозяйственно, по крестьянской своей привычке, подобрал, тоже странный – легкий, из какого-то материала непонятного. Нет, оно, конечно, цивилизация и всякая такая штука… Вон когда в деревне в первый раз аэроплан увидали, так перепугались все и кинулись кто куда, дядька Евсей вообще в колодец прыгнул, а сам Семенов по малолетству стоял посреди дороги и выл в голос, пока его ребята постарше под телегу не утянули… Так что всякое бывает… Тут Семенов покрутил в смущении головой, потому как вспомнил еще и срамное: когда в школе учились, Зинухе отец из города какие-то «трусы» привез, и он с приятелем лазил под парту, чтоб посмотреть, что это такое. И не он один – остальные, и мальцы и девчонки, тоже Зинухе под юбку лазили смотреть, на диковину такую. А сейчас его трусами не удивишь. Учитель тогда шибко рассердился, урок ему Зинухины трусы сорвали. Он-то понять не мог, что такого диковинного в не виданных раньше в деревне трусах: думал, что-то неприличное происходит. Можно подумать, что деревенские не знают, что у девчонок под юбками. Еще как знают. А трусы – те да, невидаль была невиданная.

Зорька напомнила, что она тут и не грех бы ее выдоить как следует. Надо, кто ж спорит, только некуда. Потерпи, родимая. Скоро явимся – а там четыре голодных рта, вот тогда все и сделаю… На всех молока хватит. И с коровой-то в виде обоза жить легче будет – на молоке можно долго продержаться, а бензина корове не надо, травы хватит. С этим теперь проще. А вот что с клоуном делать? Ввязываться в разговор с этим городским Семенов не рвался, ему и Петрова хватало с избытком. На язык-то горожане востры, куда там. И словечки всякие отпускают непонятные. Ломай потом себе голову. Вот сейчас – пока в руках у Семенова винтовка, все хорошо. А начнется разговор – глядишь, и стушеваться придется.

И точно: как наконец добрались всей честной компанией до неприметно разбитого в лесу пристанища, так карауливший Петров сразу и выдал, заблажив скороговоркой на манер ярмарочного зазывалы:

– Разыгрывается лотерея: пистоль Бармалея, что с Апраксиной галереи, воловий хвост и два филея! Пять коз да мусору воз! Тулуп на рыбьем меху, воротник моржовый, а обклад ежовый, да вокруг всех прорех понашит кошачий мех! Разные макароны, из которых вьют гнезда вороны! Часы из чугуна, одна стрелка видна, два вершка до трех часов! Серьги золотые, на заводе из меди литые, без всякого подмесу десяти пудов весу!

И тут же добавил почти нормальным голосом:

– Дамы и мадемуазели! На ар-р-рене нашего цирка несравненный мсье Семенноу с его дрессированными гиппопотамами, только у нас и только один раз, проездом из Буэнос-Айреса в Урюпинск. Прошу любить и жаловать!

И совсем нормальным голосом спросил:

– Это что за балаган такой?

Семенов, как всегда, чуточку растерялся от такого напора и только и сумел, что укоризненно посмотрел на балабола. Тот ответил неулыбчивым взглядом и чуток кивнул в сторону, где под навесиком из еловых лап лежал пластом раненый взводный. Раненый даже не пошевелился: то ли опять сознания лишился, то ли наконец задремал после тяжко прошедшей холодной и сырой ночи. Дескать, не для тебя, Семенов, венчальный звон, это я взводному показываю, что у нас дух бодр, разум светел и перспективы ясны. А по выражению физиономии сослуживца Семенов с огорчением понял, что взводный совсем плох. И это сильно огорчило, потому как без командира будет трудно, командир-то всегда знал, что и как делать. Как батя в семье. И без бати им будет паршиво.

– Такой вот балаган, – сухо ответил Семенов и спросил у балабола: – Молоко пить будешь?

– А то ж! – без обычных своих подковырок сразу согласился Петров. Потом вопросительно глянул, намекнув – не лучше ли командиру первую чарку, то есть каску?

Семенов помотал головой. Раненому лучше тепленького; как ребята каску опорожнят, так он свеженького надоит, полезнее оно. Не чинясь, Петров приложился к краю каски и зачмокал. Хорошо приложился, от души. Потом передал ополовиненную посудину сидящему под елкой третьему бойцу. Тот кивнул, в несколько длинных глотков добил остаток. Семенов, хмуро посмотрев на переминавшегося с ноги на ногу Леху, молча подставил пустую каску аккурат под разбухшее вымя и ловко стал выдаивать из крупных розовых сосков цвиркавшее струйками молоко. Сноровисто это у него получалось, привычно. Потому и подумать удалось – сначала он командира молочком попоит, потом совета спросит – что дальше-то делать. Заодно и с клоуном можно будет решить, что да как. От принятого решения стало легче на сердце. Семенов не любил неопределенности.

Взводный не спал, лежал тихо, с открытыми глазами. С тоской убедился Семенов, что совсем Уланов сдал, совсем все плохо.

– Вот, товарищ лейтенант, молочка раздобыл, попейте! – совсем не по-уставному и немного от этого робея, сказал Семенов, аккуратно становясь на коленки рядом с раненым. Петров пристроился с другой стороны – лейтенант уже сам голову поднять не мог; уже вчера не мог.

– Что там? – очень тихо спросил умирающий.

– Все то же, товарищ лейтенант: немцы по дороге шпарят, в деревне кур и поросят жарят, а я вот коровой разжился, теперь с голоду не помрем. И вот еще клоуна подобрал, – вспомнил о чудике рядовой.





Менеджер Леха




Поганая чертовщина продолжилась и дальше, не становясь от этого менее поганой. Чувствуя себя почти коровой, Леха, так же как и шедшая за ним пятнистая животина, покорно шел по лесу, пока не уперлась вся компания в злобноглазого чувака – одетого точно так же, как и дикий реконструктор за спиной и с такой же пушкой в руках. Только у этого морда была еще противнее, потому что видно было, что чувак откровенно недобрый – Леха отлично умел угадывать характер людей по выражению физиономии.

«Скорпион по знаку, скорее всего», – мелькнуло в голове.

Чувак вдруг понес какую-то невиданную пургу, причем Леха сначала даже не врубился, что за фигню плетет этот оглоед. Но этот словесный понос явно предназначался не для Лехи, его этот чувак как бы игнорировал, а вот шедший сзади реконструктор как-то застеснялся. Оробел, что ли? Леха совсем запутался, особенно когда увидел, что на небольшой полянке сделан навес из веток и еловых лап, под ним на такой же подстилке пластом лежит тщедушный человечек со странным цветом лица и рука у него, торчавшая из рукава – тоже какая-то восковая, неживая. Вместо спального мешка лежащий был укрыт серым пальто. Леха было подумал, что это манекен или там реквизит, но рука вдруг слабо пошевелилась. Оба реконструктора между тем направились к навесу, забрав у оторопелого Лехи уже отмотавшую ему руки своей тяжестью каску. Злобный присосался к краю этой громоздкой и нелепой чаши и пил от души – так сотрудники офиса глыкают воду из кулера в понедельник. Потом протянул каску в сторону, и Леха вздрогнул – оказывается, под елкой сидел неподвижно еще такой же реконструктор, только морда у него была как у гастарбайтера. Таджик, наверное. Но тоже с пушкой, только какой-то коротенькой.

– Жанаев, держи, – сказал злобный.

Азиат с явным удовольствием дохлебал до донца, и приведший Леху мутный тип взялся тут же доить корову с таким уверенным видом, словно всю жизнь этим занимался. Леха, видя, что на него внимания не обращают, осторожно сел на траву. Ему ничего не сказали, но вся троица глянула, что это он там шевелится. Леха почувствовал себя еще неуютнее.

Дояр со злобным тем временем отправились под навес. И через пару минут замахали оттуда руками, явно приглашая… Хотя, судя по их загорелым физиономиям, – не приглашая, а требуя. Леха на ватных ногах побрел под навес. Если б еще не похмелье и башка бы не трещала так… Мысли и так путались ворохом. Леха чувствовал себя совершенно по-идиотски, слишком все было нелепым и странным, не подлежавшим никакому реальному и четкому объяснению. Маньяки, террористы, трупы на дороге… Реконструкторы… Дурь свинячья и чушь собачья…

Человек под навесом манекеном не был. Живым его тоже можно было назвать с натяжкой – маленький, тощий, с ввалившимися глазами на обтянутом зеленоватой кожей лице, он скорее напомнил подошедшему менеджеру лича из старой компьютерной игрушки, в которую Леха рубился года три назад. Только глаза были обычные, человеческие, а не горели мертвенным зеленым огоньком. Но, пожалуй, только глаза и были живыми – даже волосики казались плохо приклеенными к голове. Да и не было у лича потеков молока из уголков рта, как у этого лежавшего. Леха отстраненно заметил, что стоявший рядом на коленках злобный нерешительно мнет в руке относительно белую тряпочку, видимо не решаясь обтереть с лица лежавшего это нелепое молоко.

– Кто вы? – тихо прошелестел лежащий.

И было видно, что ему трудно было даже это выговорить. Леха вспомнил, что называть себя и свое место работы по требованиям террористов рекомендовано, и теперь уже нормально отрапортовался – фамилией, именем, отчеством, и даже назвал свое место работы. И сильно удивился странному удивлению всех троих.

– Вы англичанин? – спросил лежащий.

– Нет, русский, – в свою очередь удивился Леха. Ему казалось, что он понимает что-то, но это понимание было настолько невероятным, что не понималось почему-то полностью, и потому не понимал Леха ни черта.

– Тогда что вы здесь делаете, раз работаете в английском учреждении?

– У нас тут был тренаж, ну то есть – тим-билдинг типовой, а фирма – московская. Я потерялся, а вот он меня захватил, – кивнул растерянно Леха на дояра.

– Тренаж? То есть тренировка? И как вы сюда попали? – чуточку громче спросил не вполне лич.

– На автобусе арендованном привезли. Тут не только у нас тим-билдинг был, тут много фирм, лагерь известный, с хорошим имиджем…

Тут Леха подумал, что не ровен час – попрутся эти странные типы в лагерь и устроят там погром, как на дороге, и потому торопливо добавил:

– Официальный лагерь, полиция охраняет.

– И давно у вас тут лагерь? – уточнил лежащий.

– Давно уже, года три точно. До этого вроде в Египте проходили, но там беспорядки.

– Ваше воинское звание?

– Я невоеннообязанный. По состоянию здоровья, – пояснил Леха.

Злобный и дояр помалкивали, напоминая при этом сторожевых собак, смотрели с каждой фразой все более недобро, и Леха аж вспотел, понимая, что от этого странного полумертвеца сейчас зависит его судьба. Так он потел только на собеседованиях с менеджерами по рекрутингу. С чего это вдруг эта публика так ощетинилась? Ну лагерь, ну тим-билдинг. Не запрещено по законам ни Украины, ни Белоруссии, между прочим. Точно, партизаны из анекдота. И с чего им спрашивать про воинское звание? Хрен им, а не воинское звание, военный билет у Лехи есть, а звания нет. И это его вполне устраивает. Цепляются, бывает, полиционеры в метро, призывников когда ловят – весной и осенью, но не зря Леха билет добывал: дороговато встало, но стоило того.





Боец Семенов




Если взводный и выпил пару глотков, то хорошо. Не получалось у него уже глотать толком. Петров вытянул свой носовой платок, но так и не осмелился вытереть Уланову лицо. А вот при упоминании клоуна раненый как-то встрепенулся и, когда тот нерешительно подошел поближе, словно бы даже стал бодрее. Дальше пошло непонятное – клоун оказался русским, но признался, что работает на англичан. Семенов политзанятия посещал, был отличником боевой и политической, так что точно знал, что Египет – английская колония. Ну а с англичанами Семенову все было ясно – не зря в руководствах по рукопашке и стрельбе и на мишенях были изображены именно английские солдаперы. И потому Семенов незаметно подобрался, устроился поудобнее, чтоб если что – вдеть этому шпиону прикладом. До чего обнаглели – даже прямо признается, что у них тут лагерь для тренировок. Правда, война сейчас с немцами, но англичане те еще гады. Ничего хорошего от англичан Семенов не ждал, да и сосед в деревне, дядя Миша, не раз рассказывал, как во время интервенции попал под химический обстрел именно англичан, накрыло тогда ядовитым облаком товарищей, а ему повезло – не наглотался, выжил.

Вот Петров – тот удивился чему-то. Но с Петровым всегда все наперекосяк. Умничает много, когда не надо, горожанин. За это его старшина роты Карнач и жучил все время. Поделом. И все-таки Семенов и сам не понимал – почему английский шпион сам признается во всем, почему так одет, почему так обут. Может, в Египте такая одежка и принята, но вроде как нет – там пустыня, бедуины, солнце жарит, сгорел бы в такой одежонке этот шпион. Ничего, Уланов мужик башковитый, сейчас этого клоуна расколет. За то коротенькое время, пока Семенов находился под командой взводного, толковость командира самое малое трижды спасала бойцу жизнь, и Семенов это отлично помнил. И при первом авианалете, и с мотоциклистами, и тогда, когда по лощинке ноги уносили… Впрочем, вспоминать особо не стоило: отвлечешься, начнешь ртом ворон ловить – а мало ли что клоун учудит… В кино Семенов видел: шпионы – они коварные. Этот, наверное, тоже специально таким дураком вырядился, обыскать его надо было… отвлекся на корову и молоко, забыл обязанности. А ведь знал отлично – даже у советского красноармейца, всего-навсего попавшего на гауптвахту, забирают все, чем он может себе или другим вред нанести сгоряча. А этот-то клоун совсем не боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Сейчас выхватит нож или пистолет – пока тут с винтовкой развернешься, он всех и положит. Семенов сильно огорчился своей оплошности и решил ее исправить по возможности быстро. Он поднялся, зашел за спину клоуну и встал поудобнее, чтобы любое движение этого шпиона предугадать, половчее перехватил винтовку и уже после этого сказал:

– Товарищ лейтенант, я его пока конвоировал – не было возможности обыскать. А сейчас самое время – разрешите? Петров его мигом проверит!

Уланов только моргнул – и Петров, нимало не чинясь, тут же сунул свой носовой платок обратно в карман и обхлопал одежонку клоуна, благо одежонки той было – всего ничего. И не зря охлопал – из единственного кармана в труселях клоуна Петров ловко вывернул черную коробочку, отчего шпион было дернулся. Но тут же затих, почувствовав спиной кончик штыка.

Петров недоуменно покрутил коробочку в руках, потом показал ее раненому.

Семенов сначала подумал, что это портсигар, но размеры не те. Но хорошо, что не пистолет.

– Что это? – спросил Уланов. Он своих эмоций никак не выдал. Возможно, просто сил на них не было.

– Айфон, – ответил клоун так, словно все тут находившиеся должны были отлично понимать, что это такое.

– И для чего это? – еще больше удивил клоуна своим вопросом Уланов.

– Смартфон. Ну то есть то же, что и коммуникатор, – растерянно ответил явно растерявшийся клоун. И пояснил еще непонятнее: – Мобила такая с функциями компьютера.

– Для чего это? – совсем удивил клоуна простым вопросом, который вертелся и у Семенова на языке, взводный.

Петров, судя по всему, тоже готов был спросить про это же. Клоун, явно растерянный, обвел всех глазами и жалобно спросил:

– Прикалываетесь, да?

– Отвечай! Не дури! – И Семенов чуток сильнее нажал кончиком штыка в пухлую спинку.

– Да для связи же. Позвонить кому, эсэмэснуть, еще чего. Да вы что – никогда мобил не видали? – разволновался допрашиваемый шпион.

– Это что – телефон, что ли, такой? – переспросил Петров, забыв даже уставные нормы.

– Ну да! – ответил клоун и шпион по имени Леха, поражаясь все сильнее и сильнее.

– И работает? А провода где? – насел на него Петров.

– С кем вы можете связаться? – тихо спросил взводный, и Петров заткнулся.

– Ни с кем. Тут «Вне зоны действия сети», – почему-то поник клоун.





Менеджер Леха




– Откуда у вас такая техника? – прошелестел раненый. Говорил он так тихо, что приходилось напрягать слух.

– Купил, – удивился Леха.

Почему-то ему совсем не к месту вспомнилось, как у старшего менеджера Гоши украли свежекупленную в кредит «мазду» прямо от подъезда, и Гоша сгоряча рассказал на работе, что когда вышел из дома и не увидел «мазды», то сначала передумал в считаные секунды кучу версий – от «на ручник забыл поставить» до «не у этого подъезда оставил» – и только когда обошел на всякий случай по периметру весь дом, понял, что куда все проще – угнали. Хотя вообще-то эта простая мысль должна была прийти в голову самой первой, но так как она была самой неприятной, то мозг услужливо загнал ее в дальний угол, выдавая более благостные.

Леха чуял, что и у него тоже что-то «украли», но вот сообразить, что именно, – пока никак не выходило. К слову, в этом сильно мешало давление в спину острого жала штыка и злобная морда второго реконструктора совсем рядом.

– Покажите, как работает, – велел так же тихо раненый.

Смотреть на него Леха попугивался, вблизи он таких страшных лиц – без кровинки, восковых – не видал. Неприятно на это было смотреть, очень уж напоминало лица с обсохшими ртами у тех трупов на дороге.

– Вот там нажать, – засуетился Леха.

Злобноглазый нажал корявым пальцем, причем так, что ясно стало – он грубиян и неотесанный гопник, а с деликатной техникой не встречался. Такие, как он, таскают допотопные дубовые «Нокия 33».

Банальное включение айфона неожиданно поразило всех троих реконструкторов. Еще больше – когда Леха, чуточку все же отстранившись от штыка, показал, как управлять появившимися на экране иконками. Пару минут все смотрели за мельтешением цветных картинок – и тут смартфон взял и сообщил, что зарядка у него кончилась.

Умирающий неожиданно как-то приободрился и спросил так, словно увидел что-то очень важное для себя:

– Год вашего рождения?

Леха, не чинясь, назвал свои анкетные данные.

У раненого как-то засветились глаза, он словно ожил, пошевелил рукой и с запинкой спросил:

– Вы… вы – из нашего будущего?

Вопрос был дурацкий, нелепый, но Леха чуть не застонал от досады. Весь сюрреализм сегодняшнего невероятного дня перевернулся, и все стало на место, тем более ведь и в кино видел, как четверо идиотов попали в прошлое. И ведь все было на виду, но с похмелухи – да и оттого еще, что этого банально не могло быть – сам себе напридумывал реконструкторов каких-то. Какие на фиг реконструкторы – одежка на этих сидит привычно, обмята, оружие держат хватко… И оружие… Какие там террористы с винтовками – у террористов «калаши»… Нет, все-таки сразу вот так поверить в происшедшее Леха не мог. И ответно задал не менее идиотский вопрос:

– Так это что – война сейчас с немцами, да?

Прозвучало жалобно, как щенячье поскуливание. Матернулся негромко злобноглазый, помотал башкой. Взводный, видимо, пропустил это мимо ушей, он о чем-то думал, полуприкрыв глаза, и только стоящий сзади дояр, хмыкнув, ответил:

– А то ты сам не видел!

– Вы умеете лечить? – вдруг спросил раненый.

– В смысле? – не понял Леха.

«Лечить» у него получалось очень неплохо, он умел собеседнику так заморочить голову – любо-дорого, только ведь эта способность вряд ли сейчас могла заинтересовать лежавшего пластом перед ним человека. Впарить покупателю ненужную ему вещь или заморочить начальству голову, чтобы удрать в пятницу с работы пораньше, вряд ли было сейчас нужно… Тут до Лехи дошло, что, видимо, раненый имеет в виду другое значение этого слова.

– Нет, я не медик…

– А на вашей машине времени нет аптечки?

– Какой машине? – оторопел Леха. Потом вспомнил американский фильм, где у главного героя была такая штука странного вида, которая его и перемещала по времени, потом еще пару американских же фильмов и с сожалением сказал: – Нет у меня машины, я не знаю сам, как сюда попал…

Раненый промолчал, только как-то сразу угас. Потом прошелестел:

– Немцев мы… разгромим?

– Разгромим… Девятого мая – праздник Победы, – припомнил недавнюю корпоративную пьянку Леха.

– Ясно… Петров, отведи его в сторонку, покарауль, – велел раненый.

– Пошли! – приказал злобный и поднялся на ноги, но винтовку взял на ремень, повесив на плечо. А не так, как раньше, на изготовку.

Леха не стал спорить, тоже встал и отошел к елке, где статуэткой Будды сидел азиат.





Боец Семенов




– То-то я и смотрю, что он чудик какой-то. Получается, наши внуки такими клоунами бегать будут? – спросил Семенов просто ради того, чтобы что-то сказать, больно уж тишина тягостная была.

Уланов на глазах умирал, последняя вспышка жизни, когда у взводного появилась, видно, надежда, что этот никудышник чем-то сможет помочь, погасла. И поэтому на душе у бойца было паршиво.

– Значит, так, Семенов, – начал взводный, собравшись с силами, – этого балбеса надо доставить к нашим. Чтобы все, что можно, узнали. Мне сейчас – никак. А он, может, что полезное сообщит. Считаю, что он и впрямь оттуда. Из будущего. Потому хоть что-то нужное, может, и скажет. Только спрашивать надо долго и умно, мне не… Не смогу… Это на тебе. Ты отвечаешь.

Уланов перевел дух и продолжил:

– Сапоги и часы у меня возьмете… не возражай, спорить не о чем… Приказ. Если что – на хлеб поменять… И этого переоденьте… Все, прощайте…

И совершенно выдохшийся взводный закрыл глаза.

Семенов продолжал сидеть. Не то чтобы надеялся на что, надеяться было не на что. Просто сидел. Видно было, что недолго уже ждать. Раненый стал каким-то плоским, совсем маленьким, дыхание из частого и неглубокого стало каким-то странным: редкие вдохи, вроде как глубокие, но какие-то неправильные, судорожные.

– Может, еще полегчает? – безнадежно понадеялся Семенов, внутренне понимая, что нет, это все. Конец взводному. И продолжал сидеть.

Момент, когда взводный отошел, Семенов не засек. Просто отвлекся – у раненого слезинка поползла из закрытого глаза, и пока боец за ней наблюдал – взводный перестал дышать: тихо, незаметно. Не вздохнул в очередной раз. Только нос еще больше заострился. Семенов посидел еще немного, собрался с мыслями, тяжело встал, подтянул шинель, которой был накрыт взводный, на мертвое лицо. Подошел к сидевшим неподалеку.

– Умер? – как-то утвердительно спросил Петров. На этот раз серьезно спросил, без шуточек своих дурацких, и слово сказал человеческое – не «коньки отбросил», или там «дуба нарезал», или «окочурился», как он говаривал раньше про других покойных.

– Умер, – просто ответил Семенов.

– А тебе чего сказал? – уточнил Петров.

– Часы велел взять и сапоги. На хлеб поменять, если что.

– Понятно… А с этим как? – кивнул Петров на очумевшего Леху.

– К нашим велено доставить, в целости и сохранности. И переодеть, чтоб внимания не привлекал.

– Легко сказать. И наши тут рядом и промтовары на каждом шагу… – проворчал Петров.

– Ладно тебе. Что-нибудь придумаем. Сначала Уланова похоронить надо.

Петров кивнул. Его саперная лопатка осталась рядом с вещмешком у стрелковой ячейки, но Семенов свою уволок, да и у Жанаева сохранился миномет-лопата, так что выкопать могилу для командира было просто. Сменяясь, вырыли в рыхлой лесной почве соразмерную с маленьким лейтенантом могилу, аккуратную, уважительную. Постояли, помолчали. Потом Семенов деловито снял с уже холодной руки тикающие часы – тяжелые, увесистые, с откидной решеткой вместо стекла, чтоб в темноте можно было на ощупь, потрогав стрелки, понять, сколько времени. Стянул хромовые сапоги, такие маленькие, что впору было женщине носить. Еще остались от командира в наследство фуражка, ранец с личными вещами и кожаная планшетка. Да еще устный приказ этого чудика пасти и охранять. Пока не подвернется грамотный человек, который, может, что полезное и узнает. Сам Семенов сильно сомневался в этом, больно уж видок у клоуна был нелепый. Артист, наверное.

Петров стал было класть на дно могилы свою шинель, но Семенов его остановил: наломали и нарезали ножиком еловых лап и березовых веток, хорошую подстилку сделали, как для живого постарались. Аккуратно уложили на ветки легкое тело, накрыли лицо фуражкой. Все-таки получалось как-то нехорошо, не такой человек был Уланов, чтоб его хоронить, как по старому проклятию, где ни дна ни покрышки желают, но гроб в лесу взять было негде, а шинель нужна была живым – ночи уже холодные. На покрышку пустил Семенов свою шинельку, рваную до безобразия. Да и то под укоризненным взглядом Петрова рукава от нее оторвал. Ну городскому не понять, а из рукавов решил Семенов сделать чуни для клоуна. Лапти лучше было бы сплести, дело в общем недолгое, только вот лип рядом Семенов не видал, лыко драть не с чего, а из бересты плести сложнее, да и тот же кочедык сначала вырезать надо, колодку какую-никакую сделать. Не до того.

Бросили по горстке земли в могилу и засыпали ее, сделав аккуратную насыпь. Обхлопали лопатками, подумали, как отметить. Обстругали две палочки, связали нитками, и самодельный крест воткнули, как положено. По военному времени, да еще и в окружении, не так уж и плохо получилось.

Вещичек у командира оказалось совсем мизер – белье ушло раньше на перевязки, жратвы, разумеется, не было, нашлись старенький свитер, наставление по стрелковому делу, полурастрепанный устав, несколько карандашей, тетрадка с разными хоззаписями без половины страниц и полупустой кисет. Самое ценное кроме кисета – еще ножик складной, острый, старенький, но ухоженный и наточенный. На самом дне ранца нашлись еще плащ-палатка и противоипритная накидка из промасленной бумаги. Жаль, раньше не отыскались – шалашик для раненого был бы уютнее. Еще в кармашке ранца были початый «мерзавчик» с водкой и завернутая в вафельное полотенце бритва «Золинген».

Теперь надо было решать – куда и как двигаться дальше. Поделили вещи: ранец забрал себе Петров, плащ-палатку навернули на Леху, чтобы не так мерз и не отсвечивал в лесу дикими расцветками своей одежонки, карандаши и тетрадку вместе с сапогами и часами прибрал хозяйственный Семенов – он в этой маленькой группке был вроде как старшиной, а планшетку взял себе Жанаев, ранее забравший и карабин умирающего. До того был он вооружен тридцатисемимиллиметровым минометом-лопатой, чудом какого-то умника-конструктора, и в бою весь носимый на себе запас мин выпулил, оставшись практически безоружным. Потому, когда стало ясно, что взводный уже свой карабин в руки не возьмет, Жанаев коротышку легонькую забрал себе. На кой черт ему еще и планшетка – никто спрашивать не стал, потому что внимание отвлек этот самый клоун из будущего – неожиданно его начала колотить крупная дрожь и он сел, где стоял.

Петров в очередной раз удивил Семенова, неожиданно дружелюбно накинув на плечи трясущегося в колотуне Лехи свою шинелку и начав успокаивать клоуна, говоря вразумительным голосом и довольно убедительно всякие подходящие утешения. Выглядело это так, будто Петров – дока в этих делах. И, пожалуй, Семенов не стал бы вмешиваться, если б не видал своими глазами совсем недавно, как покойный ныне Уланов действовал в такой же ситуации. Авторитет умершего взводного для бойца был незыблем, потому он решительно отстранил своего товарища, удивленно посмотревшего на него снизу, рывком вздернул Леху за плечи так, что тот поневоле встал стоймя, и затряс страдальца как грушу, одновременно свирепо и громко спрашивая:

– Можешь трястись сильнее? Ты меня слышишь? Ты меня понимаешь?

И Петров и Жанаев оторопело таращились на Семенова. У Жанаева даже самосад посыпался из недозаклеенной самокрутки. Леха попытался было отвечать, но от тряски у него аж зубы лязгали. Наконец он злобно отпихнул вцепившегося в него Семенова и толкнул его в грудь.

Боец не обратил на это внимания, а приказал горемыке приседать. Теперь уже трое таращились с удивлением, но тем не менее Леха приседать начал. «Плохо приседает, – отметил про себя Семенов, – старшина Карнач такие приседы в зачет бы не посчитал», – но все-таки приседал.

Первое обалдение прошло, Жанаев суетливо и бережно стал подбирать рассыпавшиеся табачные крошки, Петров закрыл полуоткрытый от удивления рот, а Семенов, тоном учителя растолковывал приседающему и одновременно дрожащему Лехе, а заодно и своим приятелям свои действия:

– Когда человек волнуется, у него в кровь такое вещество попадает – орденалин! И если человек вот так задрожал, то надо, чтобы он дрожал сильнее и вообще работал мышцой…

– Какой мышцой? – удивился Петров.

– Ну всей, какая есть, – гордо ответил знаток человеческой физиологии Семенов.

– Ишь ты… Вумный як вутка. Только не летаешь, – буркнул Петров.

– Это мне Уланов рассказал, – заткнул сослуживцу фонтан Семенов.

Против авторитета покойного взводного Петров возникать не стал: сидел, помалкивал.

– Так вот ты, Леха, должен приседать, пока дрожь не кончится. Тогда, значит, орденалин в тебе кончится, и мы тебя спать уложим, а я тебе еще и водки дам пару граммулек. Только ты уж соберись – идти далеко надо будет, пока к своим выйдем.

– Адреналин, – пропыхтел наконец первое слово приседающий.

– Вот, Петров, а ты мне не верил! – укорил сидящего бойца Семенов.

– А если б спать сразу уложили? – все-таки огрызнулся Петров.

– А тогда у него могло бы сердце остановиться, и он бы помер. Уланов говорил, что у них так еще в Империалистическую солдатик один помре. Тоже после боя его заколотило, его уложили, шинелками накрыли – а он потом и не проснулся. Вот фершал им и растолковал, что да как. А я видел, как сам Уланов тетку на станции успокаивал – ее тоже колотун тряс. Он мне тогда все и растолковал как есть, – гордо закончил Семенов.

Крыть Петрову было нечем, да и Леха трясся уже куда тише. Наконец эта пляска святого Витта с приседаниями кончилась, и обессиленный гость из будущего сел на траву.

– Водки выпьешь? – спросил Семенов, с неохотой доставая «мерзавчик».

– Молока лучше… – пролепетал голодный и обессиленный Леха.

– Молока – это мы мигом, – отозвался Семенов и кивнул Петрову.

Тот передал каску с надоем и поддержал ее, пока Леха пил. Сам бы клоун ее точно сейчас уронил – ручонки-то и так не сильно шибкие у него, да еще и ослабел. Потом Леху совсем развезло, ему помогли добраться до лежбища Семенова, где потомок свернулся клубочком и вырубился.

– И что теперь делать будем? – задал в воздух вопрос Петров.

– Я буду чуни для этого дурня шить. Потом двинем на восток к своим. Лучше по лесу, на дорогах германцы сигают. Найдем кого старше званием – сдадим ему этого корешка, пусть разбираются.

– Может, сами поспрашиваем? Вдруг чего полезного расскажет? – не утерпел любопытный Петров.

– Вот сомневаюсь я сильно, – проворчал Семенов, поглядывая на похрапывающего уже Леху. Блестящий исход лечения как-то сразу задвинул Петрова на задний план, и Семенов уже и держался по-другому, уверенно. Не так уж Петров и страшен, в конце-то концов, разве что язык хорошо подвешен.

– Думаешь, что без толку? Не знает ничего полезного?

– И это тоже. Опять же – а вдруг он что расскажет, что нам знать не положено? И будем мы потом все в этом самом. По уши, – рассудительно заметил Семенов.

– Тогда надо, чтобы он к немцам не попал. Что скажешь, Жанаев? – спросил горожанин неподвижно сидящего сослуживца.

Азиат кивнул.

– Ну нам тоже к немцам попадать не стоит. Лучше все-таки к своим.

– Что, так с коровой и пойдем? – перевел разговор на другую тему Петров.

– Чем плохо? Бензина корове не надо, спать теплее, жить сытнее, – вполне серьезно ответил Семенов. Он точно знал, что без коровы в хозяйстве – совсем никак. Ни молока для еды, ни навоза для поля. А тут – хорошая такая корова, справная. Не бросать же! Хотя конечно, к своим ее вряд ли вывести удастся – грохот боя уже не был слышен, да и немцы, которых он видел недавно, вели себя совершенно беспечно, по-тыловому.

– Только идет медленно, как черепаха, – уел крестьянина горожанин.

– Да знаю я. Но вот пока харчом каким не разживемся – только на Зорьку и надежда. От тебя-то, Петров, толку – как от козла молока. Даже мышей ловить не умеешь. Я тебя даже домашним котом бы не признал, только языком ехидничать ты горазд! – совершенно неожиданно даже для себя выдал тираду Семенов.

– Я токарь, мне мышей без надобности ловить. А надо будет – я мышеловку сделаю, на что у тебя ни соображения, ни смекалки не хватит, – мрачно возразил Петров.

– Ладно, буду шить чуни, – миролюбиво отказался от перепалки Семенов, забрал рукава от шинели, тапки Лехи и вытребовал у сослуживцев их запас ниток.

У каждого было с собой по три иголки с нитками – одна с белой для подшивки воротничка, одна с черной – для всякого и одна с зеленой – обмундирование зашить. Если порвешь что. Только вот у Семенова с Жанаевым иголки были воткнуты за клапан пилотки, а легкомысленный Петров, кряхтя, выудил из пистон-кармана смертный свой медальончик, как назывался эбонитовый пенальчик с откручивающейся крышечкой – у горожанина в нем вместо свернутой в трубочку записки с его данными лежали как раз иголки. Семенов не замедлил укоризненно на Петрова посмотреть, на что тот хитро подмигнул. Ну да, было такое поверье, что если заполнишь эту записку – так и убьют сразу. Потому Семенов записку не заполнил, так бумажка пустой и лежала, а Жанаев, заядлый курильщик, таскал вообще пустой медальон, бумажку на самокрутки пустив.

Ниток было мало, приходилось проявлять солдатскую смекалку. В итоге получилось такое, что наблюдавший за процессом Петров выразил уверенность, что дрыхнувший без задних ног гость точно свихнется, как только увидит свою «обувку». Семенов спорить не стал, чуни и впрямь получились страховидные. Но зато в них можно было уже идти более-менее, не глядя под ноги. А что касаемо с ума сойти, так в армии на этот счет куда как просто. Да еще и во время войны.

Тут Семенов тихо про себя улыбнулся, вспомнив, когда взводный говорил, что боец и младший командир на войне ничему удивляться не должны и все воспринимать обязаны по-воински, мужественно. И подкрепил это свое высказывание старой историей – как во время войны в их полку тыловик-фельдфебель натурально свихнулся, когда вылез после пьянки из своей каптерки и увидел идущих мимо зеленых лошадей. Ну то есть он не свихнулся сразу, а решил, что допился до чертиков и терять ему нечего, потому продолжил пьянку и вот после этого окончательно вышел из строя. А лошади те и впрямь были зелеными – их покрасили маскировки ради: тогда, в начале той войны, на маскировке все свихнулись и маскировали все что можно. Получалось зачастую глупо – вот, к слову, и лошади подохли. Не перенесли покраски. Оно и понятно – лошадки-то живые, не забор какой. Семенову жаль было этих животин, погибших по чьему-то недомыслию, в этом он вполне кавалериста Уланова понимал. Вот другой пример – когда французы сделали на заводе крашеную стальную копию мертвеца немецкого, здоровенного, взбухшего от гниения прусского гренадера, валявшегося на нейтральной полосе в важном месте, – этот да, впечатлил. Стальной футляр, выдерживавший попадание винтовочной пули, французы доставили на передовую, ночью выволокли гнилой труп, а на его место установили подменку, в которой прятался тшедушный французский арткорректировщик с телефоном. И такая штука сослужила добрую службу, позволив французской артиллерии разносить все, что надо, быстро и точно – глаза-то у нее были совсем близко от целей.





Менеджер Леха




Когда Леха проснулся – все тело болело и ныло. Сон приснился дурацкий: словно он попал в прошлое, как какой-то идиот-попаданец, и его захватила в плен группа советских солдат. Да такой реальный сон, чуть ли не с запахами, логичный, связный, впору другим рассказывать. Давно такие красочные сны не снились. Все же пить не надо на ночь, это вредно. Потом такие сны снятся… Леха потянулся, скинул с себя одеяло. Широко зевнул, протер заспанные глаза – и ужаснулся. Трое солдаперов. Свежая могильная насыпь, пальто это военное вместо одеяла… Ни фига не сон. Чистый реал. Леха вздрогнул. И стало очень тоскливо, так тоскливо, что в животе забурчало.

Один из солдат – тот, что дояр, – поднялся, подошел поближе и кинул Лехе два каких-то серых кулька.

– Примерь, – сказал он.

– А это что? – опасливо посмотрел Леха на странные кули.

– Обувка тебе, чуни называются, – пояснил солдат.

Чуни оказались такой обувью, что любой дизайнер бы удавился. Гуччи с Версаче в рыданье, иначе не скажешь. Пляжные тапки были вшиты как подметки в мешки из шинельных рукавов. Шедевр неандертальской культуры! Леха осторожно сунул ноги в дырки. Озябшим ступням стало сразу теплее, что как-то примирило Леху с этим рукоделием. Или скорее рукоблудием, больно уж вид был неказистый.

– Они ж с ноги свалятся после первого же шага, – жалостливо протянул Леха.

– А мы, перед тем как идти, их обмотками примотаем – у Жанаева есть запасные, – спокойно ответил дояр, азиат все так же молча кивнул.

– А когда идти?

– Завтра с утра пораньше и двинем.

– А куда?

– К своим, куда еще. Тебя вывести надо да самим возвернуться.

– И далеко идти?

– А это ты лучше меня скажешь. Как война-то шла?

Леха тяжко задумался. Нет, он не был совсем уж тупым, помнил, под Москвой немцев остановили, но вот когда… Потом вроде Сталинград был. Берлин точно брали, Леха читал в интернете, что только в одном Берлине наши изнасиловали тысячи немок, значит, город взяли, иначе как бы немок-то трахать… Пипец какая дурь в голове крутится…

– Не помню я, – вздохнув, признался Леха.

– Вообще ничего не помнишь? – недоверчиво спросил злобный боец. Впрочем, сейчас он был скорее не злобным, а озабоченным.

– Ну кое-что помню. Немцев под Москвой разгромили, а потом в Сталинграде.

– Ничего себе, куда забрались, – присвистнул злобный.

– Это где? – проявил свою малограмотность дояр.

– Дярёвня, – передразнил того злобный, – бывший Царицын. На Волге.

– А!.. – воскликнул дояр.

– Толку нам мало, до Москвы-то… Вот если б ты знал, что тут делается или будет делаться вот прямо сейчас… – намекнул злобный.

– Ну тут партизаны будут потом. – Тут Леха вспомнил жуткий фильм, который, было дело, смотрел, скачав с торрентов. – И каратели будут деревни с жителями жечь, – закончил он.

– Ну а ты кем там работал-то? – спросил заинтересованно дояр.

– Менеджером. В офисе.

Оба красноармейца переглянулись: видно было, что не поняли.

Леха, как мог, объяснил.

– Делопроизводитель в конторе, – резюмировал злобный, несколько свысока и презрительно хмыкнув.

Леха не стал спорить зря, хотя такое определение его покоробило, больно какое-то оно было убогое. Про то, что еще и продавцом подмолачивал, почему-то говорить совсем не хотелось.

– Ну что вы на меня так смотрите, – не выдержал он, – сами небось, попади в мою шкуру, не лучше бы смотрелись.

– Это ты в смысле чего? – удивился злобный.

– Ну какая война была семьдесят лет назад? – перешел Леха в наступление.

– Империалистическая.

– Первая мировая. И она, считай, всего тридцать лет назад, – поправил его злобный.

– А до нее – турецкая была, – сказал колхозник.

– Вот. Вот и прикиньте: если б вы там оказались – что бы вы смогли полезного рассказать?

Оба бойца, не сговариваясь, почесали в затылках. Жанаев ухмыльнулся.

– Это ты нас уел, – признался злобный.

– Ну я мог бы устройство пулемета рассказать. «Мосинку» опять же, как-никак магазинная винтовка в то время была бы ко двору… – начал загибать пальцы колхозник.

– Я бы, пожалуй, по станкам мог бы поговорить. И электричество знаю. Телеграф там, телефон. Опять же все покушения на Александра Освободителя помню.

– За царя, значит, а еще комсомолец, – ехидно прищурился колхозник.

– Тот царь полезный был – вас же, балбесов, освободил! – вспыхнул злобный.

– Ну если так, то и я, может, чего полезного скажу… – заметил Леха.

– Ладно. Тогда думай, что можешь полезного рассказать. Нам пока, видно, твои рассказы толком ничего не дадут, – сделал вывод дояр.

Боец по фамилии Жанаев тем временем стал устраивать лежанку, застелив ветки плащ-палаткой. Улеглись вчетвером, накрывшись шинелями. Было тесно, неуютно и, несмотря на напяленные чуни, – холодно ногам.





Боец Семенов




Утром пришлось вставать ни свет ни заря – притулившаяся сбоку корова поднялась на ноги и ясно дала понять, что пора ее доить. Поеживаясь от холода и отчаянно зевая, Семенов подоил ее, позавтракал молоком от пуза и опять нацвиркал полную каску. Разбудил Жанаева, тот тоже приложился. Стали собираться. Петров присоединился, только гость из будущего спал как сурок. В общем, предстояло довольно хлопотное дело – во-первых, корову надо было напоить, значит, надо искать водопой с удобным подходом. Во-вторых, надо добраться незаметно до какой-либо деревушки, в которой нет немцев, и устроить обмен, чтобы избавиться от коровы и запастись жратвой. Конечно, с такой коровой расставаться было жаль, но животина эта не вьючная, не беговая, ходит медленно… Да и хлеба с кашей уже сильно хотелось: молоко – это замечательно, но чуток не то для мужиков. Брюхо как барабан, а жрать все равно охота, хоть и не так резко, как без молока. Перед выходом, пользуясь тем, что жиденький туманчик стоял в лесу, – развели аккуратный незаметный костерок в ямке с поддувом – и пожарили мясо на палочках. Соли не было, посыпали пеплом. Жанаев сожрал спокойно, Петров носом крутил и почему-то вспоминал броненосец «Потемкин»[5], выразительно на Семенова поглядывая, но тот намеков не понял, потому что не до того было. Мясо, конечно, было не очень аппетитным, но в желудок улеглось весомо и плотно. Назад не попросилось. Собрали вещи, постояли у могилы командира и решительно разбудили Леху. Азиат выдал ему свои запасные обмотки, и совместными усилиями потомка обули. Видок у него был жалостный и убогий, оставленное ему мясо он понюхал брезгливо и отказался, молока зато напился вдосыт.

– Как молочко? – невинно спросил Петров, очевидно готовя очередную ехидству, но Леха простодушно признал, что такого вкусного молока давно не пил. То есть так давно, что вообще. Токарь помотал головой, но от нападок воздержался.

Глянули последний раз на полянку – не забыли ли чего – и двинулись по лесу. Семенов – как и положено человеку в лесном деле сведущему – впереди, следом Петров, корова, Жанаев с прутиком и замыкающим Леха. Через несколько часов неспешного пути наконец попался подходящий ручеек, Зорька радостно кинулась пить воду, остальные устроили привал.

Семенов поглядел на своих товарищей и решил, что стоит ему не сидеть тут, глядя, как корова пьет, а пройтись кругом, поразведывать, что да как. Предупредил бойцов, чтобы поглядывали и не дремали оба сразу, и пошел.

Нашел разъезженный проселок, но следов от шин на дороге было полно разных, а кто тут на шинах кататься может – ясно сразу. И точно, только перемахнул через дорогу – затарахтел мотор, и по дороге прокатилась странная машинка с тремя немцами – словно как корыто на колесиках. И даже весло у них было сбоку приторочено! Петров все время ехидничал на тему того, что Семенов из деревни, но машины Семенов видал разные, а такой не видал ни разу. В общем, по этой дороге идти не хотелось. Дал от греха подальше приличного кругаля в другую сторону, влез в болото какое-то, промок до пояса. Пока выжимал одежку и на скорую руку сушился на солнышке – решал, стоит ли все-таки туда лезть, потому как заметил он там нечто странное – словно бы белело что-то, причем большое, сквозь ветки пробивалось. Решил, что стоит все-таки, не бывает в лесу белого в таком размере. Выломал себе жердь – чтоб дорогу щупать перед собой – и полез снова.

Болотце оказалось неглубоким, а белым оказался парашют, зацепившийся за верхушки малахольных елок, торчащих из этого болотца. Уже представляя, что найдется на конце этих веревок, которые тянулись от опавшего шелкового купола в болотную водичку, Семенов потянул за стропы; пошло тяжело, и метрах в трех от него из воды грязным бревном высунулась лысая голова. Впрочем, нет. Не лысая, это шапка такая кожаная, гладкая. Летчики такие носят. Понятно, в общем. Семенов отпустил стропы, мертвец тихо исчез в взбаламученной воде, но теперь найти его было несложно. Оказался наш, старшина ВВС. Что особенно заинтересовало Семенова – габаритами покойник был точно как Леха. Повезло, что называется. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Натянул свою волглую от воды одежку и двинул дальше. Скоро свезло и второй раз – опять попалась дорожка, только на этот раз малоезженая, из следов – только тележные. Да и тех мало, значит, деревушка такая плюгавая, что германцам не интересно. Вот и ладушки. Все-таки подобрался поближе, поразглядывал. Все так, немцев нет, а сама деревня – смех один. Прикинул, в какой дом постучится вечером, оценил, как подобает толковому красноармейцу, пути подхода и отхода и довольный двинулся обратно…



В лагере все было по-прежнему, Зорька старательно пережевывала жвачку, Жанаев приглядывал за порядком, а вот Петров и Леха ожесточенно о чем-то спорили. Семенов сел рядом, вытянул ноги и попытался вникнуть в разговор. Но сразу понял – не понимает ни черта. «Телевизор», «компутер», «адаптор» и прочие такие же совершенно непонятные слова так и сыпались из Лехи, и Петров, к огорчению Семенова, даже вроде что-то понимал в этом. Потому как сказал словно отрезал:

– А толку? Ты знаешь, как они работают и что нужно, чтобы их сделать? Вот если тебя директором завода поставят? И чтобы они работали потом, как ты рассказывал. Изобретатель-то в Америке… Ты его оттуда в мешке привезешь?

Леха вроде как собирался что-то сказать, но закрыл рот и как-то сник. Петров махнул рукой и посмотрел на вернувшегося из разведки сослуживца.

– Как оно ваше ничего? Жрать добыл?

– Тебе бы все жрать, утроба ненасытная. Я вот нашему гостю ботинки нашел качественные и одежду справную. И деревенька неподалеку подходящая.

– Деревенских раскулачил? – усмехнулся Петров.

– Ты о чем?

– О ботинках и одежке, – продолжил лыбиться горожанин, хотя и знал, что для Семенова тема раскулачивания была неприятна.

– Там увидишь сам. Зорька напилась?

– А то! Как насос работала, не пойму, куда в нее столько влезло. По моим прикидкам, на двухсотлитровую бочку накачала.

– Не, литров пятьдесят – сто самое большее…

– Это ты серьезно? – удивился Петров.

– Конечно. Она, считай, только молока литров двадцать дает. Вот и прикинь, сколько ей воды надо.

– Плетешь! Не было у нее двадцати литров.

– Сейчас да – и некормленая, и непоеная шаталась, да еще и напугали ее. А так – двадцать точно даст. Ладно, не о том речь, пошли, нам еще топать и топать.

Собрались быстро и пошли. Семенову очень не нравилось, что потомок носом шмыгает. Не очень, видать. ночевка в лесу понравилась. Это и понятно, ночи уже холодные. Зато поэтому комаров меньше стало, а этот, из будущего, к комарикам непривычен. Видимо, там, в будущем, комаров извели на нет вообще. Совсем вплотную к болотцу Семенов решил всей компанией не идти. Остановились в полукилометре, выбрав удобную для привала полянку.

– Слушай, Семенов, надо бы насчет коровы пару моментиков обсудить, давай-ка мы к ней подойдем, – сказал Петров, поднимаясь с земли.

Недоумевая, что это вдруг такое насчет коровы зачесалось у городского, Семенов отошел к мирно жующей Зорьке. Петров встал спиной к сидящим спутникам, показал пальцем куда-то корове в ухо и сказал довольно громко:

– Значица, у этой твоей Зорьки есть такая вот вещь…

И уже тихо, шепотом почти, подмигнув со значением, продолжил:

– Этот гусь дурак дураком, нарассказывал мне тут такого, что как бы нас с тобой за цугундер не взяли, когда к своим придем. Паршиво выходит, совсем паршиво. И к немцам нельзя чтобы попал – он, конечно, балбес и ни черта толком не знает, но нельзя, чтобы он у них трепался…

– Да брось ты, нормальная корова! Ты в них ни черта не понимаешь! А туды же, умничаешь вот! – возмущенно ответил ему Семенов и, убавив голоса, спросил встревоженно: – А что он тут тебе такого нарассказывал, пока я отсутствовал?

– Долго объяснять. Если коротенько – коммунистическая партия продалась англичанам с американцами, и Советский Союз продали с потрохами. И про Сталина такого нарассказывал, что сидеть не пересидеть, если что. И хорошо еще, если сидеть только… Может, мы этого фрукта чпокнем тихо? Пользы от него куда меньше, чем вреда будет. Я таких знаю.

Семенов задумался. Поглядывая на корову. На Петрова. На Леху. Потом решительно сказал:

– Нет, не годится. Взводный ясно приказал – к нашим доставить. Понимаешь, тут такое дело – я не знаю, что он полезного сказать может. И расспрашивать его не собираюсь. Да и тебе не советую. Спросят: говорили с ним о чем-либо? А мы в ответ – никак нет. Ни о чем не говорили.

– А тебе так и поверят, держи карман шире, – хмыкнул Петров.

– Ну там видно будет. Да и просто так человека гробить, ни с того ни с сего – не дело. Может, он вообще твой правнук, – сказал колхозник.

– Фамилия у него не та, – ухмыльнулся мрачно токарь.

– А ты, может, потом дочку родил. В смысле не ты, конечно, но, в общем, и такое может быть. Или там от внучки… Пойдем пока утоплого старшину укуюшим, – предложил Семенов.

– А этот барин что? – показал глазами на выдохшегося от похода по лесу потомка Петров.

– Не стоит. Потом сам увидишь, – негромко ответил колхозник. И двинулся к болотцу.

Разделись, полезли, чертыхаясь, в холоднющую темную воду.

Когда бойцы вытащили тяжелое мокрое тело на твердый бережок, Петров осторожно плюнул в сторону и согласился:

– Да, он бы тут обрыгал все, как мой сменщик после первой получки…

– А что – отравился чем? – поинтересовался походя Семенов, прикидывая, как сподручнее будет стянуть одежку с трупа.

– «Ершом» угостился, а сам пацан еще, только после фабрично-заводского – фабзаяц, одно слово – вот и развезло… Гляди-ка – пистоль есть, – и небрезгливый Петров начал расстегивать глянцевито блестящую, набухшую водой кобуру. Семенов покосился на него, но ничего не сказал, аккуратно укладывая местами подмокшее шелковое полотно парашюта, дивясь на роскошную дорогую тонкую и легкую ткань и на отличные веревки строп. Вот в хозяйстве бы пригодилось и то и другое – и рубашки и платья отменные пошить, сносу б им не было, а уж крепкая веревка для крестьянина – первеющее дело, всегда пригодится. Семенов из дома никуда без веревки не выходил. Без веревки и ножика.

– Невезуха, – огорченно цыкнул ртом Петров и кинул пистолет в траву.

– Что такое? – спросил его Семенов.

– Гнутый. Ни взвести, ни обойму вынуть. Не пистоль, а стоп-машина. Ну да понятно. Хорошо землячка обо что-то приложило – стал как мешок с костями, вон и ноги переломаны…

Ноги у покойника и впрямь лежали так, словно в них добавилось еще несколько суставов. Но это-то еще ладно, вот то, что половина лица была снесена напрочь, и потому скалился мертвец жутковатой улыбочкой, действовало на нервы сильнее.

– Прямо как Габайдуллина распотрошило, – сказал Петров и стал расстегивать хитрые лямки от парашюта.

– Габайдуллина – взрывом, – заметил Семенов.

– Так и этот тоже под взрыв попал, наверное.

– Белье снимать не будем?

– Обойдется… правнучек… Ты б его послушал, обормота. Носки оставим?

– Оставим. А слушать… Не хочу я его слушать. Мне он полезного ничего не расскажет. А кто там наверху кого подсидел – мне это знать ни к чему. Здоровее буду.

– Ишь ты какой. Умный, – иронично-уважительно протянул токарь.

– А люди везде одинаковы. У нас так три председателя колхоза поменялись – все друг на друга в район письма писали. А сядет новый на стул председательский – на него пишут, – немного путано пояснил Семенов, но Петров все понял, кивнул.

– Интересно, каково оно – носить шелковые портянки? – спросил, помолчав, Петров.

– Не знаю, – отозвался Семенов, вспомнив, что когда бабушка рассказывала сказки, то в сказках этих цари все носили именно шелковые портянки. Для Семенова с детства это было символом сказочного богатства; впрочем, для бабушки, видно, тоже.

Петров примерился и, достав полученный по наследству ножик, стал кромсать парашют.

– Ты что, сдурел? Это же военное имущество! – испугался Семенов.

– Не боись – правнучек-то хоть и чушь всякую нес, а вот про то, что сюда мы вернемся еще не скоро – то ли через год, а может, и через три – это точно помнит. На войне и год-то много. Ты-то зачем это полотнище из болота выволок? Тут наших интендантов нет. Небось намылился на сало обменять, а? – пояснил свои действия Петров.

– А хоть бы и так, – буркнул Семенов, – ты что-то против сала имеешь?

– Ты что, никак нет, ничего против сала не имею, всегда «за», причем обеими руками, – дурашливо изобразил крайний испуг горожанин, задрав вверх обе лапы.

– Ладно тебе балаганить, нехорошо это, при покойном-то, – осуждающе заметил деревенский.

– Ему уже все равно. Как – обратно в воду спихнем? Или все же похороним?

– Похороним. Нет?

– Отчего ж не похоронить хорошего человека… Давай начинай, я подменю.

Рыть получилось недолго – вода была совсем близко, и ямка вышла неглубокой, на дне сразу стала наливаться лужица, сочилась водичка и с боков ямки. Нехорошо, конечно, что лег старшина опять в воду, но по сравнению с очень многими, погибшими в эти окаянные дни, даже это погребение выглядело почти по-человечески. Петров удивил – поднял брошенный пистолет – действительно сильно погнутый, заметно было простым глазом – и аккуратно положил мертвецу на грудь. Накрыли разбитое лицо лопухом и засыпали неизвестного парня, от которого остались только парашют, казенное обмундирование, ботинки, ремень с кобурой да горстка мокрых бумажек – пять червонцев, два билета в театр на довоенное еще воскресенье да какие-то справки, на которых все написанное размылось и было нечитаемым. На минутку Семенов задумался – ему хотелось положить кожаную шапку летную на могилу, но решил этого не делать – и шапка была нужна живым, и мертвому эта почесть была без толку. По-быстрому простирнули вещички. Старательно обнюхали. Нет, ничем не пахло, кроме болота.

И молча вернулись обратно.



Семенов деловито развесил мокрые одежки на ветках так, чтоб просохли, ботинки на колышки повесил и стал собираться для выхода в деревню. Решил сначала сходить налегке, взяв с собой только винтовку и сапоги взводного. Если все заладится, то можно потом всей артелью заявиться, с коровой вместе, там, глядишь, и переночевать по-человечески пустят, а не заладится – удирать так проще. Подумав, взял с собой сырые купюры: война войной, а деньги – они все-таки деньги.

– Тебя проводить? – спросил Петров. И пошел следом.

За прошедшее время он уже стал обстрелянным бойцом и понимал, что вдвоем идти безопаснее. Семенов мимолетно подумал, что, видно, чешется язык у Петрова, раздувает его то, что он от потомка этого нелепого услыхал, а вот Семенову совершенно не хотелось про чужие тайны слушать, тем более что тайны-то эти были опасны.

В отличие от Петрова, которому жизнь еще по хребтине не хлестала, сам Семенов успел хлебнуть лиха – семью его раскулачили аккурат в самом начале коллективизации. И все из-за деда, который неуемно хотел выбиться в купцы гильдейские, для чего ему, крестьянину, надо было скопить весьма приличную сумму денег. Ради этих денег дед всю семью поставил на уши, работали Семеновы как одержимые, начиная работу раньше всех и кончая позже. Дед еще и лавочку у себя в избе открыл и торговал всякой всячиной, благо в деревне больше лавок и лабазов не было. И потому в любое время суток в окошко стучали – и дед вскакивал продать даже и стакан семечек или полфунта леденцов с красивым названием «Ландрин».

Копеечка к копеечке копил и копил, старый скопидом, а денежки прятал в известном только ему месте. Кончилось все паршиво – когда в далеком Петербурге царя свергли, так и не ставший купцом третьей гильдии старый честолюбец свалился от удара, онемев и став параликом. Прожил после еще несколько лет, лежмя лежа. Семья по инерции работала все так же одержимо, только времена настали странные, нелепые и весь этот труд толку не давал. Одна радость, что в городах жили еще хуже. А потом пришла коллективизация, и старших Семеновых сослали, а младших соседи у себя спрятали. Семенов так и не перестал удивляться тому, что одни соседи бегали-искали по деревне его с сестричками, чтобы и детей сослали к черту на рога, а другие соседи, вишь, спрятали и помогли потом перебраться к родичам, которых раскулачивание стороной обошло. На счастье Семеновых, вскоре вышла в газетах известная статья самого Сталина про головокружение от успехов, и некоторое время спустя отец с матерью из ссылки возвернулись. Бабушка там осталась, в ссыльном поселении, потому как померла. Имущество, правда, соседушки не отдали – а в ходе раскулачивания только часть добра колхозу пошла, всякое шмотье и обувка доброхотам-соседям досталась, и некоторых из них, на мстительную радость вернувшихся Семеновых, позже тоже раскулачили.

Некоторое время пожили лишенцами, потом потихоньку все на круги своя возвратилось, а несколько лет назад в ставшей уже колхозной конюшне детишки нашли клад – сумку старого Семенова с сотенными – «катеньками», как называли взрослые царские еще, вышедшие из употребления деньги. Детишки потом долго этими деньгами играли. Устраивая магазин, где продавали друг другу всякую ерунду типа листиков лебеды, пучков травы, кучек песка и прочей такой же фигни, что в их фантазиях было всяким вкусным, сладким и горожанским. «Старый дурень лучше б золотом копил» – в сердцах сказал на эту находку очередной предколхоза. Менялись они часто, словно в какую-то странную чехарду играли. Дела у колхоза тем не менее шли уже получше, чем раньше, и как раз перед войной стало казаться, что еще немного – и совсем хорошо жить станет. Но вот грянуло – и о хорошей жизни теперь можно забыть надолго. Но то, что всегда может стать еще хуже, Семенов четко усвоил и не хотел себе неприятностей искать.

С другой стороны, взять и просто так пырнуть штыком этого свалившегося ему на голову недотепу рука просто не поднималась. Ну как деревенского дурачка обижать. Хотя слюнтяем Семенова никто бы не назвал – и до армии он совершенно спокойно резал куриц, мог и поросенка уработать вплоть до разделки, а в армии стал пулеметчиком, чем втайне гордился. Другие гордились хлебными местами типа кладовщиков или там хлеборезов, а Семенов гордился именно тем, что ему доверили сложную и серьезную машину, с которой он один был по силе, как цельный взвод. Ну может, и не взвод, но уж отделение – точно. И в тех трех боях, где от полнокровной роты остался пшик, пулемет Семенова себя показал достойно. Не задарма рота погибла, ответно кровушки тоже пустили не хило. Просто силы с той стороны перло чудовищно много. Но одно дело ловить в прицел фигурки злого, непривычного цвета, а другое – такой вот клоун, который явно маменькин сынок, бабенькин внучок. Как он тогда на дороге от трупов-то шарахался! Опять же Уланов зря бы приказ не дал…

– И вот зачем ты мне про внука сказал! – достаточно сердито буркнул идущий рядом Петров.

– А что? – удивился Семенов.

– Да ну… Как подумаю, что от меня такая слякоть заведется… так и неприятно. А шпундель этот опасен. Это он с виду такой, мля, а вот погоди – еще меня вспомнишь.

– Да брось… Ты вон раскиснуть боишься, родственные чувства ощущая. Нет? – ухмыльнулся Семенов.

– Ну и это тоже, – нехотя признал токарь.





Менеджер Леха




Насморк замучил. Тем более что поболеть должным образом – как это можно было сделать в оставшемся черт знает где будущем-прошлом, было невозможно. Не поваляться в уютной постели под пухлым одеяльцем, не шибко страдая от хвори и одновременно тихо радуясь, что не надо вставать утром и переть на работу. Какая к черту постель – от ночлега на ветках в виде матраса и с шинелью вместо одеялка ломило все кости и тупо болели все мышцы. Ни чаю с лимоном, ни теплой ванны. Мама поила горячим молоком… Ну молока-то сейчас было полно, но хоть и вкусное и теплое – а никак толку от него не получалось. И даже нос было нечем вытереть – эх, бумажные нежные салфетки, где вы? Леха всерьез страдал – от всего этого неудобья, от холодрыги ночью, от комаров днем, от диковинных «тухель», как иронично окрестил чоботы из шинельных рукавов ехидный солдат по фамилии Петров. А тут еще и сопли вожжой. И нос распух. Очень хочется все время жрать. Пельменей бы простых сюда хотя бы. Или «Доширака». Только чтоб горяченького чего, а то от молока пузо барабаном, пучит-дует. Но с этим проблемы. Жратвы нет совсем. И неизвестно, когда будет. И еще вопрос, что это будет за жратва.

Трое спутников как-то переносили все это достаточно спокойно, как дикари какие-то. Даже зловещего вида мясо сожрали, которое откуда-то приволок этот дояр-колхозник. Воняло мясо падалью так, что и опухший нос учуял. А они ничего – пожарили на костерке и без соли слопали. Ну чисто дикие люди…

Опять же очень неприятно было то, что они все время ожидали от него, от Лехи, каких-то невиданных откровений и суперзнаний. Особенно донимал злобный Петров. Леха четко чуял – этот его невзлюбил сразу. Сталинист, наверное, да еще и коммунист упертый, вероятно. То-то он так разволновался, когда Леха спроста рассказал то, что слышал о причинах распада СССР. Зря, наверное. Особенно про репрессии и про Берию со школьницами. Про это – точно зря. Не подумал. Хотел-то как лучше, тем более еще в школе учителя толковали, что Сталина все ненавидели, многие были репрессированы, СССР развалился потому, что никто не хотел из его граждан, чтобы это уродливое образование существовало дальше, все хотели свободы и благополучия с демократией.

Наоборот, думал, что это порадует ребят, ведь злодеяния прошлого оценены в будущем по заслугам. Теперь явно себе врага нажил. Еще хорошо, что догадался на их попреки спросить: а будь они на его месте и попади они сами лет на семьдесят назад – чем бы они там были полезны? Остыли эмоции, да. Но сам-то Леха понимал, что ему сказать нечего. Попытался было этому Петрову рассказать про телевизоры и компьютеры. Не получилось. Не потому, что тот не понял рассказанного – понять-то понял, да взъелся на то, что Леха не может внятно объяснить – как они делаются, эти новые девайсы. Вот прямо начиная с теории и с сырья. Силициум, Кремниевая долина – пустой звук[6]… Леха неплохо разбирался в компах, вполне мог и программу поставить и узел заменить – ну не совсем лопух. Но как вся эта байда работает? Сам Леха думал, что знает. А вот рассказать оказалось невозможно. Про космос и спутники тоже не заладилось – как только Петров стал выспрашивать, на каком топливе вся эта лабуда взлетает. И про мобилы вяло вышло. Пес его знает, как эта вся роуминговая система работает. А про фаст-фуды и бомж-пакеты Леха и сам понял, что не надо.

Теперь сам себе он задавал вопрос: а что он вообще может рассказать? Ведь ясно было сказано – его должны доставить к вышестоящему субъекту, чтоб тот разобрался. И с чем тот будет разбираться? Ну расскажет Леха, что автомат Шпагина стал легендарным оружием. Так они это и сами знают. Или что винтовка Мосина всю войну прошла. И что в этом полезного? Про тот же Сталинград Леха помнил, что там немцы конкретно попали, но было это в сорок втором или сорок третьем году – ни за что бы не смог сказать точно. Опять же – что проку? Никакого проку, как в прогнозах Павла Глобы. Виденное в кино тоже никак не годилось. Ну расскажет он, что готовили НКВД детей-камикадзе. И что с того? Или что немок насиловали всех подряд. Это никого сейчас не парит, до тех немок еще тыщи километров. Не, к тому же в кино, бывало, показывали такой лютый бред, вроде танков под парусами и бомбардировок дырявыми ложками, что даже и инет не надо было читать, чтобы усомниться. Доводилось читать несколько книжек «про войну», но тоже никак не годится. Ну там написано было, что все красноармейцы хотели сдаться немцам в плен и сдавались, как только подворачивалась возможность, – а эти трое, да и их командир сдаваться всяко не собирались, хотя немцы, конечно, оказали бы раненому помощь, и он бы, возможно, выжил. Непонятно: вроде же обычная солдатня, пехота… Были б там пограничники – еще куда ни шло.

Эх, попал бы Леха в мир «Варкрафта» – он бы себя куда как проявил бы! Скрафтить что или там подкачаться – у него вполне бы получилось, он даже одно время подрабатывал тем, что качал персов на продажу. И фармил он удачно. И на ауке барыжил ловко и уверенно. Но тут мир вовсе не тот. Куда более жуткий, простой и свирепый. Штычком-то в спину… Неприятно. «Колл оф Дюти»? Вот там есть полезное – амеры в Нормандии высадились. А когда? Трава зеленая была, листья. Лето, наверное. Или во Франции зима тоже без снега? Черт, неясно. И с годом тоже. Там писали на верху экрана даты, но Леха, как нормальный юзер, на это внимания не обращал. Тоска, в общем. Разве что про автомат Калашникова рассказать? Вопрос – а что рассказать? Леха его в руках не держал, а уж чертеж начертить или там принцип разъяснить… Не, как мог, он попробовал – Петров сразу отрезал, заявив, что отвод пороховых газов как принцип действия автоматики как раз был в «дегтяре» этого самого дояра Семенова. И в винтовках Токарева, что были в их взводе. И в чем гениальность? Пес его знает, в чем.

Одна радость, что пронырливый дояр нашел небольшую деревушку, где немцев не было. Деревушка произвела на менеджера тягостное впечатление – полтора десятка народу, куча босых детей. Одеты как с помойки. Заплаты на одежке! И не стильные, дизайнерски разработанные, как на модных трендах, а как попало. Вонь даже сквозь насморк. Лапти! Самые настоящие лапти на ногах у деревенских! А вечером вместо электричества – лучину жгли! Накололи тонких длинных щепок – и палили вместо ламп или хотя бы свечей. Африка какая-то! Хотя в Африке жарко и в лаптях не ходят. Но что хорошо – радушные хозяева оказались, накормили от души, выставили совершенно чужим солдаперам и самогонки мутной, и картошки вареной, и хлеба, и даже квашеная капуста нашлась с луком, чесноком и огурцами. Петров намекнул насчет сала – так и сало нашлось. Все это Леху сильно удивило: чтоб так посторонних угощать? И на вкус все это было вполне съедобно. Надо же, гости дорогие… В его жизни таких гостей пустили бы в пешее эротическое путешествие – а тут вон кормят и спать уложили на сеновале. Сено густо и одуряюще пахло, кололось и мыши попискивали в нем, но зато наконец-то стало тепло, и Леха впервые выспался по-человечески.

А на завтрак дали яичницу. Впервые подумалось, что в прошлом тоже жить можно. Хреново, но можно. А еще обещали баньку истопить.

Его спутники уже корячились во дворе – Жанаев как заведенный пилил дрова на пару со стариком, а Петров с дояром и парой мужиков гремели какой-то странноватой ржавой железякой – издалека выглядело так, что они ее чинят. Детвора вертелась тут же, и как только Леха появился из ворот сеновала, как сразу же окружили его и принялись глазеть, выдерживая безопасную дистанцию. Леха хмыкнул про себя – сейчас-то он выглядел вполне себе – вчера ему притащили откуда-то гимнастерку, брюки навыпуск и ботинки – все было почему-то мокрым, но подсохло и стало вполне впору. Теперь пришелец из будущего смотрелся вполне себе пристойно – не то что вначале. Вначале-то он бы этим деревенским устроил бы незабываемое зрелище. Правда, ботинки ноги намяли, и ходить в них теперь было больно, но Леха терпел, надеясь, что разносится обувка. Чуни были в разы хуже, и в них как-то себя было невозможно уважать. А так – даже с распухшим носом – все же вид был почти бравый.





Боец Семенов




Все получилось как нельзя лучше, даже удивительно. Начать с того, что еще на подступах к деревушке встретился толковый пацаненок, потому как хоть и говорил не совсем по-русски, а все было понятно в разговоре. Так и оказалось – немцев в деревушке нет и вряд ли приедут – мостик через топкий ручеек кто-то недавно разобрал, а за деревней дальше лес, тупичок тут, в общем, нечего тут немцам делать. Старший из пятерых мужчин, что тут жили, опять же очень удачно оказался сам бывшим воякой – осел тут еще во время Империалистической, женился, так и жил, часть жителей была теперь его прямой родней. Так что общий язык нашли быстро. Поторговались, конечно, не без этого, но и сапоги и корову Семенов пристроил весьма удачно. Получили и хлеба, и картошки, и сала.

Еще и вечерять посадили как званых гостей, с почетом. Народу набилось – вся деревня считай, благо что маленькая. Ну Семенов с Петровым знали, что такое манеры, держались как подобает, церемонно, сдержанно, Жанаев тоже не подкачал, а вот потомок оплошал – лопал, как свинья, и стаканчик держал неправильно – без оттопыренного мизинца, некультурно. А ему как раз стакан дали, стеклянный, настоящий городской. Остальные-то пили из разномастной посуды, потомка уважили, потому как были на нем летная диагоналевая гимнастерка с голубыми петличками и старшинской «пилой» из четырех рубиново-красных треугольничков, хорошие хромовые ботинки и брюки полушерстяные, что для крестьян сразу означало – он тут в группе самый старший. Красавец, как на картинке. Зато потомок пока лопал – помалкивал, и Семенова это вполне устраивало.

Поддерживать беседу пришлось, таким образом, самому Семенову, что он аккуратно и делал, стараясь больше слушать. Хозяин, назвавшийся Евграфом Филипповичем, после третьей чарки сам разговорился, благо нашел свежих слушателей, а вот остальные поскучнели физиомордиями – видно, слышали все это от деда не в первый раз. Дед оказался бравым, Георгиевский крест получившим за захват германского броневика, и по рассказу судя – да, ловко у него получилось: и пулю в смотровую щель водителю загнать, и по люку грохнуть прикладом, и рявкнуть: «Ком хераус!»[7], так что и впрямь оба бронекатчика пошли делать «хераус», заодно отстрелив деду два пальца на руке, а он их в ответ прикладом зашиб. Дед горделиво показывал искалеченную клешню, потом поведал, что попал в эту местность на излечение, а тут и войне конец, и началась «р-р-рэволюционная катавасия», от которой голова кругом пошла. Но он решил в это не впутываться. Повоевал уже, хватит, и потому не ввязывался по возможности в разборки тех и этих, а бегало тут много всяких – не только белых и красных. Вот и остался жив и здоров, а кто драться лез – тут их по лесам и болотам много лежит.

Семенов вежливо слушал, кивал и соображал, что как-то уж очень намекающе речь старика звучит. Не, ну тут понятно – время уборки урожая на носу, сено опять же убирать надо, работы сейчас полно, потому в деревушке лишние руки не были бы обузой. Это-то ясно. Опять же вон молодайка на потомка смотрит зазывно – ясно дело, не прочь бы охмурить и замуж выйти, за летчика-то любая рада, вон он какой сидит пышный и даже «курица» на рукаве золотом вышита… С красным носом, правда, кавалер. Но женщине-то это не помеха – еще и полечит, и поухаживает. Нет, точно глаз положила – как человек опытный и бывалый – как-никак женат уже три года и дети есть – Семенов был совершенно уверен, что томные взгляды молодухи он совершенно правильно оценил. Вот Жанаев спокойно сидел и чинно, не торопясь ел, и на него таращились только детишки, возможно впервые увидев такого диковинного азиатского человека. Там, где сидел Петров, как раз стало шумно – токарь, накатив на грудь, распустил пышный павлиний хвост из словес, расписывая свои героические подвиги, и вот его внимательно слушали. В общем, застолье шло, как подобает, достойно и приятно. Наконец и потомок набил брюхо и стал не так выделяться своим поведением. Семенов успокоился, только посматривал на деда: мало ли, вдруг затеет старый хрыч послать кого, чтобы новую власть известить, что тут-де окруженцы есть… Оно, конечно, вряд ли. Но бдительности терять не следует. Потому пил Семенов аккуратно.

Надо заметить, что он правильно оценил поведение своих товарищей – Жанаев действительно чувствовал себя отлично. Его накормили, и никто не трогал. Но вот чего не представлял себе наблюдательный Семенов – что Жанаеву хотелось обратно, воевать. Не потому, что он любил воевать, просто знал: пока война не кончится, он не поедет к своей Сэсэг[8]. А кончиться война может, если они победят. А для этого ему, Жанаеву, надо идти и воевать. Потому ему было хорошо, но хотелось поскорее вернуться на войну. Чтобы вернуться домой.

И Евграф Филиппович, ветеран Империалистической, тоже думал не вполне так, как предполагал молодой еще Семенов. Не любил Евграф Филиппович советскую власть, хотя и не сказать чтобы сильно от нее потерпел. Однако мыслей, чтоб не пустить сюда этих вояк или сдать их германцам, и в голову не пришло. Да и как сказать, сдать… Германцам?! Это ж дело такое, что красные али белые – это одно, а германцы – они всегда германцы! Свои, бывало, зверствовали и почище, да все одно: те – германцы… И все тут!

Потому мысли у Евграфа Филипповича были совсем другие – как бы уговорить этих крепких молодых мужиков не искать ходу до своих, а остаться тут. И работа, и защита, да и бабы, опять же, вон как смотрят… В этом Семенов, как крестьянин, угадал верно. Но и тут старик немного глядел иначе. Семенов ожидал подсознательно, что дед обратится к нему. Но для старика Семенов был не той фигурой – в знаках различия старый солдат разбирался неплохо и потому сразу решил для себя, что старший здесь – летчик. С ним и надо говорить. Но напрямую Евграф сказать все не решался – вон старшой-то их, из этих, что на еропланах летают, сидит себе молча, ни слова не говорит. Умный, значит, командир, хоть и молодой.

А с умным торопиться не след.

Да и помнил Евграф Филиппович насчет воинского долга и прочего: вспоминать не любил, но и не забудешь, что с иными за отказ воевать было. Потому решил отложить это на потом. Пока решил послушать, что заливает тут солдатик с городскими ухватками. И слушал.

Семенов тоже слушал и немного удивлялся тому, что его городской приятель в общем-то даже и не привирает. Что особенно удивило – в общем, простецкие ситуации в изложении языкастого черта Петрова становились красочнее и… впечатляюще, что ли. И первый налет ревущих дурниной самолетов, и бесконечное окапывание, и трупы на дорогах, и вонь горящей техники, и первый бой – все это становилось не просто обыденной жизнью сотни мужиков, а прямо кино каким-то. И тем более сам Семенов мог бы вспомнить особенно тяжелые моменты только какими-то кусками, словно смотрел в трубку. А Петров – гляди-ка – засек такие детали и нюансы, каких Семенов и не увидел. Вроде на одно смотрели, а видели разное. Да и рассказать бы все это так цветасто, как токарь, Семенов точно бы не смог. А если бы и изложил – получилось бы очень сухо и сдержанно. Да и не стал бы многое рассказывать, ни к чему. Ну вот, например, зачем говорить посторонним людям, что когда серо-синий немецкий танк остановился совсем близко и стал разворачивать башенку в сторону ячейки, где в этот момент Семенов судорожно пытался заменить пулеметный диск, но его заело и никак не получалось оторвать тяжеленный стальной блин – так вот: жизнь перед глазами не проносилась. А тоска свинцовая одолела, впору выть было от злости, когда коротенький стволик танковой пушки неудержимо накатывался черной дыркой прямо в живую душу пулеметчику. И Семенов оплошал, испугался и не нашел ничего лучшего, как присесть в своей тесной вертикальной ячейке, которая в тот момент показалась вертикальной могилкой. И даже на молитвы не хватило времени, когда над головой тошно и оглушающее жахнуло и по спине тяжко ударило, прерывая дыхание. Кому это важно и интересно? Только себя позорить. Семенов с неудовольствием вспомнил, как не мог разогнуться, и страшно стало, что так и будет медленно умирать на дне своей ячейки. Скрюченным, бессильным, нюхая до последнего момента оставшейся жизни кислую вонь сгоревшего пороха из наваленных на дне стреляных гильз. Не сразу понял, что это не позвоночник перебило, а просто свалился сверху сбитый взрывом покореженный пулемет. И кому это интересно? Да никому, и рассказывать такое стыдно и не нужно. Надо же – опытный обученный красноармеец, а не сообразил пулемет с собой захватить в ячейку, на бруствере бросил. У Петрова же все получалось картинно и героически, но при том не вызвало скуки, как высокопарные газетные статьи про героизм.

– Тут Габайдуллин нагреб гранат из ящика, свернул из них связку – четыре ручки в одну сторону, пятая – в другую, потом вторую такую же проводом обмотал – и как уж прямо скользнул в траву. Смотрю, а он уже около этого танка, рукой махнул – полетела связка. Да неудачно. Железяка эта довернула – и на него. А его, видать, взрывом уже повредило: смотрю – возится, да слабо так… Когда почти наехала – он так рукой еле-еле пошевелил, да вторую связку и сунул прямо под гусеницу. Как долбануло! Габайдуллина отшвырнуло метров на пять, а гусеницу порвало, аж траки в разные стороны полетели, причем здоровенное колесо ведущее в щепки разнесло! Колесо в половину человеческого роста, огромное – а вдрызг снесло. Напрочь! Танк перекосило, стрелять перестал, а наш взводный это увидел и орет: «Раз назад нам нельзя – а ну все вперед, кто меня слышит! За мной!» Ну и кто живой был – поднялись и за ним…

– Страсти-то какие… – ужаснулась соседка Лехи, зазывно на него поглядывая.

– Не могли гранаты так железное колесо разнести, – твердо и уверенно сказал Евграф Филиппович. Не то чтобы осадить говоруна-рассказчика захотел, а скорее для порядку. Чтобы не очень заливал тут бабенкам. Танк с деревянными колесами, как же. Тут хотя и деревня, а про танки наслышаны.

Петров осекся на полуслове. С одной стороны, Семенов порадовался, что вот опять горожанина в лужу посадили, с другой – нехорошо получалось, все-таки токарь – сослуживец и товарищ, а его раз – и срезали. Тем более что Семенов сам-то не видел, как Габайдуллин танк подбил, но когда этот самый Петров выдернул его за шкирку из ячейки и поволок в атаку, то и порванный труп Габайдуллина и перекосившийся танк – без переднего здоровенного колеса, кстати, – сам своими глазами Семенов видел. Но вот разлетелось ли колесо в щепки – этого он сказать не мог.

Совершенно неожиданно на выручку токарю пришел потомок: он решительно допил самогон из стакана и, косясь на глядящую обожающим взглядом соседку, твердым, хотя и немного гнусавым голосом отчеканил:

– Если это был французский танк «Рено ФТ-17» или, как его называли немцы, «Панцеркампфваген 18 эр 730 эф», то вполне возможно, что ведущее колесо разлетелось в щепки – на ряде машин оно было из дерева с обтяжкой железом. Несмотря на противопульную броню, танк превосходил ряд образцов немецких панцерваффе и потому использовался в количестве нескольких сотен штук.

– Кхм! – внятно сказал Семенов.

Потомок уловил намек и заткнулся. Он, честно говоря, и сам не понял, что это вдруг его понесло вспоминать случайно прочитанное на форуме игры «Ворлд оф танкс». Не иначе самогон да еще упругое круглое бедро соседки, которым она то и дело словно случайно касалась его ноги.

– Вот он как раз и был, – с места в карьер продолжил свое повествование Петров. А Евграф Филиппович неожиданно спросил:

– А вы, значит, в том бою не вместе бились?

– Откуда! Мы же пехота – царица полей, а он – залетный, – несколько с намеком ляпнул Петров.

– Понятно, понятно, – успокоился Евграф Филиппович. Для него это было как раз хорошо: раз артель сбродная – значит, уговорить остаться их будет проще.

– А як так вышлось, что танк французский, а за немцев? – по-прежнему зазывно поглядывая на образованного соседа, волнующим голосом спросила прижавшаяся бедром к Лехиной ноге женщина.

– Это-то понятно, – отозвался Евграф Филиппович, – Франции сейчас нет, а все ее добро германцам в наследство досталось. Да и от других стран тоже добра, мусить, перепало немало. Европа ж!

Петров кивнул и продолжил заливаться: как они по лощинке выскочили прямо на нескольких немцев и свалили их стрельбой в упор и штыками, а потом их героический взводный сунулся лицом в траву, и его пришлось тащить с собой, тяжелораненого. Но вот – сумели оторваться. И теперь они тут.

Другая из сидевших за столом женщин, пожилая, спросила – и Семенов понял, хотя язык и не был привычным русским, – куда делся взводный, а после разъяснений взгрустнула и предложила выпить за упокой души всех павших. После этого уже Семенова сильно разморило, и он кивнул своим товарищам, что пора бы и честь знать. Застолье закончилось, поблагодарили радушных хозяев и отправились на боковую – на сеновал.

И даже не караулили этой ночью, расслабились.





Менеджер Леха




«Все-таки жизнь прекрасна», – подумал Леха, когда после парилки приходил в себя, сидя в предбаннике маленькой баньки. И позавтракали по-человечески, и пообедали добротно – нельзя сказать, чтобы изысканно, но плотно и вполне человеческой пищей – каша со шкварками всем по душе пришлась. И даже злобный этот Петров после вчерашнего уже не так глядел. Уже не злобно, скорее – озадаченно. Сам Леха не мог внятно себе ответить – с чего вдруг отверз уста свои и изрек важное, выручая злобного токаря. А хорошо получилось. Всего-то вспомнил, что на форуме «ВоТ» прочел. А как здорово получилось! Ну и немножко еще то помогло, что в помянутой игре у него этот несуразный танк был одним из любимчиков – хитрый Леха прокачал по максимуму экипаж, поставил на танк самую лучшую пушку, оснастил всякими прибамбасами – и потому, играя в «песочнице», где обычно возились именно такие слабосильные машинки и новички, рвал противника свирепо своим экипажем мастеров. Кто б мог подумать, что пригодится! А пригодилось. Значит, не все потеряно, может оказаться, что знания окажутся важными не только для этих трех пехотинцев. На всякий случай Леха стал вспоминать тактико-технические данные других танков из игры и неожиданно убедился, что помнит довольно много. Беда только в том, что не может отличить те машины, которые в войне участвовали, от экспериментальных, типа «Мышонка» пресловутого. Но все равно – не так уж все и плохо.

Тут его опять позвали в парную, и Леха гордо пошел в самую жару. В такой жаре, наверное, сталь варят. Зато в парной нос стал дышать, и вообще легче стало, простуда отступила. Напарившись до звона в ушах, выбрались на свежий воздух. Собрались было идти на сеновал, ан местные не дали, – как дорогих гостей разобрали по домам, чтоб не обижались холодным приемом. Семенов было стал возражать, но Евграф Филиппович уверил его, что мостик предусмотрительно разобрали, дорога потому не проезжая в деревушку, собаки чужих задолго услышат, даже если кто сюда попрется, а к тому же он и его соседи ночью сами покараулят, чтобы воины отдохнули по-людски. Возразить вроде как было нечего, и потому группа распалась.

Леха даже не очень удивился, когда оказалось, что его приветила та самая вчерашняя соседка. И надо сказать, что и дальше он уже не очень сильно удивлялся тому, что ночью оказались они вместе с хозяйкой – она ловко скользнула к нему на печку – здоровенную, занимавшую половину небольшой избы. И вот там, на лежанке, близко к потолку, она и прижалась к нему всем телом – тоже пахнущим свежестью, баней и чем-то таким, отчего Леха возбудился, как подросток.

«Прямо духи с феромонами», – еще успел подумать он.

А дальше думать уже не заладилось. Потому что огрызки мыслей типа: «Девайс интуитивно понятен, опция доступна», «дурь какая в голову лезет», «а сиськи у нее – класс, и без силикона, а такие…», «что это за ересь, еще подумай: «ябывдул» – никак не тянули на плод мыслительного процесса. Женщина оказалась стройной (что особенно было заметно в контрасте с тем, какой она была хоть и в праздничной, но мешковатой одежде), страстной и, что особенно удивило Леху, – явно не без опыта, потому как в сравнении с ней виданные им не раз актрисы порнофильмов в подметки ей не годились, поскольку были словно неживые. А эта была очень живая, и именно сейчас Леха ясно убедился, что настоящая женщина – это замечательно и ни с чем не сравнимо. Разумеется, если она Настоящая Женщина. Эта была именно таковой. И мягкой, и крепкой, и нежной, и податливой, и понимающей, и очень смелой, и в то же время послушной…





Боец Семенов




Расставание получилось тяжелым. Не кривя душой – самому было очень трудно уходить из гостеприимной деревушки. Единственный, кто остался спокоен, – это Жанаев, на его широкоскулой физиономии никаких чувств не отражалось, а вот остальные трое брели с дурным настроем. Не заходить в деревеньку было нельзя, а зашли – тоже вон что вышло. То, что Петров влюбился по уши, Семенова не удивило, его сослуживец моментально влюблялся не реже одного раза в месяц, причем влюблялся истово и самозабвенно. И совершенно искренне. До следующего раза. Ну и тут, разумеется, так и вышло, что неудивительно. Потомок тоже утром от шалой вдовушки вышел с глазами на пол-лица и широченной глуповатой улыбкой. Тоже, значица, любовь у них завертелась. Понятно, бабенка хороша: белозубая, ладная, гибкая и улыбчивая. Все при всем, картинка.

Чем-то она напомнила Семенову его собственную жену, потому, наверное, настроение и испортилось. Сразу по многим причинам. И потому, что его жена тоже может стать такой же вдовушкой, голодной до мужской ласки, и что сейчас она там, а он тут, и что если он останется здесь, то прикипит сердцем и получится так – бросит и жену и дочку. Такого у них в роду делать было не принято. А в том и беда, что уходить уже и не хотелось. Оно, конечно, и раньше место, где удалось поспать и пожить безопасно, сразу становилось очень симпатичным: даже кусок окопа – почти дом родной, если в нем пожил, а тут не окоп, а вполне приятная и до мелочей знакомая деревня. И люди душевные, понятные, а что говор странноватый, так неудивительно – костромичи не так говорят, как ярославцы, масквачи – тем более, ну а уж про вяцких и говорить не стоит. И ничего, не мешает. Привык бы, делов-то. И помощь им пригодилась бы очень – самое время сейчас для крестьянской работы, а мужиков и без войны нехватка. Двое в город подались, двоих в армию забрали, потому бабенкам пришлось и за мужиков работать.

И все это клубилось в душе, и радости никакой от этого не было.

Потому, когда утром уже собравшийся Жанаев явился к Семенову, решать пришлось и для себя самого. И непросто было решать. В общем, все же позавтракали, попрощались и двинули дальше. Женщины всплакнули, потомок с Петровым тоже в общем почти совсем до того же дошли, глаза на мокром месте были, но все же выдвинулись из деревни. Еще ело то, что на прощанье Евграф Филиппович притащил старую, но ухоженную винтовку, той еще, царской выделки – с граненым казенником, и попросил обменять ее на улановский карабин.

– Вы ж нас бросаете, а германец – враг серьезный. Понадобится если «мосинка», то лучше бы покороче – прятать такую легче.

Жанаев согласился безоговорочно. Но старый винтарь все же проверил. Нормально все работало. Дед, впрочем, тоже карабинчик сноровисто осмотрел. Даже затвор разобрал-собрал, проверил пружину в магазине, отсечку-отражатель, точно повторив все, что делал Жанаев. Но не для того, чтобы как-то ущемить, а просто потому, что так положено у грамотных людей. Оставили ему еще четыре обоймы с темно-медными патронами. Петров выклянчил у строгого Семенова половину парашюта – тоже подарили. И пошли. И старались не оборачиваться. А в голове у Семенова вертелись негромко сказанные перед прощанием слова Евграфа Филипповича:

– Вы если фронт не догоните – возвращайтесь. Мы вам рады будем. А тебе, парень – особенно.

Может быть, еще и поэтому Семенов старался уйти подальше – от соблазна. Шли достаточно быстро, даже потомок втянулся и пер по лесу, башмаки обмялись по ноге и не терли…

Марш – он мозги от мыслей чистит, втягиваешься, идешь как механизм. День прошел спокойно, места глуховатые, немцев и не слышно было, правда, на нескольких дорогах, что перескакивали с опаской, видны были свежие следы шин. Переночевали спокойно, плотно перед этим поужинав и пообедав заодно уж свежими харчами, что деревенские с собой надавали довольно щедро: курица вареная, яйца вкрутую, лук, чеснок, хлеб свежий, огурцы. И на следующий день шли ходко, пока не услышали далекую пальбу. Теперь Семенов пошел уже осторожно, периодически останавливаясь и давая знак остальным, чтобы дали послушать, что вокруг творится.

И ведь сработало – услышал негромкий звяк сбоку. Сначала подумал обойти стороной, но тут Петров подкрался поближе и прошептал:

– Кто-то гаечным ключом что-то делает. Зуб даю! Наверное, наши.

Семенов поморщился. Во-первых, это Петров считал, что он подкрался, на самом-то деле треску от него было, как от трактора. Во-вторых, с гаечным ключом вполне так же могли работать и немцы. Правда, пока они там бренчат и лязгают, можно легко подобраться поближе и посмотреть. Кивнув Петрову и приказав не лезть, пока он не разберется, что к чему, Семенов сторожко двинул на звук, присматриваясь и прислушиваясь еще старательнее. Те, кто чинит технику – если не совсем уж дурные, – должны охрану поставить. И не факт, что просто часового, вполне могут и секрет выдвинуть. И нарываться на секрет совсем неохота.

Действительность оказалась куда проще. Тихо прокравшись и аккуратно высунувшись из кустов так, чтобы самому видеть, но быть скрытым листвой, Семенов оглядел небольшую полянку. На ней стоял маленький плавающий разведтанк, а на нем как раз и бренчали чем-то железным двое. Точнее, даже не на нем, а в нем, в танковом брюхе.

«С мотором у них что-то не в порядке», – догадался Семенов. Танк явно был наш, двое – судя по форме и характерной для делающих тяжелую грязную работу речи – тоже. Форма, правда, была не совсем правильная – на одном был синий грязный комбез, второй щеголял когда-то белой майкой и галифе. Оба без головных уборов, зато перемазаны в машинном масле от души, даже физиономии. Работа отнимала все внимание ремонтников, потому Семенов пригляделся как следует. Немного удивился, заметив щегольской серый танкистский костюм, аккуратно висящий – на вешалке, зацепленной за ветку дерева. Когда ветерок пошевелил и повернул одежду, удивился еще больше – под кителем была белая рубашка, и даже галстук виден. Полный парад. Значит, танкистский командир. Уже хорошо. Потом заметил кусок брезента – тоже в пятнах, оттого и не увидел его сразу, который висел так, что, видно, служил шалашом для этих двоих. Тряпки на полянке. Мятое ведро. Ну это понятно: где техника ремонтируется – там всегда сразу бардак возникает. На МТС тоже такое было. И трактористы тоже чумазые ходили.

Что же, раз это свои – можно выходить. Только аккуратно, а то и стрельнут сгоряча. Что б такое сказать, чтобы не погорячились? Вроде как «Бог в помощь» не годится, тем более если один из них – красный командир. «Слава труду»? Тоже как-то не то. Вроде как насмешка тут выйдет. Наконец Семенов решился.

– Здравия желаю, товарищи! – негромко произнес он, сложив руки раструбом у рта.

Оба перемазанных в мазуте тут же сиганули с танка, как ветром сдуло. Спрятались по ту сторону машины.

– Кто идет? – строго, но опять же негромко послышалось из-за танка.

Семенов огорчился, потому как если б это случилось на своей территории, то рявкнуто было бы от души. А раз тишком – значит, и немцы рядом. И не передовая это. Такие же, значит, окруженцы.

– Свои. Красноармейцы.

– Старший ко мне, остальные на месте! – хорошо поставленным командирским голосом, но опять же негромко откликнулись из-за танка.

– Иду, не стреляйте! – И Семенов, не слишком поспешая, вышел из кустов, закинув винтовку на плечо.

Двое высунулись из-за танка, что было для них несложно, благо был этот танк крошечным и низеньким. Тот, что в майке, держал наперевес танковый «дегтярь», второй – в комбезе – сжимал в руке наган. Смотрели настороженно, но видно было, что успокаиваются.

– Красноармеец Семенов, – отрекомендовался танкистам.

– Младший лейтенант Логинов, – представился «комбинезон».

– Старший сержант Спесивцев, – сказал тот, что был в майке.

Посмотрели друг на друга, потом старший сержант положил глухо брякнувший пулемет на броню, привычно поправил тыльной стороной ладони висячие унылые усы и спросил:

– Какая часть, боец?

Семенов, не чинясь, назвал дивизию, полк, батальон и роту. Танкисты переглянулись и тоже как-то приуныли. Не так чтобы очень, но заметно. Спросил в свою очередь, откуда они. Успокоившийся уже младший лейтенант засунул наган в кобуру и пробурчал, что из разведбата той же дивизии.

«Ясненько, – подумал Семенов, – они уже губу раскатали, что, может, это на них свои вышли с внешней стороны, а тут опять же окруженцы». Ну так и он тоже огорчился, когда понял, что нет, до своих еще топать и топать. Симметричное получилось огорчение – вспомнил Семенов ученое слово. А дивизию раскатали немцы вдрызг, одни огрызки остались по лесам.

– Понятно… – протянул старший сержант. По его худой физиономии было видно, что схожие мысли его тоже посетили.

– Голоден? – спросил младший лейтенант.

Он-то как раз, в отличие от тощего сержанта, был упитанный, с круглой физиономией; глядя на него, Семенов прекрасно понимал, что покушать лейтенант любит. И даже неурядицы последнего времени эту охоту у танкиста не отбили.

– Не откажусь, – дипломатично выразился красноармеец. Когда угощают – отказываться не следует, поголодать всегда успеешь.

– Ну тогда возьми себе консерву из ящика и давай рассказывай, что да где видал. А нам недосуг сидеть, работы много. Ты тут один? – уточнил лейтенант.

– Никак нет, четверо нас.

– Поступаете в наше распоряжение? – вопросительно заявил младший лейтенант.

– Никак нет, сопровождаем летчика, обязаны доставить его к нашим, приказ такой – охранять и доставить. Потому – извиняйте, – парировал Семенов. Он, в общем, понимал, что нарушает устав, но не велик чин что у одного, что у другого из разведбата. Младший лейтенант, или, как таких называли уничижительно, «мамлей», – считай, то же, что и старшина. На чин старше. Не впечатляло. А случись что, если до угроз дело дойдет – у них три винтаря, а у танкистов – пулемет, явно снятый с этого танка – вон в цилиндрической башенке дырка зияет. Да наган. Не, не впечатляет никак.

Лейтенант мрачно посмотрел на строптивого красноармейца, прикидывая, что следует делать, потом махнул рукой. Он тоже понимал, что в таком виде не производит серьезного впечатления, да, говоря откровенно, и предложить ему пока нечего.

– А с танком что? – поинтересовался вежливо Семенов.

– Это не танк, это «Дочь Антилопы Гну», – ехидно покосился на усатого сержанта мамлей.

– Карбюратор барахлит, с грузовика бензин слили, а он не подходит, дерьмовый у немцев бензин, – отозвался усатый, пропустив мимо ушей иронию товарища.

– Не факт, что карбюратор. Мы ж его разобрали. Вроде в порядке. Слушай, боец, у вас в артели есть, кто в движках разбирается? Ты ж говоришь, летчик у вас? Давай его сюда! А мы вас за это консервами покормим, не едали вы такого, точно говорю, – сказал напористо мамлей.

– Вы же вроде сами танкисты? – удивился Семенов.

– Я – командир мотоциклетного фельдъегерского отделения связи разведбата, а товарищ старший сержант – башнер с бронеавтомобиля. А до того кавалеристом был. Так что с танковыми моторами у нас – швах, – честно признался младший лейтенант.

– Тогда я своих веду: может, что и скумекаем, – не слишком воодушевленно ответил Семенов и нырнул в кустарник.





Менеджер Леха




После ночной забавы в голове колесом крутились какие-то радужные мысли, и потому по лесу Леха шел чисто автоматически. Очень хотелось плюнуть на все и вернуться назад, но хмурый дояр внятно пояснил, что теперь в деревне пришлось бы работать, не все кувыркаться; не для того, как он сказал, «приманивали». Теперь, сидя в лесочке и слушая далекое позвякивание инструмента, Леха пытался разобраться в своих ощущениях, но как-то это не получалось.

Дояр вынырнул совершенно неожиданно – умел он тихо ходить, не отнимешь, прямо ниндзя какой-то.

– Наши. Танк и двое в экипаже. Танк у них поломатый, не едет.

– Во, я ж говорил, что чинят что-то. Мотор засбоил? – сказал злобный Петров с удовольствием.

– Сказали, что крабюратор, – с трудом выговорил незнакомое слово Семенов.

– Понятно, – протянул Петров, но Леха отчетливо понял, что ни черта тому не понятно, просто токарь фасон городской держит.

– Сейчас пойдем к ним, обещали консервов дать. Петров, думай, чем помочь можем. Ты в моторах понимаешь что? – посмотрел Семенов на Леху.

– Понимаю! – ответил неожиданно для себя Леха. И в душе даже удивился немного тому, как уверенно это прозвучало. И чтоб не зарываться слишком уж глубоко, пояснил: – Только моторы у нас сильно отличаются. У нас же все на электронике. Так что в этом – возможно, и не разберусь.

– Тогда, значит, смотришь, но язык держи за зубами. Ты – летчик, а что да как – помалкивай. Это ясно?

– Ну ясно. Только летчик – это дело такое… Я ж должен разбираться, где мы сейчас находимся, карту там иметь, все такое. Они ж спросят, что да как. Штурман там или что, – вспомнил Леха авиасимулятор Ил-2.

Дояр задумался.

– А ты начфином станешь, – хмыкнул ехидно Петров.

– Все начфины – со «шпалами», – непонятно сказал в ответ Семенов.

– А этот – ВРИО, – еще более непонятно парировал Петров.

– Пожалуй. Я-то им сказал, что мы не можем присоединиться к ним, приказ у нас летчика к своим доставить. А толку-то с начфина никакого, – пояснил Семенов.

– Толку от них много. И вообще первым попавшимся – хоть и своим, все рассказывать не след. Вот, к примеру, если мы шифровальщика ведем, или секретчика, или он вообще особист – что мы, везде об этом кричать будем? Сам посуди, голова садовая. Так что начфин годится. Он все деньги в лесу закопал, вот мы его и сопровождаем, чтоб рассказал, где клад, – горделиво обосновал свое предложение токарь.

– Ладно, сгодится. В конце концов, есть такое понятие – «военная тайна». В общем, держим языки за зубами, – велел дояр. Потом подумал немного и покачал головой. – А начфины все-таки старшинами не бывают!

– Далось же тебе, – досадливо сощурился Петров. – Нехай он будет писарем при финчасти! Старший писарь-делопроизводитель.

– Годится, – одобрил Семенов.

А Леха решил про себя, что черт с ними, пусть он будет писарем. Во всяком случае, не придется выкручиваться, придумывая, почему он моторы не знает, не в курсе, где они сейчас находятся, и так далее. Вообще – надо хранить важный вид. Как ни странно, в этот момент и сам Леха поверил, что где-то в лесу им собственноручно зарыты мешки с деньгами. Как-то отчетливо это почуял и даже зауважал сам себя.

Танк на полянке поразил Леху в самое сердце. Несколько секунд Леха оторопело вертел головой, разыскивая взглядом бронированную гусеничную машину. Только потом до него дошло, что низенькая маленькая коробочка зеленого цвета – это танк и есть. Размером этот, с позволения сказать, агрегат был с «жигуль»-классику, только еще и пониже, пожалуй; нескладный, неказистый и – тут отлично подошло слышанное когда-то слово – плюгавый. Петров, видно, целиком разделял те же чувства, потому как негромко – так чтобы танкисты не услыхали – пробурчал себе под нос: «Портсигар на гусеничках».

Экипаж был тоже странноватый: один танкист – кругломордый и явно ехидный, как Петров, другой – сухопарый, худолицый, с пышными висячими усами и настороженным колючим взглядом, что делало его похожим одновременно на учителя школьного и на встревоженного рака; оба перемазанные в чем-то черно-коричневом. Представились, обменялись рукопожатиями, только вместо ладоней танкисты протянули сжатые кулаки, причем Петров привычно пожал им запястья, а за Петровым то же и остальные сделали. До Лехи дошло, что, видно, так здороваются те, кто в тавоте всяком руки замарал.

– А что, крылатый винт, поможешь разобраться с мотором? – нетерпеливо спросил тот, что был в синем комбезе.

– Ну попробую, – пробурчал Леха. Собственно, в моторах он ни черта не смыслил, но помнил, что в них может быть нагар на свечах и что-то еще может забиться. А еще в моторе есть уровень масла. А еще надо попинать колеса, судя по анекдотам. Но тут не получится – на гусеницах танчик.

– Может, перекур сделаем? – предложил Петров, которому вид техники явно не понравился, и потому он решил оттянуть решающий момент.

– Не получится – курить у нас нечего, – сожалеюще заметил худощавый танкист и пригладил усы.

– Это исправимо, мы тут недавно разжились. Семенов, может, и перекусим заодно? Товарищи танкисты, говоришь, консервов обещали? – задорно спросил Петров.

– Обещали, – с достоинством, как подобает солидному человеку, кивнул Семенов.

– Да берите, – мотнул головой «синий комбез».

Леха тут же залез в деревянный ящик, вытянул обычную консервную банку и немного ошалел – на банке написано было не пойми по-каковски «СНАТКА» и нарисован какой-то жутковатый паукообразный зверь, почему-то красного цвета.

– Что это? – удивился он. Подняв взгляд, убедился, что и остальные его спутники тоже вытаращили глаза.

– Крабы, – лаконично ответил усатый.

– Цельный ящик крабов? – еще больше удивился Леха.

– Уже не целый, – ухмыльнулся кругломордый.

– Это что такое – крабы? – недоумевающее спросил Петров.

Жанаев и Семенов промолчали, но видно было, что вопрос этот и у них возник.

– То же, что раки, только в океане живут, – еще больше становясь похожим на школьного учителя, пояснил усатый.

– А почему написано «СНАТКА»? – спросил Леха, читая на банке всякое разное странное вроде «Главрыба» и «Наркомат пищевой промышленности».

– Чего не знаю, того не знаю. Мы эти консервы пятый день едим и, как видите, живы пока. Действительно на раков похоже, сладковатее только. Хлеба бы еще к ним… – размечтался усатый.

– И пива! И горчицы, – заржал тот, что в синем комбезе.

– Горчица-то зачем? – искренне не понял Семенов. Пиво у него возражений не вызвало. Сочетание «Пиво – раки» – это ему было хорошо знакомо, видал в городе вывески; значит, не только в деревне так лакомились, что сразу боец и сказал.

– Так все равно же нету ни того, ни другого, ни третьего, – ответил «синий комбинезон». Потом прищурился и спросил: – А что, у вас хлебушек есть? Может, махнемся? Патроны нужны?

– Давайте тогда и перекурим и перекусим, – решил Семенов.

– Я консерву эдихэ[9] не буду, – проворчал Жанаев.

– Тогда покарауль пока – вон в тех кустах засядь. А поешь потом, я тебя подменю.

– Лабтай![10] – согласился тот и обосновался в кустах.

Остальные поглядели ему вслед и стали накрывать на стол – то есть рядом с танком расстелили кусок относительно чистого брезента, расселись вокруг, и танкисты выставили несколько банок, а пехота, не торопясь и с достоинством, выложила на самобранку и хлеб, и вареную картошку, и огурцы с луком и чесноком. Сало, правда, Семенов зажал, не то что из жадности, а просто самый ценный это был продукт – компактный, легкий и нажористый, что было понятно даже одетому в летную форму потомку, а вот вареные яйца по штуке на брата зажимать не стал.

Леха тут же вскрыл ближайшую к нему банку. Крабов он прежде пробовал дважды, остальное время пробавляясь крабовыми палочками, которые стоили не в пример дешевле и его кошельку были доступнее. Под крышкой оказался плотный пергамент, а уж под ним, упакованное в бумагу, нашлось и бело-красное крабовое мясо. И на вкус оно оказалось куда лучше, чем сделанные из безвкусного минтая крабовые палочки. Не зря это кушанье считается деликатесом! К его удивлению, остальные к крабам отнеслись куда прохладнее. С танкистами оно понятно – если лопать любой деликатес несколько дней – так приестся, но вот Семенов, вскрыв банку, жевал спокойно, Петров – даже с некоторой опаской. Леха подумал было объяснить этим примитивам, что крабы – мировой деликатес, денег стоят немерено и вообще его товарищи дураки, что не понимают свалившейся на них удачи, но решил, что лучше помолчать. Вряд ли такое выступление ободрило бы его сотрапезников. Особенно обоих танкистов, которые наворачивали огурцы с таким хрустом, что треск стоял. Да и остальному, что вывалила на стол пехота, они оказывали полное уважение. Видно было, что соскучились по нормальной человеческой еде.

Сам Леха не терялся и уплел две банки – свою и Жанаева. Тоже пожалев при этом, что нет пива, так был бы полный праздник. Попутно он слушал, о чем говорили за едой остальные. Тот, что в синем комбинезоне, младший лейтенант Логинов, оказывается, был мобилизован в первые дни войны, причем прибыл к месту службы со своим мотоциклом известной марки «Вандерер». Так и попал в мотоциклисты. Тот, что усатый, все время подшучивал над рассказчиком, называя его «кустарем-одиночкой с мотором»[11], что почему-то понимал Петров, а Семенов на это только глазами хлопал. «Вандерер» этот был так отремонтирован, что признавал только хозяина и в чужих руках отказывался работать напрочь. Но тем не менее Логинов на нем носился довольно лихо, выполняя свою таинственную фельдъегерскую работу, пока мотоцикл не пал смертью храбрых во время очередного воздушного налета. Бывший кавалерист Спесивцев встретился со своим нынешним напарником после того, как его бронеавтомобиль тоже приказал долго жить: придали несколько машин пехотному батальону, командир которого понятия не имел о том, как пользовать эту технику, и погнал броневички впереди своей пехоты в атаку, словно это были танки. По заболоченной низинке, где в редком, но очень неприятном для этих хоть и бронированных, но все-таки колесных автомашин лесочке их и перещелкали немецкие противотанковые пушчонки. Пошли в атаку шесть броневиков, а вернулся только один. Да из экипажей сгоревших машин выбралось всего семеро, причем двое раненых, а четверо с ожогами.

Спесивцев печально погладил усы и продолжил. Обидно, конечно, получилось, командиру броневичков надо было все же упереться, а не выполнять приказание это так слепо. Но тут дело такое… молодой лейтенант, только что из училища, а приказ отдал целый майор. Фигура! Вот и погорели в прямом смысле слова ни за понюх табаку. Уцелевшие выбрались к расположению штаба разведбата аккурат под очередную бомбежку, разделавшую блиндажи со штабом и стоявшую рядом технику под орех. Туда же и Логинов на свою беду прикатил в самый неподходящий момент. От любовно перебранного своими руками «Вандерера» нашел он, после того как «лаптежники» улетели, только переднее колесо, болтавшееся вместе с какими-то тряпками высоко на ветках побитой осколками березы. Так вот Логинов опешел. А дальше двое «безлошадных» встретились и стали пробираться к своим, сначала с группой таких же, потому как стало ясно – дивизия разгромлена, фронт укатил дальше. Потом часть публики рассосалась – кто в деревне, где пристроили раненых, остался примаком, кто просто слинял не пойми куда. То, что немцы явно прочесывали места боев и пришлось несколько раз ввязываться в перестрелки, тоже этому поспособствовало.

– А крабами где разжились? – спросил Леха.

– А в грузовике немецком, – ответил просто Спесивцев.

– Мы по серьезным дорогам старались не шляться – там гансы прут валом, колонна за колонной, а тут, на лесной дорожке, слышим – брякает что-то, – пояснил в свою очередь Логинов.

– Провели пешую разведку, в результате которой обнаружили противника в количестве одного ефрейтора и одного грузовика марки «Опель Блиц», – серьезно подтвердил усатый.

– Говоря проще – там вот эта кракозябра стояла брошенная, – кивнул круглолицый, – с позволения сказать, танк с гордым именем «Дочь Антилопы».

– А ганс в ней рылся. Видно, ехал порожняком и решил по дороге трофеями разжиться. Хотя какие с нее трофеи… разве что винт открутить.

– Какой винт? – удивился Петров.

– Она же плавающая. Вот у нее для плавания в заду винт вставлен. Как на пароходе, – пояснил Логинов.

Недоверчивый Петров и впрямь оторвался от трапезы, встал и сходил удостовериться. Вернулся задумчивым – винт действительно у танка этого имелся. И именно на корме. Трехлопастной такой.

– Что, пристрелили ефрейтора-то? – невозмутимо спросил Семенов, посыпая солью половинку огурца.

– Нет. Стрелять опасно было. Спесивцев его ножом пырнул.

Усатый почему-то сконфузился и забурчал, что он не хулиган какой-то – вот была бы шашка, тогда по-другому бы вышло, не зря же его знаком нагрудным «За отличную рубку» награждали. Тут уж любой, а не только Леха, догадался бы, что не заладилось у бывшего кавалериста с ножиком-то, облажался он.

– Ну да: видно, в лопатку попал, пришлось мне еще кувалдометром рихтовать, пока они по земле в обнимку катались, – ехидно улыбнулся Логинов, подталкивая товарища локтем.

Кавалерист вдруг густо покраснел. Очень это было неожиданно для его суровой усатой физиономии.

– А кувалдометр – это что за инструмент? – уточнил с интересом Семенов.

– Специальная танковая кувалда – вон она на броне в держалках, – крайне серьезным тоном заявил мамлей.

– А, кувалда… Ну понятно, – не купился Семенов.

– Потом, значица, посмотрели, что в машине – там тряпки всякие, одежка женская, бельишко – все новое, с ярлыками, – видно, какой-то магазинчик шоферу по дороге попался. Из полезного вот только ящик с консервами. Мы думали, что толковое – а это пауки-переростки. У нас в гарнизонном магазинчике эти крабы стояли пирамидой – не покупал никто, а этот, видишь, позарился. В общем, никакого толку. Представь – даже винтовки у этого ефрейтора не оказалось. Как на каникулы приехал покататься. Вот мы ему ума и вставили. Пораскинул мозгами. Зато стали танк этот осматривать – а он, оказывается, просто без бензина. И совершенно исправен. Даже пулемет боеготовым стоит и патронов до черта – и в дисках, и два цинка нетронутых.

– И стали вы думать, на чем ехать дальше, пехотой-то для вас, барчуков механизированных, невместно, – тонко ухмыльнулся Петров.

– Разумеется, – немного свысока ответил мамлей.

– Не бросать же технику исправную. И так ее эти сволочи бросили. Не уподобляться же им, – немного непонятно отозвался и усатый.

– Это ты про кого? – уточнил Леха.

– Про сбежавший экипаж. Какой-никакой – а это танк. И если немцам попадет как трофей, а не куча металлолома, они его против нас же и применят. Если уж оставляешь врагу технику – так надо ее вывести из строя. Навсегда. Чтобы не пользовались, – опять став похожим на школьного учителя, разъяснил Спесивцев. В этот момент ему для полноты образа только очков на носу не хватало, чтобы он строго посмотрел поверх них.

– Это – танк, извините за выражение? – картинно поднял бровь Петров.

Но его тут же осек Семенов, напомнивший совсем недавно бывшее, когда такая же ерунда бронированная задала им жару. С гранатами и винтовкой не очень-то и с такой даже железякой повоюешь. Петров, видно, вспомнил Габайдуллина и заткнулся.

– Вот мы, значица, подумали, на чем дальше ехать, – и решили все-таки на танке. Грузовик-то только по дорогам и мостам может. А на мостах, ясное дело, – охрана, на дорогах – патрули и комендантская служба с регулировщиками. Раз повезет, другой, а потом и присмотрятся. И все, отъездились гуси лапчатые. Не годится. Перелили по-быстрому бензин из грузовика в танк, благо у ганса там шланг и ведро были, и ударили автопробегом по бездорожью и разгильдяйству.

– Танкопробегом, – поправил Спесивцев.

– Ну да. Для начала спихнули танком грузовик с дороги в кусты, чтобы больше он тут не ездил…

– Хорошо трещал, пока пихали. Переднее колесо вывернуло совсем. И двигатель потом еще покалечили, как могли. Кувалдометр и тут сгодился, – с удовольствием добавил кавалерист.

– Вот-вот. И поехали потихоньку. Командором пробега, разумеется, я, а старший сержант выступал в роли Козлевича, потому как все время мечтал о бочке бензина. В общем, гладко вышло ехать. А кое-где и плавать пришлось. Сейчас вот что-то засбоила машинка – на холостых оборотах все в порядке, а как трогаться – словно гусеницы к земле приклеены. А у вас что да как? – спросил младший лейтенант у Лехи.

– У нас – по-всякому, – уклончиво вывернулся Леха. И добавил, чтобы не обострять: – Товарищи из пехоты. А я из финчасти. Писарь. Старший писарь.

И вдруг чуть не заржал, вспомнив известное: «Бонд. Джеймс Бонд».

– А… ну это серьезно! – уважительно до неприкрытой иронии заявил мамлей. – Вот Спесивцев – тоже старший. Самый старший сержант. Мне-то рядом с вами и сидеть страшно, я-то наоборот – самый младший лейтенант, куда уж тут.

– В общем, когда встретился с товарищами из пехоты, их командир приказал им меня сопровождать до наших. Вот и двигаем соответственно – не стал обращать внимания на подколки Логинова Леха. В конце концов, лучше пусть Петров рассказывает, что с ними было. А ему, как попавшему не в свою тарелку, лучше помалкивать.

Токарь намек понял правильно и тут же влез в разговор. Нельзя сказать, что Петров был великим сказителем, но говорил толково и складно, за словом в карман не лез, и Леха сам заслушался про то, как роту, в которой служили его спутники, сначала клевали стервятники на марше, потом – только-только успели окопаться – навалились танки с осатанелой пехотой, тут рота была крещена минометами и артобстрелами, но позицию удержала-таки, хотя и ополовинилась за один только день. Немцы все же пробили дыру где-то правее, рота – точнее, все, что от нее осталось, – отошла, опять стала окапываться, но теперь ее не трогали – грохотало сбоку, а потом и сзади. Пушки, которые до этого роту прикрывали, куда-то делись, впрочем, видно было, что дивизия агонизирует, пропала связь и что делать, толком было неясно. На позицию роты вылетели только какие-то шалые немецкие мотоциклисты, получили по каскам и улепетнули, оставив пробитый пулями передовой мотоцикл и пару трупов. Красиво, надо заметить, улепетнули, четко, слаженно, забрав тех своих подраненных, кто был задет пулями. Штаб батальона куда-то делся, посланный связным Семенов нашел только кучи брошенного добра, затарившись там разными подходящими для самокруток бумажками, выбирая при этом, чтобы без печатей были и надписей «ДСП»[12] и «Секретно». Остатки роты попались на глаза какому-то незнакомому подполковнику, и тот велел им удерживать перекресток лесных дорог, зачем – непонятно, потому как мост в паре километров был сожжен. И причем велел: ни шагу назад! А на следующий день немцы каким-то чудом мост починили, и по нему прямо на роту выперлись грузовики с каким-то барахлом. Петров – как самый нахальный – успел прошариться по кузовам остановленных грузовиков, но толком и не понял, что там была за фигня – какие-то банки и канистры с чем-то несъедобным. И вроде как не медицина – крестики зеленые были, а не красные.

Шоферня была сильно удивлена, когда напоролась на засаду. Рота была удивлена, как быстро немцы наладили переправу. А дальше через несколько часов притащились два этих самых сине-зеленых танчика с деревянными ведущими колесами, подошла какая-то унылая пехота; Семенов тоже вслух заметил, что у тех, кто атаковал их в первый раз, и вид был молодцеватей, и автоматов побольше, и действовали они нагло и бодро, бегали быстро и сноровисто, а эти какие-то были унылые, медлительные и сплошняком с винтовками. Но и унылые достаточно умело обложили остатки роты, и основную расправу учинили как раз нелепые танчики, беспрепятственно расстреливая сослуживцев Семенова с безопасного расстояния. Вот тогда-то Уланов и вывел остатки взвода, рванув вперед, раз назад запрещено. Ну а потом вот нашли в лесу летуна, после беседы с взводным летуна приказано доставить к своим. Взводный помер. Собственно и все.

Пока Петров пел соловьем, Семенов вытащил мешок, который называл кисетом, и предложил табачку. Жанаев и старший сержант бодро оторвали от пущенного по кругу листка с надписью «расходная ведомость» по квадратику бумажки, аккуратно высыпали на них по паре щепоток самосада, аккуратно послюнили краешки и ловко, по-цирковому, словно фокус показали, свернули цигарки. Семенов и Петров сделали то же, но без лихости.

Леха отказался, так как в его время курили в основном девушки, и для него это было не вполне мужским занятием, а мамлей горестно вздохнул и попросил своего напарника, чтоб тот и ему цигарку свернул. Спесивцев привычно ухмыльнулся, отпустил шпильку, что надо быть проще, а не курить городские сигаретки, словно пижон какой-то, но свою самокрутку отдал, а себе так же ловко свернул другую. Пару минут сосредоточенно дымили, причем Леха отметил, что запах дыма не такой паскудный, как от современных ему сигарет, вполне нюхать можно без отвращения.

– Понятно, – наконец сказал мамлей.

– Что понятно? – переспросил Петров.

– То, что сидим мы в немецком тылу. И они этот тыл, как и положено по уставам, чистят. Ясно, что служба охраны тыла не такая боевитая, как ударные части, ну да и мы тоже не те, что вначале были. Вот и вам вполне старья хватило. И нам, не ровен час, если напоремся – тоже хватит. Даже такого хлама, как «рено». У него, как ни верти, броня пулю держит, и наш пулемет ему – только шумовое беспокойство. А у него – пушечка. И всех делов. Как дуэль на мясорубках: любое попадание – смертельно. Ладно, пока живы – не помрем. А помрем, так живы не будем. Вопрос остается тот же – что у нас с танком такое, что оно, извините за выражение (тут мамлей подмигнул Петрову), ехать не хочет?

– Свечки могли нагаром покрыться, – выдал свою версию некурящий Леха.

– Нет, свечки мы проверили и прожгли. Думаешь. с чего мы такие поросята? – возразил младший лейтенант.

– Может, вывести его из строя окончательно, да и вместе с нами, пеше? – предложил Семенов, поднимаясь с места, чтобы подменить Жанаева. Все равно в технике Семенов ни черта не понимал, а как от караульщика от него могла быть большая польза. Это уже и Леха понимал.

– Жалко! – с сожалением отозвался Спесивцев. – Это ж машина все-таки. Сорок лошадиных сил, три тонны брони. Если попадутся немцы без артиллерии – мы им колбасы наварим в свою очередь. Не везде же у них танки!

«Фигасе! – удивился про себя Леха. – Сорок лошадок! Как у «Дэу Матиз»! Ну действительно: танк, извините за выражение. Как же это он ездит? Да еще и плавает?»

Но вслух ничего не сказал.

Вообще этот танк был какой-то не то что несуразный… старомодный – вот точно. Для глаза Лехи это чудо армейской техники было очень непривычно. Вот Т-34 – те нормально смотрелись на своих постаментах. А это… И смешные узенькие гусеницы, и странные тележки со словно игрушечными колесиками по бортам, и башня цилиндром. И особенно – покрашенные зеленым досочки над гусеницами. Деревянные, к слову. Ну бронетехника… у одних колеса деревянные, у других вон скамеечки.

Усатый поймал его взгляд, понял правильно и усмехнулся кривовато:

– Ну что есть, то есть. Логинов вон тоже все время страдает, потому как влюбился с первого взгляда в какой-то мифический танк. А приходится ездить на том, что нашлось – что прямо на дороге валялось.

Логинов покосился, потом буркнул:

– Вот видел я ворошиловский танк – вот это моща! Огроменный, башня с баньку размером, пушка еще больше: наверное, такая, как в корпусном полку. И броня, наверное, толстая. Вот это мощь! А эта плюшка – немощь.

– Ты тише говори, а то машинка услышит и обидится, – опять грустно усмехнулся Спесивцев.

– «Клим Ворошилов» танк называется. КВ сокращенно. Две модификации: КВ-1 и КВ-2. Башня здоровенная? Кубиком? Пушка толстая и короткая? – спросил Леха.

Логинов кивнул удивленно.

– Тогда это КВ-2. У него гаубица в сто пятьдесят два миллиметра калибром. Не получилось бы у вас с КВ-2, – заявил уверенно Леха. И пояснил, чтоб остальным понятно было: – Там экипаж – аж шесть человек. И тяжеленный он, не по всякому мосту пройдет. Пятьдесят две тонны как никак. Доворот башни медленный, и сведение долгое. А сам танк здоровенный по силуэту, по нему как раз влепить не сложно.

– И все равно не сравнить! Не трогайте мою светлую мечту своими грязными лапами, – уперся Логинов.

Леха пожал плечами. В той самой компьютерной игре про танки был у него и КВ-2. Не шибко-то понравился. А вот этого Т-38 в игре и в помине не было, там такие пулеметные танкетки отсутствовали вообще. Понятно, что даже «ляйхттрактор»[13] бы не вспотел, с парой таких танкеток разобравшись.

– Интересно, товарищ старший писарь финчасти, откуда у вас такие знания о наших танках? – тонко усмехнулся Спесивцев, прищурив глаза.

Петров подобрался, напрягся.

– Это как раз понятно, – остановил его подозрения младший лейтенант, покосившись на Петрова.

– Да ну? – уперся башнер.

– Лапти гну. Ясно, что летунам информацию про новую технику сразу дают – чтоб по своим не влепили, если что. А штабники всегда в курсе всего и всегда. Это вот нам все секретно, будь оно неладно трижды. И все равно танк хорош был! – заявил мамлей.

– Его сделали специально для линии Маннергейма, – опять блеснул знаниями Леха.

– А здесь он с какой стати оказался? – удивился Петров.

– Линию Маннергейма доломали раньше. Ну а танки эти – сюда, куда же еще… – ответил Леха.

– Ладно, пока мечтай о КВ, а я вот прикинул, что наш летательный товарищ где-то прав. Мы с тобой, например, топливный фильтр не проверяли, – уверенно заявил бывший кавалерист, со смаком досасывая цигарку до конца так, что уже и пальцы жгло.

– А что, это мысль. Пошли глянем, – ответил младший лейтенант, и они направились к танчику. Подошедший к столу на траве Жанаев глянул им вслед и перед тем, как начать обедать, сначала закурил. Такой вот заядлый курильщик.

– Интересное кино… – удивленно протянул Петров, странно поглядывая на Леху.

– Ты о чем? – не очень любезно отозвался Леха.

– Да вот про эти КВ знаешь… Я уж думал, что ты вообще ни при чем и ни о чем. Говоришь – не ахти машина?

– Ну да. Их потом и не делали. Они вообще доты ломать предназначались. Ну а до дотов дело не дошло, – пояснил холодно Леха.

– А что так мамлей к КВ неровно дышит? – не обратил внимания на тон токарь.

Леха пожал плечами. Сам-то он тоже радостно хапнул в игре этот громадный танк, но быстро разочаровался в нем. Потому и подумал вслух:

– Наверное, видел на картинках. Или вживую. И понравилось. Сам танк громадный, пуха, ну то есть пушка – здоровенная. На чужом лице всегда нос толще. Как-то так. Ты ж слышал – он не танкист. Так что только видел. Или слышал от кого.

Петров хихикнул и выдал из своего репертуара на два голоса:

– Ах, как сладки гусиные лапки! – А ты их едал? – Не, наш барин едал, а мой дядя видал и мне передал.

Леха неопределенно хмыкнул в ответ и, чтобы не оставаться в одной компании с разрезвившимся Петровым, пошел к танку. Не очень понимая, что, собственно, делают танкисты-любители, смотрел за их работой. Они, вполголоса переругиваясь, копались в моторном отсеке. Наконец старший сержант удовлетворенно показал напарнику что-то похожее на бабушкино чайное ситечко, только сильно грязное, и тот удивленно присвистнул.

– Да, это похлеще чем вокзальный сортир в Жмеринке. Откуда столько взялось?

– Черт его знает, чем татайку до нас заправляли. Но густо село: видно, мы, когда в спешке заправляли, всю муть со дна бака и подняли. А может, и у немца в баке это было – мы ж его насухо выдоили. Давай прочистим и попробуем, как работать будет.

Жанаев как раз закончил есть, когда впихнувшийся в тесную коробку танка Логинов завел машину – и на этот раз танкетка довольно шустро пропыхтела по полянке метров десять, напугав привыкших к тишине пехотинцев победным ревом моторчика.

– Вот! – немногословно отметил триумф человеческой мысли над грязным фильтром Спесивцев.

– А то ж! Воля и труд человека дивные дивы творят! – согласился с ним и довольный Логинов, вытирая лицо и руки тряпкой.

– И что, прямо сейчас и поедете? – спросил Леха заинтересованно.

– Ну сначала надо еще повозиться – гусеницы подтянуть, подрегулировать того-сего. А что, решили с нами двигать? – спросил кавалерист.

– У вас же топлива почти нет, – ответил Леха.

– Если повезет – разживемся опять. А то поехали – как на таксо! Только медленно.

– Слушайте, – тут Леха замялся, но потом все-таки закончил: – А не покажете, как она управляется? Эта машинка в смысле.

– Почему нет, – пожал плечами Спесивцев и аккуратно разгладил усы.

– Что-нибудь водили? Из техники? – заинтересовался высунувшийся с водительского места Логинов.

– Мне давали поводить, – начал Леха, тоскливо понимая, что его сейчас пошлют наф. Да еще и посмеются. Да, в общем, и поделом, потому как водить ему давали только скутер да старый «жигуль», который было совсем не жалко. Свои таланты в плане вождения Леха оценивал трезво.

– Отлично! – почему-то воодушевился экипаж «недотанка». Логинов довольно шустро вылез из тесной утробы Т-38 и сделал широкий приглашающий жест: – Можете сделать залезантий! Только аккуратно, танк не поломайте!

Опасливо глянув в проем узкого люка, Леха неловко, вперед ногами, стал забираться в танк. Больно ушибся задницей, как оказалось – о складную спинку водительского сиденья, потом пришлось покорячиться, ставя ее на место – схлопнулась она от веса Лехи, и пришлось ее выковыривать из-под себя. Наконец сел, чувствуя себя шпротой в банке – жутко тесно и все вокруг в масле.

– Ну вот, значица, гляди, – стал тыкать пальцем из люка мамлей, – вот это стекло – триплекс наблюдения, смотришь сюда. Чтоб не задавить кого, когда поедешь. Или не уехать куда не надо. Это – ключ зажигания. Ручку пока не дергай, коробка переключения скоростей это. Смотри дальше…

Триплекс представлял собой узкую стеклянную полосочку в металлической рамке. Стеклышко было мутноватое, но определенно толстое. Как в него смотреть и что при этом увидишь – неясно. Тут же висел ящичек с несколькими циферблатами, которые все отличались по внешнему виду и производили впечатление кустарно приляпанных на металлическую плату. Какие-то смешные рычажки с черными шариками на концах, ручка справа и пара педалей под ногами. В этой теснотище все выглядело каким-то невсамделишным, стимпанковым: какие-то механизмы, занимавшие почти все пространство внутри, здоровенный шланг слева, там, где стояло старое мотоциклетное треугольное сиденье, видимо служившее насестом для стрелка-башнера. Непонятная железяка черного блестящего вида, к которой была приделана рукоять, вроде как годная для оружия, потому как рядом с нею был недвусмысленный спусковой крючок, но, что это за железяка, Леха понятия не имел. Странные стойки с черно-блестящими цилиндрами. В общем, такого Леха в жизни не видал. Никогда. И выглядело это так, что в кошмарном сне не представишь.

Логинов, не обращая внимания на то, что ученик как-то затих, продолжал бодрым учительским голосом растолковывать предназначение тысячи и одной штуковины, окружавших Леху.

– А аптечка и огнетушитель тут есть? – невпопад спросил Леха, чтобы хоть как-то уменьшить поток сыпавшихся на него сокровенных знаний.

– Это у вас, у летунов, такое все цивильное, тут это не предусмотрено. Огнетушитель вроде должен быть, но тут дело такое – как считаешь, сможешь здесь напялить на себя противогаз? – спросил Логинов.

– Зачем противогаз-то?.. – жалобно протянул ученик, слабо себе представлявший, как этот противогаз надевать… и вообще. Не, в игрушке «Метро» такое было, и его персонаж в противогазе бегал постоянно. Но сама процедура там была никак не показана: р-раз! – и на морде у тебя резиновая маска, а глядишь в два стеклышка.

– Так, значица, очень все просто, – менторски заявил «профессор» в чине младшего лейтенанта, – тушащий реагент в огнетушителях – тетрахлорид углерода, а при его попадании на горячие поверхности, что неминуемо при любом пожаре, происходит химическая реакция окисления с образованием фосгена. А фосген у нас что? – И сам себе ответил, окончательно войдя в роль преподавателя: – А фосген у нас – сильнодействующее отравляющее вещество удушающего действия.

– Ничего себе у вас огнетушители, – пробормотал ошарашенный Леха.

– Какие есть. Понятно: вам в авиацию что получше, ну а нам – что осталось, – кивнул головой Логинов. И тут же бодро продолжил лекцию о свойстве этого чертова танка.





Боец Семенов




Сменив Жанаева, боец уютно устроился в кустах и задумался, внимательно при том оглядывая окрестности. Опять был выбор – идти самостоятельно или все же пристроиться к танкистам. Они ведь тоже к нашим двигаются, и вполне уверенно. К тому же у них техника, а ко всякой технике Семенов испытывал самое настоящее уважение с капелькой суеверного страха. Все, чего нельзя было сделать в деревенской кузне, его всерьез впечатляло своей мощью и невиданными для деревни возможностями. Конечно, злило, что все девки на деревне млели перед теми же шоферами и трактористами, а о летчиках и мечтать робели… хотя мечтали. Вон как на потомка, к примеру, таращились! А всего-то – городская одежда и летная «курица» на рукаве. Сам Семенов и представить себе не мог, чтобы вести машину или трактор, это казалось ему совсем нечеловеческим умением. Правда, в армии, разобравшись наконец с тем, как работает его пулемет и поняв смысл хитрой механики, боец себя зауважал и подумал, что вообще-то, наверное, и он смог бы потом как-нибудь научиться и проехать… хотя бы на велосипеде. Но все равно было страшновато как-то. Вот с лошадями Семенов знал все досконально, что надо делать, а с машинами – робел. То, как опасливо относились к корове Зорьке Петров и потомок, Семенова забавляло. Оно бы, конечно, поучиться бы еще… все-таки пять классов – это для деревни много, а городские вишь как ученее. Вон в последнем призыве у половины было даже семь классов, и они важничали поэтому. Умственность, одно слово. Впрочем, дальше учиться не выйдет: жена, дочка – их кормить надо. А когда учишься – самому бы прокормиться. Не, вряд ли выйдет.

От этих мыслей отвлек Петров, припершийся не то поболтать, не то сменить. Токаря озаботило то, что потомок залез в танк и эти двое ухарей взялись делать из него танкиста.

– Танк-то они что – починили? – спросил Семенов.

– Вроде да. Слыхал – мотор рычал? – ответил Петров.

– Слыхал. Что дальше делать будем? Сам ты как думаешь? – спросил Семенов.

– Горючки у них мало. Совсем. И взять можно только у немцев. Значит, они опять поедут немецкий грузовик ловить. А там бабка надвое сказала. Мы им, конечно, помочь можем, только толку от нас маловато будет. Говоришь, гансы колоннами прут? – уточнил Петров.

– Не все. Мотоциклисты и поодиночке сигают. Но в основном – колонны, да. Длиннющие.

– Сам суди – колонну мы сможем одолеть? – задал риторический вопрос токарь.

– Нет. Не те силы. Получается – нет смысла с ними. А с нами они не хотят. Им, видишь, танк жалко бросать. Ну значит, как встретились, так и разойдемся. Пулемет бы нам пригодился, да вряд ли отдадут.

– Крабы эти ничего, годные в пищу. Нам бы тоже пригодились. И патроны нужны, они толковали, что у них много, – напомнил токарь.

– Нам им взамен дать нечего.

– У них часов нет, – отметил Петров.

– Ага, сейчас. Перетопчутся они без часов.

– Может, им летную шапку подарить? Все меньше башкой об свои железяки биться будут. Парашют-то им точно без надобности, – быстро произвел инвентаризацию вещей в обменном фонде токарь.

– Вот это да, можно. Опять же нам эта шапка без надобности, в общем. Ладно, ты пока покарауль, а я пойду поговорю.

Разговаривать получилось не сразу – проехавший все же по полянке Леха ухитрился «разуть» танкетку, и ближайшие полчаса ушли на то, чтобы старательно всей компанией слетевшую гусеницу поставить на место. Потомок старался больше всех и имел при этом виноватый вид.

– Бывает, – утешил его Логинов, – резко поворачивать нельзя.

Леха старательно закивал головой и покраснел.

– Ездит. И это – хорошо, – весомо заявил усатый и, вытирая руки, спросил у Семенова, глядя прямо в глаза: – Ну так как, поехали с нами?

– И далеко уедем? – осведомился в ответ Семенов.

– Бензин раздобудем – так далеко.

– А не раздобудем? – уловил нить разговора Петров, которого тоже позвали гусеницу натягивать.

– Тогда пойдем пешком, – невозмутимо ответил кавалерист.

– Нам надо летуна целым доставить. А бензин мы ведь без боя не добудем? – уточнил Семенов.

– Вероятно, но может и повезти.

– А не повезет?

– Не повезет – так не повезет, – решительно заявил Логинов.

– Тогда не годится. Были бы мы сами по себе – пошли бы вместе. Гурьбой и батьку бить веселее. А так – приказ есть приказ, – подвел итог боец.

По лужайке холодком подуло. Мужики стояли и смотрели друг на друга. Кавалерист задумчиво гладил усы, Логинов покраснел и имел злой вид, Леха виновато вертел головой.

– Патронов дадите? – спросил, нарушая молчание, Петров.

– С чего бы вдруг? – картинно удивился мамлей, подняв брови домиком.

– Да ладно, насильно мил не будешь. А патронов у нас и так с запасом, – образумил его башнер.

– А, черт с вами – берите цинкач, – плюнул в сторону Логинов и махнул рукой.

– А консервов? – продолжил Петров.

– Ну ты и нахал! Может, тебе еще и пулемет завернуть? – оторопел Логинов.

– Пулемет бы, конечно, пригодился… Слушайте: бросайте вы это железо, пошли вместе! Так точно надежнее выйдет, – примирительно сказал Семенов.

– Нет, ребята, пулемета я вам не дам. Консервов – могу. В обмен на ваши харчи.

– Ну смотрите… А то бы… а?

– Нет, танк мы не бросим. Нам с ним везло. Да и привыкли мы к «Антилопе» этой уже, хоть и капризная она, зараза, – сказал Логинов и похлопал рукой по зеленой башенке, на которой была нарисована мелом не то корова, не то коза.

– Это вы, значица, как раз ее и нарисовали? – спросил Петров.

– Ну да, старшой рисовал: он умеет, а я видел, как антилопа гну выглядит, советовал и поправлял. В журнале «Вокруг света» было, – не без гордости признался младший лейтенант, а Спесивцев хмыкнул в усы.

– Да и воевать как-никак надо – война все-таки. А то так и проколобродим по лесам до конца войны. Не дело, – сказал он.

– Мы тоже не в деревне на печи лежим, – пробурчал Петров.

– Да ладно, не сепети, – хмуро сказал Логинов, доставая из танка тускло-серый металлический ящичек. Продолговатый, небольшой, но тяжелый. – Бери – и помни нашу доброту, – проворчал мамлей, передавая ящик Петрову.

– Спасибо! – довольно искренне ответил тот.

– Ты спасиба не говори, давай харчи доставай, – отрезал мрачный младший лейтенант, поворачиваясь к сослуживцу токаря.

Семенов беспрекословно взялся за сидор, стал выкладывать на брезентовую скатерть-самобранку харчи. Сначала поделил было пополам, но Спесивцев выразительно поцокал языком и потряс, наклонившись, ящик с консервами. Тогда, вздохнув, Семенов добавил огурцов, лука и потом все же достал и отчекрыжил кусок сала.

– Вас всего двое, а нас все-таки больше, – пояснил он свою скупость.

– Ладно, куркуль. Забирай консервы.

И старший сержант в свою очередь накидал из глухо брякавших друг об друга банок небольшую кучку. В общем, получилось вполне равноценно. Жанаев тем временем специальным ключом вскрыл другую консервную жестянку – не с крабами, а с патронами, и стал вынимать оттуда картонные пачки. Петров тут же стал сдирать упаковки и раскладывать сияющие, словно золотые, патроны по пустым подсумкам. Семенов, укладывая консервные баночки в мешок, усмехнулся, глядя, как Леха цапнул удивленно пачку с патронами и зачарованно стал перебирать сверкающие блестящие патрончики. То, что не поместилось в подсумки, загрузил себе в сидор Жанаев.

Танкисты держали форс, больше не предлагали остаться. А младший лейтенант не стал этого приказывать. Руки, впрочем, пожали и на прощанье пожелали удачи. Семенов все же вручил Логинову шлемофон, бормотнув: «За учебу…» На том и разошлись: пехотинцы гуськом двинули дальше в лес, танкисты остались стоять рядом с маленьким и таким несерьезным танком, носящим нелепое имя «Дочь Антилопы».

А на душе у Семенова опять было тяжело. Только порадовался, что вышли к своим, – и вот, пожалуйста, обломились. Только подумал, глядя на танкистский парадный мундир, что наконец-то нашел командира и может сплавить с глаз долой этого самого потомка, – ан командир оказался настолько несерьезным, что и тут облом. Да еще очень настораживала пальба, которая несколько раз вспыхивала – хоть вроде и далеко, а все-таки в пределах слышимости. Это было очень плохо – выстрелы слышны за три-пять километров. Значит, кроме своих тут же неподалеку и германцы шляются. Нет, конечно, на звук влияет многое – и погода, и природа, и даже время года, но все-таки в среднем – где-то так выходит. Зимой слышнее, в лесу – глуше, но сухая погода звук дает дальше, а вот дождь – наоборот, глушит. Пока Семенов повел своих в том направлении, где пальбы точно не было, хотя это получалось и не совсем строго на восток. Но лезть туда, где работает автоматическое оружие, не хотелось. Хорошо еще патронов добыли, с патронами жить веселее и даже где-то по большому счету приятнее.





Менеджер Леха




Красноармейцы шли быстро, приходилось подстраиваться под такой темп ходьбы. В кармане брюк тихо побрякивали патроны – Леха не удержался и пяток словно позолоченных боевых патронов сунул себе в карман. Для чего – и сам не смог бы объяснить, но, во-первых, впервые в руках такие красивенькие вещицы держал, во-вторых, очень уж симпатичные они оказались, а в-третьих, это настоящие боевые патроны, этакая консервированная смерть, и держать их при себе словно бы как-то возвышало в собственных глазах.

Спутники шли мрачные, даже невозмутимый Жанаев что-то хмурился, а у Лехи настроение, наоборот, поднялось. Вроде пустяк, сколько проехал, и агрегат дурацкий – а приятно. Здорово получилось. Не совсем к месту вспомнилось, что генеральный хвастался, как за немереные бабки рулил настоящим танком; интересно, как бы генеральный на такой машинешке рассекал? И не так чтобы очень уж сложно оказалось. Ну то есть понятно, что он и полсотни метров не прокатился, а уже «гуслю» потерял, но ведь ехал сам, и по рукам никто не бил. Очень непривычное ощущение – когда по твоей воле вдруг начинает перемещаться тяжеленная штуковина. Вообще-то будь Лехина воля – он бы скорее остался с танкистами. Но спорить с Семеновым, а тем более злобным Петровым совсем не хотелось.

Леха сунул руку в карман, поперебирал гладенькие, словно шлифованные патроны, и усмехнулся. У этого младшего лейтенанта на торжественно повешенном парадном мундире в петличках были забавные латунные мотоциклы на фоне шестерни. И костюм непривычный, хоть и с галстуком (скажи кто раньше, что в то время галстуки носили, – Леха бы ни за что не поверил), и мотоциклетные войска – тоже необычно.

Шли между тем довольно долго, потом под ногами стало хлюпать, а вскоре стало откровенно мокро, и Леха набрал воды в левый ботинок. Холодной, надо заметить, воды.

– Черт, болотина тут… Ладно, разуваемся. Портки снимаем и постараемся проскочить, – сказал Семенов.

Разделись, но только зря запачкались и померзли – болотина была большой, глубокой, и брода в ней не было.

– Придется краем обходить, – серьезно сказал персонально Лехе озабоченный дояр, – потому кончай патронами бренчать. Тихо надо идти, не получилось у меня обойти всю эту заваруху. Вроде как стрельба стихла, а немцы ночью не воюют. Попробуем проскочить.

Пошли почти впритирку к болотине, по-прежнему босиком. Леха с огорчением ждал, когда опять насморк одолеет, но почему-то нос дышал нормально, хотя и замерзли ноги сильно.

Семенов рыскал впереди, выбирая дорогу, остальные шли следом. Почти совсем стемнело, потому Семенов, подумав, отвел спутников на сухое место, на мшистый взгорок, и там по возможности тихо устроились на ночлег, под себя постелив плащ-палатку, а сверху накрывшись шинелью и противоипритной накидкой. Перекусили на сон грядущий огурцами с хлебом, действуя практически на ощупь. Караулить первым остался Петров, остальные как можно теснее прижались друг к другу и моментально уснули. Леха по совету дояра снял ботинки и на ночь натянул свои чуни из шинельных рукавов.

Было сначала холодно, потом Леха угрелся и даже не проснулся, когда озябший Петров залез на место Жанаева и когда Жанаев растолкал на рассвете Семенова. Тот негромко поругал отдежурившего две смены азиата, но тихо, без старания, просто для порядка. У Жанаева же было свое соображение – в лесу проводником лучшим был как раз Семенов, и стоило ему дать как следует отдохнуть, потому как от его глаз, ушей и сообразительности сейчас зависели напрямую жизни всех в этой группке. Уж чего-чего, а помирать Жанаев не собирался ни за что.

Тихо собрались, разбудили Леху, позавтракали чем бог послал и, прислушавшись, двинулись дальше в обход широко разлившегося болота.

Пальба началась попозже и вроде как была в стороне и сзади. Трещало там достаточно сильно, хотя и явно на пределе слышимости, как в кино. Просто пару раз бабахнуло особенно серьезно, потому и обратили внимание, а еще от пулеметов шума больше, чем от простого винтаря, как негромко пояснил Семенов, а что грохнуло так сильно – кто ж знает?

Постукивали очереди минут пятнадцать, как предположил менеджер. Хорошо, что, по прикидкам дояра, пальба была не у тех, кто с танчиком остался, – почему-то это порадовало Леху.

Примерно через час монотонной ходьбы по жидковатому леску дояр-следопыт обратил внимание на что-то в болотине – они так и хлюпали по сырости, видимо, тут было идти безопаснее. Леха перевел дух, пригляделся. Недалеко от них в воде торчал кузов и квадратная кабина небольшого грузовичка размерами с «Газель». Неугомонный Петров тут же спросил дояра:

– Я гляну, что там – может, что полезное?

Семенов кивнул, и его сослуживец стал шустро раздеваться. Залез голышом в воду, захватив с собой только штык от винтовки, пошипел от холода и очень скоро уже открывал не без натуги дверцу кабины. Повозился там, вылез недовольный.

– Пусто!

И полез, кряхтя, в кузов. Судя по плеску – в кузове вода тоже имелась в избытке.

– Ну что там? – тихо и нетерпеливо спросил Семенов.

– Чемоданы какие-то, ящики. О, канистры! Тяжелые. А на чемоданах – мастичные печати.

– Вот уж нам совсем это ни к чему… – пробурчал под нос дояр.

– Погоди, сейчас я его… – отозвался из кузова токарь и затрещал там, ломая что-то штыком. Выпрямился, держа в руках промокшую насквозь картонную папку с уныло обвисшими «ботиночными» завязками. С папки струйкой лилась вода.

– Эй, кончай! – сердито велел Семенов.

– Да брось, никто не узнает! – легкомысленно отозвался Петров, раскрывая папку и растопыривая промокшие листы.

– А что там? – заинтересованно спросил Леха. Ему на миг представилось, что в этом грузовичке какие-то страшные тайны и секреты – не зря же машину загнали так далеко в лес и почти утопили в болоте.

– «Слушали – постановили»… трехлетней давности. Протоколы заседаний каких-то. Ерунда, короче говоря, архив чей-то, – разочарованно проворчал токарь и выкинул папку в воду. Листы бумаги с размытой фиолетовой писаниной расплылись по поверхности воды, словно листья осенью. Так же проворно орудуя штыком, повзламывал токарь еще несколько ящиков и чемоданов. Везде были все те же мокрые бумажки, набитые в тугие папки; правда, в самом последнем чемодане воды не оказалось, и токарь показал пачку сухих исписанных бумажонок.

– Во! Тонкая бумага, хорошая. И для покурить, и для оправиться – прекрасно подойдет. Надоело уже лопухами-то, если можно по-человечески.

С этими словами он поднатужился и швырнул чемодан к ногам стоящих сослуживцев.

– Да куда нам столько… – Семенов опасливо посмотрел на папки и бумажки в раскрывшем от удара свое хайло чемодане.

– Мое дело сторона. Но к культуре я вас приобщать должон, – назидательно проговорил Петров и залязгал чем-то. Потом поднял голову и сообщил: – А в канистрах-то бензин! И этих канистр тут – раз, два, три, четыре… семь штук.

Жанаев присвистнул тихонько.

– Гм… – вырвалось у Семенова.

Тем временем Петров лихо повышвыривал из кузова все канистры, глухо брякавшиеся оземь после полета над болотной водой. Жанаев их подбирал и оттаскивал подальше от воды, где ставил рядком. Три совсем новенькие, в блестящей зеленой краске, две тоже зеленые, но сильно обшарпанные, одна – мятая серая и одна почему-то красная. Семь штук, все залиты топливом под завязку, как сообщил постукивающий зубами и потому судорожно одевающийся Петров.

– Ну и что дальше делать будем? – неприязненно глядя на канистры, спросил дояр.

– Это как «что»? – удивился токарь. – Ребятам отнесем и дальше на танке поедем, как белые люди.

– И намного им этого хватит? – усомнился Семенов. Возвращаться назад ему совершенно очевидно не хотелось.

– У них бак на сто двадцать литров, – заметил образованный Леха, вспомнив, что толковал вчера Логинов, – двести пятьдесят километров по шоссе.

– А по такому вот лесу как поедет? – хмуро глянул на знатока дояр.

– Да проедет, раз даже полуторка проехала, – легкомысленно заявил токарь, ставящий штык на место.

– Шума от танка много, – возразил Семенов.

– Зато если что – за ним и укрыться можно. И если артиллерии не будет, то всякую там пехоту танк, даже такой, на мелкий форшмак порубит, – парировал Петров.

– Не нравится мне возвращаться, – мрачно пояснил дояр.

– Мы ж дорогу уже разведали и никого не встретили. Живым духом туда и сразу же оттуда. Хорошие же ребята, свои. Ну не упирайся, сам ведь понимаешь, что я прав. Тем более потомок, видишь, тоже водить научился. Жанаев, ты как, хочешь на танке покататься? Опять же если к своим выйдем с боевой техникой, то к нам отношение другое будет, точно говорю. По медали отхватим. Хочешь с медалью в деревню вернуться, а?

Леха видел, что Семенова все эти разговоры не переубедили. Не хотелось ему идти обратно. Хоть тресни. Но когда Петров воззвал к его совести и чувству товарищества – ведь там, у танка, свои остались, – дояр обреченно махнул рукой. Поглядел на Жанаева. Азиат равнодушно пожал плечами, но, судя по выражению глаз, ехать на танке ему нравилось больше, чем тащиться пеше, да и от медали он бы не отказался. Шустрый Петров тут же схватил пару канистр – тех, что новенькие; выглядевший удрученным, мрачный Семенов взял те, что стояли ближе к нему, точно так же поступил Жанаев, и все трое уставились на Леху. Он удивленно посмотрел на них в ответ.

– Чего ждешь? Хватай канистру – и за нами, в темпе вальса! – нетерпеливо приказал токарь.

Канистра оказалась тяжеленной, словно не с бензином, а со свинцом. Как спутники тащили сразу по две – Леха понять не мог. Впрочем, им приходилось тоже нелегко, вскоре они уже брели не так резво, как вначале. Потом устроили привал, перекурили. Семенов по-прежнему был мрачен, особенно когда им пришлось перевешивать винтовки из походного положения – с плеча (при ходьбе с канистрами ремни все время сползали) за спину, наискосок. Впрочем, судя по тому, как они спокойно шли по леску, опасения поводыря были чрезмерными. Вот канистра чертова так оттянула руки, что Леха не удивился бы, если б они на следующий день доставали до колен. Спутники шли по-прежнему настырно, но тоже пыхтели, и видно было, что и им нелегко. Все равно они ухитрялись тащить эти чертовы резервуары, словно были роботами. Леха тоже втянулся, взмок и отупел, но волок положенную ему канистру.

Когда впереди шедшие поставили свою ношу на землю и повалились следом, Леха не сразу понял, что это долгожданный привал.

– Ноги на что-нибудь повыше задери, чтоб отдохнули, – посоветовал лежащий Петров. Сам он положил свои ножищи на трухлявый ствол и слегка пошевеливал носками ботинок. Семенов сказал:

– Разлеживаться долго не будем, дух переведем – и дальше. К вечеру должны прийти, если все будет благополучно. Отдыхай; сейчас перекусим – и вперед.

Перекус был теми самыми крабами. Но тут, кроме Лехи, особо никто удовольствия не выразил: поели, и ладно. Словно сухарей пожевали.

– Не нравится? – удивился Леха.

– Ну раки и раки. Ну послаще эти. Так раков наловить – пустяк делов, у нас в речке их прорва была. Налим или окунь куда вкуснее, – отозвался Семенов.

– Опять же без пива кто ж раков трескать будет? Разве что дачники какие, интеллигенты. Я вот лучше студня бы холодненького поел. С горчичкой. И чтоб картошечка разваристая с укропчиком. А ты, Семенов? – откликнулся Петров, у которого, видно, язык не уставал никогда и работал сам по себе, независимо от общего состояния организма. Леха видел, что токарь вымотался не меньше других, но форс держит.

– Сейчас-то? – отозвался Семенов. – Сейчас вот я бы чаю попил. С ватрушками ржаными. Маленькие такие, с ладошку чтобы. Или с калитками.

– Это как ты чай с дверями пить будешь? Калитка – это же дверь в заборе, а? – подначил приятеля токарь.

– Дурак ты, – незлобливо отозвался дояр, – калитки – это такие пирожки, открытые сверху. Как шанежки. Вку-у-усные… И чтобы сахар был. Колотый. Его надолго хватает.

Семенов мечтательно причмокнул и замолк, глядя в небо, проглядывавшее через редковатую уже листву.

– А ты, Жанаев? Ты бы что, как говоришь… эдихэ?

Азиат отозвался тут же:

– Бууза бы поел.

– Это что такое? – повернул к нему лицо Леха.

– Еда вкусный. Мясо. Много – коник, свина, барашок. Рубишь, лук, то-се, потом в теста и варишь. Не вода. Пар. Вкусно, – показал обычно молчаливый Жанаев свои словесные запасы.

– Пельмени, что ли? – заинтересовался Петров.

– Нет. Пельмени вода варят. Бууза – пар. – Подумал немного и решительно резюмировал: – Вкусно.

Леха сильно удивился: он думал, что этот красноармеец и говорить-то не умеет, а вон сколько выдал…

Полежали, помолчали. Ноги и руки потихоньку приходили в норму. Леха ждал, что и его спросят, чего он бы поел, но нет, не спросили. А чего бы он поел? К его собственному удивлению, в голову сразу же пришел почему-то дурацкий «Макдональдс», в который Леха заходил всего три раза и потом у него печенка возмущалась. Даже удивительно – с чего бы это вспомнилось? Реклама, наверное, нахальная оттопталась в мозгах всерьез. Так же Леха решительно открестился от быстросупов и «дошиязвы». Да много бы чего поел-то, в отличие от этих простых ребят. Того же маминого борща. Или щей с говядинкой. Да и, в общем, как-то уже так в его семье привычно стало, что в июне гвоздем стола была молодая картошка, в июле – помидоры, в августе поспевал виноград (Лехе больше всего нравился сладкий кишмиш), в сентябре мама обязательно готовила одуряюще пахнувшие фаршированные перцы, а в октябре в морозилке обязательно лежала куча мерзлой ароматной хурмы, которую замораживали, чтобы не вязала во рту. А в декабре всегда готовили незатейливый салат оливье, который был категорически немодным. Но у Лехи с детства отложилось, что это праздничное новогоднее кушанье и попытки заменить его всякими салатами из авокадо с цветной лапшой не прижились. И мороженое опять же.

– А у вас мороженое продавали? – неожиданно спросил он у спутников.

– У нас – да, – гордо ответил оживший уже Петров.

Жанаев и Семенов посмотрели на него. Азиат укоризненно вздохнул, а дояр фыркнул:

– Экий ты хвастун!

– А я что, если продавалось. Ящик такой на колесиках, с навесом, и мороженщик с черпачком. Одну круглую вафельку достанет, на нее черпачком шарик мороженого – а оно разное бывает, – и другой вафелькой прикроет. Удобно в руке держать, – вздохнул печально мужественный токарь.

– Ладно, пора двигать, а то до темноты не успеем. Там отдохнем, – сказал решительно Семенов, вставая с земли.

После привала идти стало ненамного легче. Удивляясь двужильности спутников, Леха с трудом управлялся со своей проклятой канистрой. Ему с трудом удавалось держать тот же темп ходьбы, что и им. Еще и под ноги надо смотреть: по лесу идти – не так и просто. Да еще с грузом. Семенов спереди несколько раз недовольно шикал и смотрел, обернувшись, такими страшными глазами, что даже замотавшийся Леха успевал это замечать, несмотря на струйки пота, заливавшие ему глаза; но ничего не поделаешь, шума они производили изрядно. Пару раз и Петров брякал канистрой то ли о приклад, то ли еще обо что, и пыхтели все, разумеется.

Шедшие впереди остановились так резко, что Леха ткнулся разгоряченным лицом в тощий вещмешок шедшего впереди Жанаева.

– Ну чего там? – спросил Леха шепотом.

– Тсс! На дорогу вышли! – также шепотом отозвался Петров, вертя головой во все стороны. Точно так же прислушивался стоявший впереди Семенов. Через жиденькие кустики видно было желтовато-коричневое полотно обычной лесной дорожки, не шибко-то и езженное.

– Сейчас шустро через дорогу – и в кусты на той стороне. Не отставать! – шепнул Семенов и мелкими шажками заспешил на ту сторону.

За ним так же дернули Петров и Жанаев. Леха постарался не отставать. Канистры глухо булькали на бегу, слышались тяжелое дыхание и топот ног по убогой дороге. Вроде и не широкая дорожка, а показалось, что стометровку пробежал, благо со школы так себя больше и не мучил. Радовало, что вроде как большую часть пути уже прошли. Наверное. Очень хотелось в это верить. А там, самое главное, можно будет избавиться от этой тяжеленной канистры и идти снова налегке.

Проскочили жидкий кустарник на той стороне дорожки, дальше была вроде небольшая полянка, как мельком заметил, глянув вбок, Леха, и тут он снова впечатался взмокшей физиономией в жесткий рюкзак Жанаева. Хотел спросить опять – с чего это встали, и тут Петров уронил обе канистры, бухнувшиеся гулко оземь и вертко дернулся в сторону, хватаясь за висевшую за спиной винтовку. Жанаев прянул назад с такой силой, что сбил Леху с ног, а шедший впереди с некоторым отрывом Семенов, полуприсев, поставил канистры и очень медленно стал выпрямляться. Леха обалдело вытаращил глаза и тут же оглох. Из ранца Петрова, который корячился с зацепившейся за что-то винтовкой, полетели какие-то клочья, показавшиеся почему-то Лехе голубыми и красными, токарь странно изогнулся назад, словно решив с разгону встать на мостик, но вместо этого просто упал, воткнувшись головой в землю, как-то судорожно вытянулся и успокоился, распластался.

Не очень понимая, что происходит, Леха оторопело глядел из-под навалившегося на него азиата на то, как быстро менялось все на полянке. Семенов уже стоял с высоко поднятыми руками, и рядом с ним возникли двое выскочивших как чертик из табакерки людей в странно знакомой одежде, – точно такую же пятнистую камуфляжную куртку таскал таджик-дворник, убиравший в подъезде, где Леха жил. А на полянку выскакивали еще и еще люди – с десяток. Один такой, молодой с непонятным, блестящим, словно игрушечным автоматиком в руках моментом подскочил к лежащим, ловко пнул Жанаева, негромко, но очень веско велел:

– Stehe auf![14]

И дернул нетерпеливо стволом.

Жанаев как зачарованный уставился в дырочку – маленькую черную дырочку в торце блестящего невсамделишнего дырчатого кожуха автоматика и стал неуклюже подниматься – сначала на четвереньки, потом во весь рост. Так же очумело встал и Леха. Он понимал, что нарвались на немцев, получается – попали всерьез, теперь они в плену, но как-то это все было отстраненно, и страх, написанный на физиономии Жанаева, казался Лехе… неуместным, что ли. Впрочем, все было странным. Словно во сне. Словно и не с ним. Словно можно зажмуриться – и все это исчезнет.

И Леха зажмурился. Но и с закрытыми глазами слушал веселый галдеж немцев на полянке, а когда почувствовал болезненный толчок в бок и глаза открыл – немцы никуда не исчезли. Тот, с блестящим автоматиком, как раз и пихнул в бок Лехи стволом. Леха и сам не заметил, когда успел задрать обе руки, а немец определенно был недоволен тем, что кобура у «летчика» оказалась пустой. Ребятами эти немцы оказались ушлыми: пока Леха хлопал глазами, один из них уже быстро обыскал его карманы, другие тем временем сдернули с бойцов винтовки, теперь обхлопывали их карманы ладонями, потрошили вещмешки. Без всякой брезгливости вывернули из простреленного ранца Петрова ворох бумажек, которые их явно заинтересовали. Стали шарить в простреленном ранце, один из них брезгливо принялся вытирать окровавленную руку платком. Потом сдернул лямки с плеч убитого, отчего мертвый Петров внятно и громко словно бы вдохнул. Из вытряхнутого ранца на травку вывалился нехитрый скарб красноармейца. Немец пошерудил носком сапога в окровавленных тряпках-портянках, измазал и сапог, а из всего шмотья подобрал бритву, остро сверкнувшую под солнечным лучом. Леха отстраненно отметил, что немцы прибрали харчи у Семенова, предварительно развернув тряпицу и понюхав сало. Оживленно обсудили половинку парашюта и тоже прибрали. Ремни поясные со всем добром с бойцов поснимали и бросили тут же. Азиату походя разбили нос, когда увидели, что он тащил в рюкзаке початый цинк с патронами. Груда уже поблекших за ночь, потерявших вчерашний задорный золотой блеск, потускневших патрончиков так и осталась валяться в траве, словно бесполезный клад. Лехины патроны тоже из кармана перекочевали в траву. Себе патроны и винтовки немцы брать не стали. Навешано на них и так было много всякой всячины, и тупо смотревший на немцев попаданец ломал себе голову – что это за разные сумки и футляры? Вроде как им положены были еще такие здоровые цилиндры из гофрированного металла, но у этих такого не было.

Тем временем замаравшийся солдат опять полез любопытствовать – на этот раз поочередно открывая канистры и нюхая горловины.

– Benzin![15] – определил он.

– Genau![16] – отозвался тот, что стоял рядом с Семеновым.

Остальные весело загомонили, словно бы догадавшись о чем-то, словно какую-то загадку разгадали. Немец с нормальным автоматом, – этим, как его, «шмайссером», – тем временем умело повынимал затворы из всех винтовок, снятых с бойцов, передал их худому рослому парню с винтовкой и в пилотке с орлом, тот кивнул и спрятал их в какую-то торбу на боку. Остальные посовали взятое у пленных в свои ранцы. Опять побакланили на своем языке, но тут Леха вовсе ничего из трескучих фраз, выдаваемых с пулеметной скоростью, не понял.

Парень в пилотке, не торопясь, но споро выдернул из ножен плоский штык и прищелкнул его к винтовке, отчего та сразу приобрела какой-то жуткий и кровожадный вид. Немец же обращался с ней привычно, и было очевидно, что он штыком пользоваться умеет.

– Nimm![17] – кратко приказал он, пнув для наглядности стоящую рядом с ним канистру. Та гулко булькнула. – Schnell![18] – нетерпеливо скомандовал парень.

Первым сообразил Жанаев, схватив стоявшие рядом с ним канистры. Немец кивнул поощрительно. Семенов тоже ухватился за те канистры, что волок. Глядя на них, и Леха поднял свою. Тут же в зад ему прилетело что-то очень больное, такого ощущать раньше не приходилось, аж слезы брызнули. Камуфлированные весело заржали, добротным таким лошадиным ржачем. Оглянувшись, Леха догадался, что ему отвесил пендаля веснушчатый приземистый автоматчик. В исполнении подкованным сапогом получилось очень больно.

– Dieser Schelm – aus Schlaraffia![19] – смеясь, выдал тот, у которого был «игрушечный» автоматик. Остальные опять захохотали.

– Хотят, чтобы мы все канистры уволокли, – догадался вслух Семенов.

– Так если я еще одну возьму, все равно одна останется, – жалобно возразил Леха.

Тем временем веснушчатый поднял винтовки без затворов и свистнул, как собаке свистят. Взгляд у него был намекающий достаточно прозрачно.

– И хотят, чтобы винтовки мы тащили, – опять же смекнул Семенов.

Хорошо, что догадался, потому как ждать немцы совсем не собирались, и, скорее всего, пленные получили бы еще пинков и затрещин, а так винтовки повесили на спину Лехе, Семенов содрал со своего поясного ремня подсумки и захлестнул ремешком две канистры, не без труда подняв их себе на плечо, Жанаев так же сделал, использовав свой рюкзак, а Леха получил на плечо свой ремень тоже с двумя канистрами.

– Кобуру подсунь под ремень, иначе спину надерешь – успел подсказать боец. Себе он подсунул под ремень подхваченные с земли чуни, на которые немцы не обратили особого внимания. И пленных погнали по дороге совсем не туда, куда они раньше шли.

От тяжести у Лехи глаза на лоб полезли, пот полил ручьем, да еще и конвоиры – а их было двое: долговязый со штыком и веснушчатый с «обычным» автоматом – задали довольно быстрый темп. Но он понимал, что ребятам, которые по очереди волокли седьмую канистру, еще тяжелее, чем ему. Дороги он не видел от натуги, солнце светило вовсю и жарило по-летнему. Казалось, что вот сейчас он просто сдохнет, но ноги хоть и подгибались, однако несли его исправно, особенно когда Леха убедился, что для пущего веселья конвоир колет штыком в задницу того, кто отстает. Оказалось, что пендаль все-таки был не так болезненен, как постоянно повторяющиеся уколы.

«Сейчас упаду и сдохну», – обреченно думал Леха, дергаясь вперед от очередного укола. Но не дох. Потом то ли немцу надоела развлекуха, то ли он на что-то отвлекся, и они с веснушчатым довольно мирно болтали, но, ожидая очередного тычка в зад, пленные старались поспешать.

Сколько пришлось так идти – Леха бы не сказал, но, видимо, все-таки не очень долго. Совершенно внезапно конвоир рыкнул безапелляционным приказным тоном:

– Halt![20]

Это было понятно всем троим, тем более что, когда Леха немного пришел в себя, сгрузив со спины канистры и чуть отдышавшись, он увидел, что на обочине дороги стоят два небольших серых грузовичка и большая… легковушка, что ли… или джип? Тоже, к слову, серый и с брезентовой крышей. Грузовички были под тентами и сильно напоминали как полуторку, так и оставшиеся в прошлой жизни «газели», только на их радиаторах были два угла, остриями вверх – как у машин «ситроен», но большие. А вот на вроде как джипе красовался знакомейший знак «мерседеса». Ну совершенно такой, как привычно. Леха сам удивился тому, на какую ерунду уходит его внимание. Просто ему было не то что страшно, а жутко и, наверное, такими пустяками он старался как-то отвлечься. Клинковый штык был совсем рядом, и он Леху пугал почти до обморока. Вот как застрелили Петрова – не напугало совершенно, а представить, что начнут резать или колоть таким вот штыком и теплое тело почувствует кроме боли еще и холод мертвого металла там, где этому металлу быть не должно… Что-то в этом было настолько неправильное, дикое, что Леху ознобом прошибло.

Немцы тем временем переговорили с теми своими сослуживцами, что были при машинах, один из них понюхал бензин из канистр, кивнул – и в крайнюю машину по знаку конвоира пленные закинули канистры и винтовки. Встали, ожидая дальнейших приказов и чувствуя себя очень нехорошо. Но к облегчению всех троих, конвоир кивнул на машину и сказал так же кратко:

– Los![21]

Сесть пришлось на пол, на скамейки у выхода сели оба конвоира, и машинка резво дернула по дороге, подняв шлейф пыли.

– Вот влипли так влипли… – шепотом сказал Леха.

– Du! Halt die Fresse![22] – рявкнул тот, что со штыком.

Что это значило, менеджер не знал, но решил, что лучше сидеть тихо и не привлекать к себе внимание. Сидеть, правда, было очень неуютно, зад и так болел от могучего пинка, уколов штыком, так еще и трясло немилосердно, что на досках кузова было очень неприятно. Но идти с канистрами – еще хуже.





Боец Семенов




На душе было так паскудно, как давненько не бывало. Все рухнуло в момент, и от этого злоба душила. И на немцев, и на Петрова, а в первую голову – на себя самого. Не хотелось ведь идти обратно, как чуяло сердце. И когда пошли – хотел ведь взять всего пару этих самых канистр, опять же как чуял, что не дело Петров предложил. Нельзя было такой груз хапать, не по силенкам вышло. И пока шли – не раз прикидывал, что надо нести только пару канистр, а остальные оставить и уже на танке этом приехать за ними. Прикидывал, но понадеялся на авось. А батя не раз говорил, что авось с небосем водились, да оба в яму свалились. Не факт, конечно, что он бы немцев этих раньше засек, если б шел впереди налегке и с одной винтовкой, не факт. Но могло и иначе выйти – и тогда бы разминулись, фрицы не цепью шли, не облава; видно, поисковая группа, или как у них там называется. Да и шумные в лесу Петров с Жанаевым, по одной канистре неся, все ж таки тише были б. А с канистрами – загремели под фанфары, как говаривал в деревне один шелапутный мужичишко. Точно, германцы издаля услыхали – и удачно перехватили.

Теперь Петров валяется в лесу мертвее мертвого, бумажонки из его ранца германцы с собой забрали, одна радость, что кровищи из пробитого пулями тела в ранец налилось столько, что не заметили немцы этой коробочки с цветными живыми окошечками, которая раньше у потомка была, побрезговали в нищем окровавленном солдатском имуществе рыться. И бензин чертов немцам только в радость. Сами принесли, своими же ручками. Бежали-торопились. Знал бы такое дело – у той полуторки спать бы лег до следующего утра, лишь бы с этими пятнистыми разминуться. А так и часы покойного взводного забрали, и парашют, и все харчи. Даже луковицы чертов фриц нащупал и взял, ничего не оставил. Лучше б деревенским или даже танкистам отдал, не так досадно было бы. Так бы и врезал сам себе по морде, да только проку от этого нет совсем.

Так еще и потомок этот им же, Семеновым, доставлен вопреки приказу не к кому из наших командиров, а прямиком германцам. Первый же допрос – и все, будет он птичкой певчей по глупости своей несмышленой выдавать все, что попало. И черт его знает – что выдаст. Это Петров считал, что ничего толкового от этого навязавшегося на шею дурня из будущего не вызнать. Считать-то считал, а когда попались – сам за винтовку схватился, хотя прекрасно видел, что ни черта не успеет – германцев и больше было, и к стрельбе уже готовы, и стояли грамотно – полукругом, стрелять они могли все и сразу, своих не цепляя. Никак не успеть было. И не дурак был Петров, за прошедшее время он себя толковым бойцом показал, инициативным и смышленым. Была возможность у Семенова в этом наглядно убедиться. И потому казалось бойцу, что неспроста Петров так поступил, потому как если бы Жанаев не повалился с потомком вместе, а остались бы они стоять – все, что в Петрова летело, то и по замыкающим бы пришлось неминуемо. Говорил же токарь до того, что надо потомка прикончить, пока хуже не вышло. Вот и постарался в последний миг германскими руками это сделать. Хитрый азиат как почуял что, больно уж упал вовремя и удачно, да еще не один, потому хоть и били по Петрову трое, а прошли все германские пули над лежащими.

И винтовки в плен попали, боевое оружие, которое терять никак было нельзя. Хотя с этим как раз не так паршиво, Петрову теперь все равно. Буряту тоже один черт, на нем ружье записано не было, а на Семенове был записан пулемет, не винтовка. Так что с этим претензий не будет, когда к своим выйдут. Вот с Лехой этим может быть худо. Черт, так радовался Семенов, что удалось его приодеть, да еще и в летное, качественное обмундирование. Теперь германцы к нему цепляться будут: видно же, что не пехота, а воздушные силы. Одна радость, что покойник в болоте не командиром был, всего только старшиной, иначе бы точно серьезно занялись бы Лехой сразу. Но раз везут куда-то, да еще и на машине, значит, еще могут заняться. И Семенов, наклонившись к уху Лехи, тихо, но внятно прошептал:

– Ты не вздумай, сукин кот, трепаться им, что из будущего, дескать!

Потомок мрачно кивнул, стараясь, чтобы это было незаметно. Проскочило: как раз конвоиры отвлеклись на что-то их заинтересовавшее. Глянув туда, куда они смотрели, Семенов сразу и не понял, что это такое. С его положения, сидящего на полу в машине, дороги было не видно, а вот трех мужчин и женщину в гражданской одеже – городской, как он успел заметить, – видно было достаточно хорошо, потому что эти четверо не стояли на дороге, а были развешены на сучьях деревьев довольно высоко. Зрелище такое было в новинку Семенову, раньше ему повешенных видеть не доводилось ни разу в жизни, и теперь ему стало еще страшнее, тем более что конвоиры весело ржали, тыча пальцами в удаляющиеся тела с одинаково свернутыми набок головами. Боец еще успел порадоваться, что из-за пыли лиц у мертвецов толком видно не было. Леха тоже глядел на это зрелище, открыв рот от удивления, только азиат безучастно сидел, опустив глаза в пол.

Конопатый конвоир горделиво посмотрел на пленных и что-то снисходительно пояснил, улыбаясь.

Семенов ничего не понял из сказанного, вроде слово «коммунистен» проскочило…

Машинка бодро перла дальше. На душе становилось все тоскливее и тревожнее. Потому как сначала еще было как-то не вполне понятно, что произошло. То есть понятно, но все же не совсем. Не вполне отчетливо, что ли. А вот теперь дошло.

Проехали километров десять, дорога стала шире; правда, трясти меньше не стало. Наконец остановились, конопатый достал те самые петровские бумажки, ловко спрыгнул на землю и заорал кому-то, видно, своему знакомому:

– Alter! Guck mal! Was ist das?[23]

Подошедший сбоку голый по пояс белобрысый парень в очках с интересом взял бумажонки, пролистал их, бурча под нос что-то вроде:

– … er hat wie einen Vogel geschriebt. Was ist das fur die Scheisse?[24]

– Ist das interessant, Gustav?[25] – поинтересовался другой конвоир, когда парень в очках прошерстил всю тощенькую стопку листов. Парень глянул на сидящих в полумраке кузова пленных и спросил почти без акцента:

– Ваши бумаги?

Семенов тут же отозвался, привстав:

– Так точно! На самокрутки взяли, на дороге валялись. Мягкая бумага, хорошая.

– Latrinenpapier[26], – уверенно резюмировал очкастый парень, махнув рукой в сторону.

– Saugut, – разочарованно отозвался конвоир и тут же вызверился на все еще сидящего на корточках Семенова: – Du schaebides Wesen! Setz dich auf dein funf Buchstaben![27]

Сказанное было непонятно совершенно, но характерный жест и злое выражение конопатой хари сомнений не оставляли, и потому Семенов послушно сел как раньше, обалдело оценивая виденное только что. А конвоир грустно сказал напарнику с винтовкой:

– Sie ist total verfickte![28]

– Deines Blech wartet auf dich, Alte Hase! Mehr Mut zur Risiko![29], – пафосно, словно с трибуны, ораторским голосом заявил очкастый, лыбясь при этом во весь рот и поблескивая очками. Долговязый конвоир тоже ухмылялся. Но не так отчаянно, деликатно. Конопатый, брякнув о борт автоматом, залез обратно в кузов.

– Hau ab![30] – печально буркнул конопатый очкастому и рявкнул что-то в сторону кабины. Машинка тронулась и покатила дальше, а Семенов перевел дух. Одной бедой явно стало меньше, и чертовы бумаги все-таки оказались не секретными и не важными. Такой вывод позволял сделать тон, которым отозвался о бумагах этот ученый молодой человек, а также и то, что рукой он показал на странноватое, но не оставляющее сомнений сооружение рядом с дорогой. Сооружение это состояло из нескольких жердей и канавки; на жердочке, словно птички, задницами к дороге как раз и сидели трое голых немцев и запросто гадили в эту самую канавку. То есть бумаги этот смекающий в русском языке германец счел достойными только полевого сортира. Вот и ладно. Боец припомнил все виденное, опять же удивился, потому как кроме сортира с голыми немцами он успел увидеть, что неподалеку там же был пруд, где голых германцев было полным-полно, причем расположились они по-хозяйски, совершенно беззаботно, словно дачники какие или как в санатории, о котором Семенов читал до войны в газете. И сам переводчик этот спокойно подошел голышом, это стало заметно, как только Семенов приподнялся на корточки и борт кузова перестал загораживать переводчика. На нем только какие-то спортивные тапочки да очки были. Срамота какая! Загорают они, значит. Как городские на пляже. И не стесняются совершенно – чуток подальше и в стороне от пруда, где разлеглись на своих подстилках германцы, боец успел еще заметить здоровенный танк, по привычной зеленой краске судя – наш. Так и на нем возились совершенно голые германцы. То есть совершенно никакого стыда у людей, а ведь дорога совсем рядом, мало ли кто пойдет или поедет. Дома, интересно, они тоже так себя ведут?

Нет, самому Семенову тоже доводилось купаться голышом, да и девки деревенские тоже не одетыми в речке плавали, но не так вот нагло… Совесть все-таки была, и места выбирали побезлюднее, а не прямо у дороги. Да и друг друга не стесняются германцы, вон прямо рядком лежали, один даже книжку какую-то читал в яркой обложке. Пожилой уже, седатый. А танк, видно, тот самый и есть, ворошиловский, о котором толковали с танкистами целую вечность тому назад, а на самом деле вчера еще. Хороший танк, здоровенный, и пушка мощная, сразу видно. И не битый вроде, по первому взгляду, не горевший, а немцам достался. Видать, тоже бензина не было или поломалось что.

Семенову стало досадно, что такое чудо техники, повозка самобеглая, бронированная, да еще с пушкой и пулеметами, из-за такого пустяка пропала. Денег-то она, наверное, стоит немерено, одного железа сколько ушло, да не просто железа, а особой дорогущей качественной стали. Сколько ж всего полезного можно было бы из нее сделать! А теперь на нем немцы разъезжать будут. И тут Семенову стало жалко, что танк не горелый и не разбитый в щепу стальную. Так оно было бы спокойнее.

Впрочем, очень скоро мнение его переменилось. Машина встала, долговязый с винтовкой не спеша вылез наружу, а конопатый нетерпеливо махнул рукой и велел:

– Raus! Weg![31]

Затекшие от неудобного сидения ноги не очень хорошо слушались, но под колючим взглядом автоматчика засиживаться не очень хотелось, потому все трое вылезли поспешно, как только могли. И немножко оторопели. Ветерок нес странный букет запахов – вроде как пережаренного мяса, подгоревшего до углей, тухлятины и мертвечины. И еще чего-то; и все вместе было отвратным донельзя. В общем, было понятно – откуда, потому как тут, на окраине малюсенькой деревушки в десяток домов, стояло несколько разбитых и сгоревших грузовиков и танков. Наших, похоже, потому как Семенов не шибко разбирался в технике, секретно же многое было. И прямо под ногами валялась с трудом узнаваемая канистра (будь они неладны, эти канистры), только пухлая, вздутая изнутри взрывом, уже успевшая поржаветь и потому еще более странная.

Автоматчик из кузова протараторил что-то своему напарнику, так что боец ни слова не разобрал, тот кивнул в ответ, сказав:

– Jawohl![32]

Конопатый кивнул, перебрался из кузова в тесную кабину.

Машинка уехала, а трое пленных остались как раз перед точно таким же громадным танком, как тот – у пруда. И воняло от этого танка сладковатым, приторным и липким запахом мертвечины. А чтобы не спутать запах этот – еще и мух тут вилось роями, веселых и радостных мух, прилетевших на пир.

Конвоир, сохраняя на своей белесой харе непреклонность и мужественность, старался держаться невозмутимо, но вроде как побледнел с лица и вроде как его мутило. Он встал поодаль от вонючего танка и приказал:

– Abdecke Aas! Schnell![33]

И сделал несколько копающих движений, словно держал не винтовку, а лопату.

– Хочет, чтобы мы наших упокойников прибрали, – догадался вслух Семенов.

– Nimm Schaufel aus Kampfwagen![34]

Глянув, куда ткнул пальцем германец, боец понял, что тот имеет в виду – на боку танка в зажимах была лопата. Нормальная такая обычная большая саперная лопата, БСЛ.

Из зажимов она выскочила легко, на минуту у Семенова возник соблазн подобраться как-нибудь к этому долговязому и приголубить его с размаху лопатой, благо была возможность раньше убедиться, что даже малая пехотная лопатка – это оружие, а большая – и тем более, вполне можно бы потягаться со штыком. Но тут Жанаев как-то присвистнул, вроде бы оценивая объем работы, и, оглянувшись на него, Семенов увидел рядом с крайним домиком пару велосипедов и вышедшего из избы немца, покуривающего короткую трубочку. И взгляд у Жанаева был весьма говорящий. Не один тут конвоир, еще немцы здесь есть; видно, потому и решили трупы схоронить, что, надо думать, к этой деревушке интерес и на будущее у германцев есть.

Где копать, было понятно сразу – совсем неподалеку заметна здоровенная воронка: видно, били по этому большому танку и промазали. Мельком глянув на Леху, который, как и конвоир, тоже был покрыт зеленоватой бледностью, Семенов передал ему лопату и велел идти углубить воронку. Потомок уцепился за черенок и живо побрел, прихрамывая, к яме.

Семенов хотел начать с большого танка, потому как увидел, что танк хоть и подбитый, но не горелый, к тому же ясно был виден ствол одного из пулеметов. Система у этих танковых пулеметов та же, что в его пехотном была, так что если удастся добраться до знакомой машинки – конвоир не порадуется. А по всему судя – не хочет конвоир это все нюхать; значит, если аккуратно все сделать, то получится. Опять же пистолеты этим танкистам положены, так что только бы в танк влезть, а там все выйдет как надо!

Распахнутый верхний люк встретил таким смрадом, что Семенова передернуло, хотя неженкой он никогда не был. Танк гудел от массы мух, которые роились в вонючей темноте. Приглядевшись, боец понял, что в самой башне нет никого – видны были пустые сиденья и массивный затвор орудия. Вдохнув поглубже, Семенов спустил в люк ноги и стал сползать потихоньку в танк.

Было непривычно и тесно, как тут умещался экипаж – Семенов так и не понял. Сдувая садившихся на взмокшее лицо бодрых мух, он осмотрелся, благо теперь, когда глаза пообвыклись, получалось не так темно, как показалось, когда он заглядывал сверху в люк. Свет падал и сверху и через всякие ранее не замеченные дырки. Если б не мухи и не вонь, было бы даже и сносно.

Мертвец оказался только один – он полусидел на месте с рычагами. Наверное, был водителем. Изуродован он был страшно, словно его стая собак рвала, живого места не было. Мельком глянув на него, Семенов сразу аккуратно приступил к осмотру пулемета, торчавшего рядом с пушкой. Машинка вроде на вид исправна, и Семенов чуть было не стал ее ворочать, когда в голову пришла мысль глянуть диск. Вот тут-то боец и удивился – диск был пустым. Несколько штук таких же вороненых колобашек, закрепленных внутри башни, тоже были без единого патрона, да к тому же они были словно посечены меленькими осколками. Снарядов тоже не было видно ни одного. Как ни осматривался боец – ничего пригодного в дело внутри танка не нашлось. Над погибшим видна была какая-то рукоять и, судя по всему, там же был люк. Покорячившись с этой рукояткой, Семенов сумел ее повернуть и, хоть и с трудом, распахнуть тяжеленную крышку. С подсветкой зрелище стало еще более неприглядным, потому как надежда на личное оружие танкиста тоже провалилась – на полу в луже кишащей опарышами жижи валялся «наган» с выбитым из него барабаном. Несколько странно знакомых длинных щепок дали понять, что тут произошло – раз все густо посечено осколками, да еще валяются поколотые ручки от немецких колотушек, значит, отжали немцы верхний люк и накидали своих гранат. А танкист, верно, пытался отстреливаться в смотровые щели, да не заладилось. Выпихнуть покойника в одиночку было совершенно невозможно, и Семенов вылез из бесполезной бронированной громадины. Сверху было видно, что Леха возится в воронке, неумело тыкая лопатой, а Жанаев уже тащит от горелых грузовиков обугленное тело, не похожее на человеческое – всяко меньше нормального мужского, почти детское по виду. Почему-то Семенова покоробило, что азиат волочет труп, захлестнув его каким-то проводом за шею. Конвоир с любопытством наблюдал за этим, сидя в сторонке, на свежем воздухе.

– Ты б его за ногу, что ли, тянул, – проворчал негромко Семенов, подойдя к Жанаеву.

Тот хмуро глянул на него и буркнул:

– Я хотел. Нога отломилась.

Точно, у сгоревшего не было второй голени. Семенов тяжело и глубоко вздохнул, благо тут не так смердело, как внутри танка, и помог тащить тело.

– У них в танке пусто. Пулеметы есть, а патронов – ни единого. Леха, у тебя по карманам ничего не осталось? Ты же припрятал вроде пяток патронов-то? – тихо спросил боец, когда они подтащили труп к воронке.

– Не, все выгребли, – растерянно ответил потомок, дико глядя на обгоревшее лицо погибшего шофера, в котором и человеческого ничего не было, и не было спокойной аскетичности черепа. Жутко выглядело это лицо с блестящими, оскаленными вроде как в сардонической ухмылке ровными молодыми зубами и обугленными черными ошметьями обгоревшей кожи и мышц, без губ и без глаз.

– Там, в танке, еще хуже, – успокоил напуганного менеджера Семенов. Глянул на остовы грузовиков и подумал, что не нравится ему эта работа.

Вытаскивать тело мехвода пришлось всем втроем, намотав найденный Жанаевым провод на жердь и, как ни тошно было, прихватив петлей погибшего за шею. Под мышки не вышло, хотя и попытался Семенов по-человечески отнестись к мертвому товарищу. Растопыривался труп, когда его тянули, застревал руками в люке. А за шею – вытянули. Леху тут же стошнило, что и немудрено, вид был отвратительный – развороченное лицо с открытыми и уже обсохшими бельмастыми глазами, изодранное тело, капающая из ран мерзкая жижа, пропитавшая обмундирование. Этого бы вполне хватило, а еще и сыпавшиеся личинки мух подбавляли красок в картину. Семенов даже удивился, что их с Жанаевым не вырвало, вполне было бы можно и даже не стыдно, хотя глядевший на них германец-конвоир явно получил от увиденного удовольствие: вишь, даже нос горделиво задрал.

Но Семенов как-то отвердел душой. Еще после первого боя почувствовал, что изменилось в нем что-то. Он тогда действительно ужаснулся всему виденному. Всерьез. Такой жути он не видел никогда, хотя в отличие от городских сослуживцев и поросят колол, и кур резал, да и драться в кровь приходилось не раз. Крови он не боялся. Но вот то, что нормальные хорошие ребята превращаются, не пойми зачем, в рваные, грязные комки рубленного по-дурному мяса, теряют здоровые руки и ноги, воют нечеловечески от боли, потому что их молодые крепкие тела изодраны иззубренным железом осколков и вертячками пуль – было непонятно ему. Зачем все это? Одно дело подраться на посиделках или на праздник – с зашедшими именно с такой целью парнями из соседней деревни, честно, по правилам, чтобы себя показать и дурь молодецкую потешить, – и совсем другое, когда приходят вроде бы такие же люди из другой страны, чтобы убить и искалечить просто так. Деловито, профессионально и умело, заранее подготовив самую хитроумную технику, все тщательно рассчитав и запланировав. В армии много удивляло Семенова и особенно – как все было правильно организовано: и трехразовое питание, и занятия, и работы. И поначалу даже казалось, что все это, в общем, зря – столько усилий, и вроде как без пользы, лучше бы всю эту технику и людей на что полезное направить, хоть то же сено косить, но вот когда дело дошло до боя – тогда понял, зачем нужна вся эта мощь, и зачем здоровых мужиков отрывают от полезной работы, и для чего оно все. Такая страшная мощь перла, что остановить ее можно было точно такой же мощью, никак иначе. И как-то посерьезнел после первого же боя, нутром почувствовав, что эта Беда – надолго и всерьез. И его, Семенова, на эту долгую и страшную работу должно хватить. Может, потому и держался. И когда соскребали из выгоревшего до голого железа кузова грузовика черные спекшиеся останки, по которым толком было не понять, что это: только ослепительно-белые отломки ребер показывали, что это было раньше человеческим телом, да еще поржавевшее уже железо токаревской самозарядки с порванным вздутым магазином подтверждало, что в кузове погиб такой же боец, как и они трое. И когда тянули к воронке обгоревшие трупы танкистов, лежавших у странноватого танка с двумя башнями. И потом, когда нашли по запаху в жидких кустах двух сильно забинтованных покойников, у которых были странные дырки в груди. И когда собирали остальных. Семенов будто окостенел, закаменело все внутри.

Леха толком ничего не выкопал: видно было, что потомок лопаты в руках не держал, пришлось самому взяться. Мертвых притащили к воронке, всего одиннадцать человек, пришлось покорячиться, чтобы все туда поместились, не хотели они укладываться ровно, торчали окостеневшими руками и ногами в разные стороны, особенно те, кто обгорел. Они были твердые, словно деревянные.

– Странно… мало их, – сказал Жанаев.

– Ну видно, другие ушли или в плен попали, – отозвался Леха.

– Ага. И даже пулеметы не сняли. Мне кажется, что их тут самолеты накрыли. Только не все понятно. Грузовики все в дырках от пуль и видно, что сверху прилетело, а танкиста гранатами забросали. Не с самолета же. И с этими двумя, – кивнул Семенов в сторону двух глянцево вздутых голых, черных, словно негритянских тел, на которых, кроме ботинок, не осталось никакой одежи, – не пойму. Танк не горелый, а они перед танком валялись и вон как сгорели.

– Может, зажигательной бомбой? – просто чтобы не молчать, сказал Леха. Он как раз тянул в яму за ноги одного из найденных в кустах – у белобрысого паренька была замотана бинтами почти все верхняя половина тела, и лицо тоже было забинтовано, только вот волосья и торчали.

– Ранеты они были. Их кончили, – проворчал Жанаев.

– Думаешь?

Азиат хмуро глянул на Леху и ткнул пальцем в дырки на забинтованной груди трупа.

– Штык вот.

Семенов молча согласился – очень было похоже, что лежащих в теньке забинтованных парней прикололи штыком. Точно таким же, клинковым, как тот, что поблескивал на винтовке их конвоира. От такого открытия стало еще тошнее на душе. Почему-то вспомнилось, что когда взводный отправлял с попуткой раненых из их роты, то отдал сержанту Овчаренко свой пистолет. Тогда помогавший загрузить своих сослуживцев Семенов не обратил на это особого внимания, но вот Овчаренко намек понял – он из десятка раненых был в лучшей форме, мог даже ходить, да и рука у него была правая в порядке – и пистолет этот он старательно припрятал в карман шаровар. Видно было, что оба они – и взводный, и раненый сержант поняли что-то такое, что Семенов стал осознавать только сейчас.

Например, то, что с оружием жить веселее. Оружия тут было в избытке – две танковые пушки да несколько пулеметов, только вот ни в одном из трех танков, что тут стояли, не было ни одного патрона, самого завалящего. То оружие, что было в четырех грузовиках, сгорело, да и была там всего пара винтовок Мосина и СВТ. Наган танкистский с выбитым барабаном тоже никуда не годился. Оставались лопата и голые руки, но это было явно не то. Тем более что ослабли руки-то. Не кормили немцы пленных пока ни разу. И тут даже не сказать – хорошо ли было то, что занимались они тошной в прямом смысле работой, отбивавшей аппетит напрочь, или нет.

– Маленькие они какие, – передернувшись всем телом, сказал Леха, завороженно глядя на лежащих в воронке.

– Понятно, обгорели же, – буркнул в ответ Семенов.

Ему такое еще не попадалось, чтоб живой человек превращался в дурно пахнувшее обгоревшее бревно. Даже не бревно, а суковатое бревнышко, становясь размером с подростка. Отмахиваясь от остервеневших мух, стали сгребать землю с краев, присыпая тела. Получилось убого, потому как земли оказалось маловато, только-только присыпать, остальную взрыв раскидал вокруг так, что не собрать.

Потом Семенов ради того, чтобы хоть как-то обозначить могилу, оглянулся и, подойдя к ближайшему грузовику, потянул оттуда остов сгоревшей винтовки. Конвоир, до того сидевший в расслабленной позе, вскочил как ужаленный и, вскинув угрожающе винтовку, недвусмысленно рявкнул так громко, что из домика неподалеку выскочило аж двое немцев, без кителей и фуражек, но с оружием – оба с пистолетами. Они удивленно посмотрели на конвоира, испуганного Семенова, выронившего себе под ноги горелое железо так быстро, словно оно еще было раскалено, и вдруг слаженно захохотали. Можно бы даже сказать, что и заржали. Один из них, тот, что постарше, сунул привычным жестом пистолет в здоровенную желтую кобуру, подошел поближе, поднял остов винтовки и что-то иронично сказал напарнику. Тот так же отозвался, непонятно что сказав. Конвоир почему-то взбеленился и явно начал ругаться, на что оба выскочивших из избенки только поучительно что-то ему говорили, словно бы снисходя до его уровня, так, как с дурачком неразумным разговаривают взрослые дяди (а конвоир действительно этим двум мужикам в сыны годился).

– Зачьем бинтофк? – спросил Семенова немец.

– Могила наверх, – безграмотно, как обычно говорят наши люди с иностранцами, коверкая слова, словно иностранец лучше понимать от этого станет, ответил Семенов и показал руками, как воткнул бы винтовку в землю.

– Тафай, тафай! На зторофье! – подмигнул ему германец и опять что-то пояснил своему приятелю.

Тот лениво отозвался, отчего конвоир, разозлившись не на шутку, разразился длинной стрекочущей фразой. Семенов опасливо потянул винтовку к могиле, ожидая от долговязого конвоира окрика или чего-то еще подобного, но тот всерьез орал на своих соотечественников, а они только посмеивались, отчего пацан с винтовкой бесился еще больше. Все это очень не понравилось Семенову, который уже и не рад был, что затеял всю эту панихиду. Видно, что сопляк ничего двум взрослым дядям сам сделать не может, даже в перебранке они его умыли, значит, отыграется на пленных, такие всегда после проигрыша на слабых отыгрываются. А отыграться он может сурово: перестреляет – и всех дел. Их же как пленных никто не регистрировал еще. Так что всякое может быть с неучтенкой-то, это Семенов и по довоенной жизни знал.

Между тем германские мужики что-то углядели в петлицах потомка, и один не спеша пошел в избушку. Второй не торопясь стал между разъяренным конвоиром и старающимися усохнуть до минимального размера пленными. Опять оба закартавили, загорготали: конвоир – злобно, мужик с трубкой – спокойно, снисходительно и убеждающим тоном. Между делом мужик еще что-то крикнул своему приятелю, и тот согласно отозвался из домишки.

Появился он довольно скоро, таща в руках какую-то круглую коробчонку синего цвета и пару пачек папирос, тоже каких-то серо-синих. На этот раз и конвоир поугомонился и стал спокойнее, и мужики тоже сбавили ехидства. Видно было, что разговор пошел сугубо деловой, потом один из них вручил конвоиру пачки с папиросками, такие Семенов раньше не видел, да и надпись была странная: «Беломорканал».

Долговязый, правда, вроде как опасался чего-то, но недолго – видно, доводы были убедительными. Германцы дружно закурили, отчего конвоир еще больше помягчел, поговорили о чем-то, но уже спокойно, а тем временем общительный германец пожужжал и спросил у потомка, ткнув пальцем ему в петлицу:

– Замольет? Летатель?

Потомок сообразил сам, показал рукой, словно пишет, и ответил:

– Писать. Бумаги. Финансы.

Германец понял, поскучнел, но его приятель пренебрежительно отмахнулся и потянулся рукой в шее потомка. Тот испуганно дернулся назад, но мужик, что с трубкой, фыркнул что-то типа: «Тпру» – и потомок застыл. Немец довольно шустро свинтил с голубой петлицы эмблемку с крылышками и винтом, аккуратно открыл свою круглую жестяную коробочку и достал оттуда лоскут бордовой ткани, богатой на вид, вроде как бархатной, на которой были прикручены всякие незнакомые значки, среди которых были и серебряные, и позолоченные, и всякие звездочки – четырехугольные, пятиугольные и шестиугольные, какие-то орлы, один вроде как польский, бомбы, скрещенные ружья и всякое в том же духе. Германец поместил на лоскут рядом с рубиновыми звездочкой с пилотки и треугольничком с «кубарем» эмблемку ВВС и от удовольствия прищелкнул языком. Вот шпалы еще у германца тут не было, зато была эмблема бронетанковых войск – танчик.

Германец не торопясь сложил лоскут с тихо брякнувшими значками в коробочку – оба пожилых вояки с деловым видом вернулись в домик. И практически тут же вышли из него, застегивая ремни, поправляя мундиры и кепи, полностью изменившись; до того, в подтяжках и майках, вида они были этакого разгильдяйского, домашнего даже, теперь же были одеты по форме, выглядя собранными и целеустремленными. Семенов не очень понял, чего от них хотят, но, когда немцы поманили рукой, он глянул в последний раз на могилу, воткнул в нее лопату, кивнул своим спутникам, и все вместе они подошли к раскрытым немцами воротцам сараюшки. Там в полутьме стояла древнего вида телега. Вышедшая из домишки тетка молча смотрела, как эту телегу по знаку ее постояльцев трое пленных потянули из сарая. Семенов ожидал, что тут же где-то и коняшка найдется, но тот, что с трубкой, махнул им рукой повелительно – и вместо коняшки телегу потянули пленные.

Хорошо, что телега была легкой и шла без затирки, свободно. Вот только идти пришлось как-то странно, да и немцы вели себя так, словно делали что-то не слишком приличное. Во всяком случае, сторожко посматривали по сторонам и оба пожилых, и молокосос-конвоир. Тянуть телегу пришлось километра три, причем по какой-то полузаросшей стежке. Вышли к железной дороге – насыпь ее боец сразу увидел и понял, что это такое. Вдоль насыпи прошли еще сколько-то, пока не уперлись в кирпичный забор. Тут телегу велено было оставить, и все гуськом по густому бурьяну двинули вдоль забора по каким-то буеракам, скрытым в густой траве. Передний немец мусолил незажженную трубку, конвоир тихо ругался сзади, когда путался сапогами в траве. Семенов заметил за забором крыши каких-то не то бараков, не то пакгаузов, и тут передний ловко нырнул в пролом забора. Ну точно: склады какие-то, причем вроде бы этот немец тут не впервые. Пролезли внутрь, причем конвоир скребанул штыком о кирпичи, двое других германцев укоризненно на него уставились, и он, сконфузясь, снял штык и не глядя сунул его одним движением в болтавшиеся ножны.

Приземистые здания грубой кирпичной кладки (точно – склады), причем сделанные так, чтобы можно было сразу грузить в кузова машин, специальные возвышения имеются. Прошли мимо нескольких ворот, причем ведущий строго посмотрел на всех, приложил палец к губам и тихо прошипел что-то вроде: «Пс-ст!» – Наконец у ворот с надписью «18» и табличкой «Не курить» он остановился, ловко снял висячий замок, который только казался целым, а на деле был ловко сломан, и скользнул в щель между приоткрытыми створками. Следом просочились все остальные. В полумраке были видны штабеля разных ящиков, немец уверенно прошел в глубину и тихо посвистел оттуда. Глаза у Семенова уже пообвыклись к полумраку, а вот шедший за ним потомок долбанулся об угол штабеля и зашипел от боли. Мужик с трубкой невозмутимо стоял у небольшого штабелька картонных коробок.

– Тафай-тафай! – сказал он и подмигнул.

Оказалось, что коробки хоть и большие, но легкие. Все взяли по одной и двинули обратно. Но у свежего пролома пожилые мужики оставили свои коробки и вернулись назад в склад, а конвоир, дотащив свою, остался у телеги. Таскать пришлось пленникам, впрочем, эта работа была куда легче, чем прошлые похороны, да и пахло из коробок душисто – хорошим табаком, отчего у Жанаева глаза возбужденно заблестели.

– Давай мала-мала? – спросил он.

– Нет. Не стоит, – возразил Семенов.

Он приметил, что у бурята появилась противогазная сумка после того, как он лазил в двухбашенный танк. По виду там был не противогаз. В принципе можно было бы по пути вскрыть одну из коробок и потянуть что-нибудь, папиросы бы очень пригодились. Но стоит германцам после погрузки снова обыскать красноармейцев – и получится тухло. К тому же конвоир маячил с одной стороны забора, а другой германец – тот, что значки и эмблемки собирал, – с другой. Семенов решил не рисковать. Весь штабелек выволокли за пять ходок, к тому же пожилые в последнюю ходку прихватили два небольших, но тяжелых ящика. Когда телегу нагрузили с горкой и оттащили от забора в лесок, конвоир и впрямь снова обхлопал им карманы и залез в противогазную торбу. И даже удивился, найдя там только несколько армейских ржаных сухарей, а не украденные пачки папирос. После этого он опять примкнул штык, и телегу покатили дальше. Впрочем, она не слишком потяжелела. Дотащили наконец до деревеньки, втиснули телегу в сараюшку, закрыли дверцы.

– Карашо! – удовлетворенно сказал тот, что с трубкой, и выдал каждому пленному по папироске. Как раз в помятой пачке этого самого «Беломора» три штуки осталось. После этого германцы потеряли к пленным всякий интерес, занявшись обсуждением насущной проблемы дележа. То, что разговор шел на немецком языке, нимало не мешало понять это.

Трое пленных сели на край придорожной канавы. Жанаев раздал по сухарю каждому, захрустели всухомятку. Задумались.

– Черт, даже спичек нет, – грустно сказал Семенов.

Жанаев просящими глазами посмотрел на него и кивнул в сторону разговаривающих немцев. Те как раз дымили словно паровозы. Хорошо еще дымок в сторону сносило.

– Ну попробуй. Только аккуратно! – скрепя сердце согласился Семенов.

В общем, все обошлось хорошо: тот, что с трубкой, дал азиату прикурить, правда, когда куряка развернулся идти обратно, конвоир все же дал ему пинка под зад, и обратно Жанаев пришел, прихрамывая. Впрочем, счастья это ему не слишком умерило. Леха сидел очумелый, уставший до крайности, а Семенову уставать было нельзя. Не у тещи на блинах, а совсем наоборот – в плену. Опыта, конечно, тут никакого, но думать надо, здесь старшины нету, чтобы присматривал. И надо обязательно водичкой разжиться. И сейчас попить. Колодец с воротом был недалеко, только ведра там не наблюдалось, а пить уже давно хотелось.

Присмотревшись, Семенов нашел неподалеку на обочине пустую бутылку и пару пустых консервных банок. Ведро нашлось в одной из сгоревших машин, закопченное и простреленное, но для того, чтобы воды набрать и попить – сгодится. В танк уже не полезешь, конвоир опять занервничает, а если с ведерком до колодца – наверное, и не возразит. Потому Семенов медленно побрел до машины, а когда снял ведро и поставил его на землю – совершенно неожиданно увидел рядом с остовом грузовика в дорожной пыли перочинный ножик, который не стоило оставлять тут. Притворился, что поправляет обмотки, незаметно сунул находку за обмотку, так же добрел и подобрал пустую бутылку с роскошной этикеткой, да и банки пустые тоже. Конвоир на минутку оторвался от разговора, посмотрел, но никак больше не прореагировал. И Семенов не спеша, чтоб зря не нервировать конвой, пошел к колодцу.





Менеджер Леха




В жизни Леха так не уставал. Никогда раньше. Думал, что пробежка с канистрами – это полный пипец, ан оказалось, что еще хуже быть может. Ноги подгибались, руки тряслись, страшно хотелось пить, да еще и во рту было паскуднее, чем после дегустации напитка «Ягуар». Леха как-то отупел и обмяк.

Возможность сесть на край канавы была просто счастьем, и менеджер повалился чуть не со стоном, как мешок, набитый… черт его знает, чем набитый; голова была пустой и тяжелой, думать не хотелось. После того как стошнило, зубы неприятно скрипели, а ощущения… передать невозможно. А если учесть, что зубы он не чистил с того самого похмельного пробуждения, то букет ощущений тоже был совершенно новым. Азиат тем временем толкнул Леху в бок и сунул ему в руку квадратный темно-коричневый сухарь. Совершенно механически Леха стал его грызть, не чувствуя вкуса. Он словно выключился, хотя и смотрел, и слушал. И сухарь грыз вполне вроде нормально. Только вот чувствовал он себя как-то странно… не человеком, что ли. Не вполне мог понять, как это, но ощущал себя именно так. Не человеком. Это не то чтобы пугало, но как-то вымораживало все мысли. Отстраненно, словно бы кино смотрел неинтересное, Леха глядел, как спорят меж собой немцы, как куряка Жанаев ходил прикуривать и как неугомонный Семенов начал зачем-то собирать всякий хлам с обочины дороги. То, что его спутники явно лучше него перенесли все пертурбации, немного удивляло, но не очень сильно, как совершенно не важное дело. А еще Леха понимал, что его убьют. Это тоже было новым чувством. Особых эмоций понимание не вызывало, больно уж все было наглядным и простым. И пули, изрешетившие на его глазах токаря Петрова, и чужой штык, равнодушно колющий в его, Лехи, задницу, и эти мертвяки. Нет, разумеется, в интернете доводилось видеть всякое, да и по телевизору показывали разное, так что сначала Леха совершенно был уверен, что ничто в нем не дрогнет, но вот столкновение с таким реалом и всеми его реалиями легко опровергло эту уверенность. Картинки на экране монитора хоть и были жуткими в подробностях, все же не пахли, с них не летели мухи и не сыпались опарыши, а самое главное – там были совершенно посторонние люди, и, сидя за компом, любому было ясно: то, что на экране – где-то очень далеко. И надо чудовищно постараться, чтобы попасть в такое место, где тебя заживо сожгут, деловито и весело, или будут с шуточками отрезать голову. Он вот и не старался – а именно попал. И сегодняшние отвратительные трупы были совсем недавно нормальными живыми людьми. А теперь они – словно омерзительная падаль. И самое главное – ничто не мешает и его сделать такой же подгнившей жутью. Пристрелить, заколоть штыком, сжечь. Причем те, кто это с ним сделает, будут так же рады и спокойны, как… да как был рад и спокоен сам Леха, когда мочил импов, некронов, вортигонтов или зомби в компьютерных игрушках. Ему ведь надо было их ликвидировать по сюжету, и переживать на тему очередного грохнутого хедкраба даже и в голову не приходило. Такая мысль даже как-то удивила Леху. Оказаться в шкуре монстрика из игры, но в реале… Опять замутило.

Подошедший дояр что-то сказал, потом потряс Леху за плечо, еще раз – посильнее, а потом врезал мыслителю пару затрещин. Посмотрел пытливо и вдумчиво, словно художник на картину, и влепил еще подзатыльник. Не больно, но как-то отрезвляюще.

– Не раскисай! – строго велел Семенов. – Ты как – в себя пришел или добавить?

– Пришел… – пролепетал Леха.

– На-ко вот, водички попей, – велел красноармеец и подал мятое и покрытое гарью тяжелое ведро.

Из него через дырочки лились струйки, но наполовину оно было заполнено холодной водичкой. Леха жадно присосался, чувствуя, что с каждым глотком ему становится все лучше, словно запыленные мозги протирают ласково влажной мягкой тряпочкой. Еще ему совершенно некстати подумалось, что вот так запойно сосали свою любимую жидкость вампиры в играх и фильмах, и, налакавшись вдосыт, он передал обратно сильно полегчавшее ведерко уже с улыбкой, посмеиваясь над собой: «Тоже мне вампир нашелся! Прокусил жестяное ведро и напился до отвала воды! Вампир – веган!»[35]

Семенов приложился тоже, стараясь, чтобы капавшая вода не мочила зря обмундирование, потом протянул емкость кайфующему от папироски азиату. Пока Жанаев хлебал воду, бывший пулеметчик старательно обрабатывал консервные банки, камешком ровняя края и отогнутые крышки, чтобы зазубрин не осталось. Сходил еще раз за водой, на этот раз, словно спохватившись, все трое помыли руки и лица, с чего вообще-то надо было начать. Потом еще попили. Немцы, видно, порешали все дела и теперь сидели и болтали в тенечке. Пользуясь перекуром, словно чувствуя, что такая благодать ненадолго, Семенов еще раз притащил воды, и теперь все трое напились впрок. А дояр еще и в бутылку воды набрал. Леха, уже немного пришедший в себя, сильно удивился, прочитав надпись на этикетке. Взял мокрую бутыль в руки, убедился, что не ошибся, покачал головой.

– Ты чего? – тихо спросил Семенов.

– Коньяк «Хеннесси», – так же негромко ответил ему Леха. И, поняв, что для крестьянина это ровным счетом ничего не значит, добавил: – У нашего гендира любимый напиток. Ну то есть директор наш такой коньячок пил. Сохранилась, значит, фирма.

Потом Леха подумал, что много уже чего такого знакомого видал за последнее время тут – начиная со звезды «мерседеса» и кончая этой бутылкой, и жестяной синей коробочкой от крема «Нивея», в которую немец уложил свои затрофеенные значки и эмблемки. Практически такая же баночка стояла на полке в шкафчике в ванной у Лехи. Куда как знакома. И «Беломор», кстати, тоже знакомым показался[36]. Хоть картинка и другая немного, а в общем пачка угадывается с первого взгляда.

Семенов пожал плечами. Ему явно было безразлично, что какой-то мужчина в будущем будет пить такой коньячок. Вот то, что после обыска у них имущества совсем не осталось и даже фляжек нет, – беспокоило его куда больше, это даже Леха видел. Глянув, как там немцы, не смотрят ли за ними, Семенов аккуратно вытянул из-за обмотки ножичек, раскрыл его и попросил Леху сидеть смирно, не ерзать.

– Ты чего? – удивился попаданец у товарища.

– Думаю спороть с тебя эту «птичку». Не стоит сильно выделяться, – ответил тот и аккуратно стал подпарывать нитки. Через минуту тканая эмблема была уже сунута Лехой в карман гимнастерки.

Оказалось, что очень вовремя. В скором времени подкатил запыленный грузовичок – не тот, на котором их сюда привезли, а другой, побольше размерами. Шофер окликнул конвоира, тот подошел к нему, о чем-то они перемолвились, и конвоир недвусмысленно показал пленным на кузов. Ведро Семенов хотел было забрать с собой, но германец это строго воспретил, пуганув дояра штыком.

Сидеть опять пришлось на полу. Толком Леха не видел, куда их везут, только вроде как туда же, откуда они эти папиросы приволокли. Но вдруг машина тормознула, кто-то начал резко и достаточно злобно разговаривать с шофером, в светлый проем накрытого брезентом кузова вслед за этим вперся невнятный персонаж – немец в каске и со странной бляхой на груди, здоровенной с золоченым орлом, на грубой цепи и с бросившейся в глаза надписью «Feldgendarmerie». Когда он взялся левой рукой в перчатке за борт и заглянул в кузов, то и на рукаве оказалась та же надпись – на черной ленточке вышитой, а чуть повыше Леха обнаружил эмблему, похожую на его, споротую – только у немца эмблемка «птички» была победнее и вроде как это был все тот же орел, что и на груди справа, только с веночком. Новый персонаж не торопясь оглядел пустой кузов и что-то иронично спросил у напрягшегося конвоира. Тот несколько испуганно даже отрапортовал. Выпалил он так быстро, что и отдельных слов разобрать не удалось.

Стоящий у машины фрукт с бляхой на груди опять ехидно что-то заявил, на что конвоир рявкнул:

– Jawohl! – и вроде как облегченно перевел дух.

В ответ человек с бляхой отошел не спеша в сторону и разрешающе махнул шоферу рукой в перчатке. Машина тут же тронулась и поехала дальше.

– Хрена вам с маслицем, а не склады воровать, – тихо-тихо, на пределе слышимости, прошелестел сидевший рядом с Лехой Жанаев.

Леха только моргнул в ответ, потому как конвоир, и до того не выглядевший добродушным, зло нахохлился и всем своим видом выражал недовольство случившимся обломом. Между тем колеса прогромыхали явно по железнодорожному переезду, пошли какие-то домишки, заборы, сады, несколько раз кроме немецких солдат, которых стало как-то много попадаться, мелькнули и гражданские люди.

Вскоре машина остановилась, конвоир вылез из кузова и молча кивнул сидевшим – дескать, выметайтесь. Пленные вылезли по возможности быстро и оказались на перекрестке не то крупной деревни, не то села, но присматриваться было некогда, потому что конвоир повелительно рыкнул и показал глазами, куда двигать. У одноэтажного домика на земле сидело человек сорок-пятьдесят в обмундировании РККА. Семенов сообразил первым и потрусил к ним, за дояром поспешили и Леха с азиатом. Мельком оглянувшись, Леха убедился, что конвоир остался у машины, а за всей этой кучкой пленных вроде как и не наблюдает никто, благо немецких солдат и офицеров сновало по улицам много, можно сказать, что они тут кишмя кишели.

Пленные сидели плотно, и Семенов, почему-то не раздумывая особо, уселся с краю. Жанаев и Леха плюхнулись рядом с ним. Завертели головами.

– Дешево отделались, – сказал Леха своим соседям.

– С чего бы? – отозвался Семенов.

– Я думал, нас этот сукин сын обязательно или пнет или еще что выдумает. А обошлось.

– Болит задница-то? – невесело усмехнулся дояр.

– Угу, – признался Леха. Сидеть было неудобно: штык все-таки не майская роза, и пара уколов были не просто царапинами, как ощущал их попаданец.

– Ну так у нас все впереди, – оптимистично заверил Семенов.

И как в воду глядел. Только сейчас Леха обнаружил, что их и здесь охраняют – слева под деревом, метрах в десяти, не замеченные сразу, сидели на стульях трое фрицев, а перед ними на обычном столе стоял ручной пулемет. Вот один из этих троих поднялся неспешно, подошел к новоприбывшим, внимательно осмотрел их. Семенов и Жанаев для него привлекательными не показались, а Лехой он с чего-то заинтересовался серьезно, даже на корточки присел, с интересом разглядывая ботинки. Лехе очень захотелось поджать ноги под себя, но немец остановил это поползновение строгим цыканьем, потом удовлетворенно кивнул головой, поднялся и, поискав глазами кого-то, поманил пальцем. Неподалеку поднялся такой же пленный, суетливо подбежал к немцу и старательно вытянулся в струнку. Немец коротко распорядился, и красноармеец с изрядной долей подобострастия сообщил, что пану официеру понравились ботики и давай стягай.

– А как я-то без ботинок ходить буду? – искренне удивился Леха.

– Та босиком, як жеж иначе? – удивился переводчик.

– Лучше снимай, – посоветовал сидящий рядом с Семеновым паренек с перевязанной правой рукой.

– А иначе что? – тревожно глядя на проявляющего признаки нетерпения немца, спросил растерявшийся Леха.

– В лучшем случае набьют морду. Сильно. В худшем – этот холуй с тебя дохлого снимет, – вразумительно и четко расставил все точки над «i» солдат.

Не очень понимая, что он делает, Леха стал развязывать неловко шнурки, стянул ботинки – и их тут же перехватил переводчик. Смахнул с них пыль рукавом гимнастерки и чуть ли не с поклоном вручил немцу. Тот спокойно забрал еще теплую обувку и вернулся, так же не торопясь, обратно за стол с пулеметом.

Переводчик, радостно и лучисто поулыбавшись в спину уходящему гансу, вернулся на свое место, а Леха растерянно уставился на свои разутые ноги.

– Прямо гоп-стоп какой-то, – убитым голосом сказал Леха.

– Право победителя, – хмыкнул в ответ красноармеец с перевязанной рукой.

– А давно вы здесь? – спросил Леха.

– В плен вчера попал, а сюда сегодня привели. Тут вроде как сборный пункт, то и дело еще подгоняют.

– Кормили? – задал вопрос и Семенов.

– Вчера какие-то объедки давали. Но там другие немцы были. Те, что нас в плен забрали. А тут с рук сдали – и все.

– В списки вносили, допрашивали? – не отступался Семенов.

– Нет. Этого не было, никаких записей. Вон, гляди, еще гонят, – показал взглядом раненый.

Леха глянул в том направлении и увидел двух тяжело бегущих по середине улицы красноармейцев. Взмокших, в расстегнутых гимнастерках, без пилоток и ремней. Сзади за ними ехал мотоциклист и покрикивал на бегущих, периодически поддавая газку, отчего мотоцикл свирепо взрыкивал, а красноармейцы пытались бежать быстрее.

Семенов поморщился. Находившиеся на улице немцы что-то советовали весело мотоциклисту, а он явно работал на публику, чаще ревел мотором и что-то горланил в ответ, отчего веселье нарастало и катилось по улице, сопровождая бегущих. Из дома напротив выскочило на шум еще несколько немцев, живо напомнивших Лехе тех, с трубочками, которые со склада папиросы сперли. Видно, так принято было ходить вне строя – сапоги, брюки с подтяжками и нижняя рубашка. Про себя Леха отметил, что у немцев подтяжки носили многие, а вот у наших видеть не доводилось.

Перед кучей сидящих на земле пленных мотоцикл взревел совсем уж лихо, и оба бегуна, видимо совсем потеряв от усталости и страха головы, ломанулись в гущу прямо по сидящим. Моментом вспыхнула брань и вроде даже короткая драка, но тут же все и закончилось: бегунов сбили с ног, и они затерялись в общей массе раньше, чем немец за столом схватился за пулемет. Мотоциклист подкатил к столу, что-то кратенько сказал, получил ответ, такой же краткий, и умчал прочь, подняв пыль.

– Не зря тащил, как сердцем чуял, – проворчал Семенов и сунул попаданцу те самые нелепые чуни из шинельных рукавов. Леха, вздохнув, напялил их на ноги и наконец получил возможность осмотреться. Жизнь кипела в деревне, тихо и уныло было только в этом углу, где сбились в кучу взятые в плен. Победители же радовались жизни на всю катушку, причем не обращая никакого внимания на красноармейцев. Обзор у Лехи был отличный, и потому он мог видеть довольно далеко. Непонятно с чего, но первое, на что он обратил внимание, – сапоги дрыхнувших прямо под стенкой избы неподалеку нескольких фрицев. Может, из-за того, что после гоп-стопа обувь привлекала его внимание, то ли из-за сверкания чего-то на подметках сапог. Тихо спросил у Семенова, что это такое. Сверкало что-то рядами на подметках, прямо сияло на солнышке. Боец так же негромко отозвался:

– Шипы у них такие, гвозди специальные. Это шляпки сверкают. А весь каблук подковой забран, малость поменьше, чем лошадиная. Чтобы износу не было обувке. Мы уже дивились, когда первые германцы рядом с нами валяться остались. Может, оно и верно, только ходить тяжело, да шуму много, если не по траве, а по брусчатке идти. Баловство, в общем. Ладно, ты пока сиди тихо, мне кое-что узнать надо.

И Семенов аккуратно стал перемещаться дальше среди сидящих, спрашивая то одного, то другого о чем-то. Жанаев сидел молча, тоже посматривал по сторонам. Да и раненый сосед не шибко рвался болтать, потому Леха мог наблюдать за тем, что творилось вокруг, без помех. Сразу удивило, что немцы были какие-то сбродные: вроде в одной армии служат, а наряжены кто как; пятнистых, правда – таких, как те, что убили Петрова, – тут не было, никого вообще в камуфле, зато были и в сером, и темно-зеленом, двое прошли вообще в каких-то белых полотняных портках. То же и с фуражками – Леха помнил из фильмов, что у всех немцев фуражки были со стоячей такой тульей, горделиво задранной, а тут вон у того, что за столом сидит слева, – фуражка как кепка мятая, блином на башке. А у его соседа – кепи с козырьком. А третий с краю – в пилотке. Даже странно, по кино судя, все немцы одевались в одну форму, а тут как на ярмарке какой-то. И даже эсэсовец вон в черном прошел. Леха проводил взглядом невысокого парня, на пилотке которого поблескивали старомодные мотоциклистские очки, сам парень при этом выглядел немного комично, потому как был нагружен под завязку – тащил две полных канистры (тут Леху немного передернуло от свежих воспоминаний), а в зубах держал здоровенный бутерброд, отчего походил на озабоченную собаку, добывшую зачетную кость. Что это эсэсовец, Леха понял сразу – настолько-то уж он в Третьем рейхе разбирался: если на фрице черный комбинезон и черепа в петличках, точно эсэсовец. «Стильно смотрелась форма, – признал про себя Леха, – не зря Хуго Босс делал; классный дизайн и даже розовая окантовка на пилотке и петличках впечатления не портит, хотя цвета – девчачьи…» Тут менеджер опомнился и грустно улыбнулся: вот больше не о чем думать, как о дизайне. Жрать хотелось, а многие из тех арийцев, кого он сейчас видел, как раз либо жрали, либо готовились пожрать. Опять же странное впечатление разброда получалось, потому что слева, чуть подальше по улице, несколько человек стояли в очередь к явно самодеятельному котлу, стоящему на обычном костре, а вот справа – тут Леха был уверен – стояла нормальная походная кухня, но там никто не копошился, зато куча солдат неподалеку от этой кухни сидела и активно ощипывала кур – перышки так и несло ветерком по улице. Хотя видно было, что немцы перья явно собирают, но при таком объеме работы поневоле за всем не уследишь. Мимо пленных деловито скорым шагом прошли несколько немцев, тащивших капустные кочаны, но они явно шли не в ту сторону, где щипали кур. Леха проглотил набежавшую слюну и попытался отвлечься от представления хрусткого свежего капустного листа во рту. Мама часто готовила из капусты и морковки «витаминные салаты», и Леха в детстве прибегал на кухню, за отдельным листом. Традиция уже такая была – листик схрумтеть и потом кочерыжку сточить… Нет, надо кончать думать о жратве. И Леха постарался отвлечься.

Помогло и то, что не только жратвой фрицы занимались – несколько девчонок из местных явно были окружены льстившим им вниманием зольдатов и кокетничали вовсю, вон ту уже зольдат по-хозяйски так полапывает, а она, судя по всему, и не против, только похихикивает.

Леха усмехнулся – ну в общем, что в ночном клубе, что тут, только наряд другой, а так – те же песни. Немцы вон не только с девчонками тусуются, что-то делали еще, причем вроде как железом брякали. Приглядевшись, понял – разложили на дощатом столе разобранное оружие и вроде как что-то показывают нескольким новичкам из своих же. Вроде такой же пулемет, что на Леху сейчас смотрит.

В отличие от оживленных немцев куча пленных выглядела неподвижной, тусклой мятой массой. А немцы с чего-то стали еще оживленнее, начали собираться на улице, звать друг друга, словно цирк какой-то едет; даже те, что куриц ощипывали – бросили свою работу. И да, действительно, скоро под дружный смех зольдатов появился и цирк – роскошный легковой автомобиль; Леха уже и не удивился знакомой сверкающей звезде на радиаторе «мерседеса», только вот этот кабриолет волокла пара весьма убогого вида лошадок, и в целом зрелище было комичное. Никак неказистая колхозная, коротконогая и пузатая скотинка не сочеталась с шедевром германского автопрома.

Впрочем, седоки кабриолета хоть и выглядели явно начальством, потому как на погонах у них что-то серебряное было, но держались очень демократично, словно понимая комизм ситуации и сами вовсе не против были поучаствовать в общем веселье. «Кучер»-шофер шутовски раскланялся перед собравшимися, его наградили аплодисментами и одобрительными выкриками. За спинами собравшихся вокруг автомобиля происходившее было видно не самым лучшим образом, тем более, сидя с земли, но вскоре до Лехи дошло: то ли словечко «пропаганда» несколько раз услышал, то ли увидел на вылезших из авто посверкивавшие на солнце фотоаппараты, то ли еще как, но ясно стало, что это корреспонденты тогдашних СМИ прибыли. В воздухе прямо чувствовалось, что зольдаты чуточку презрительно относятся к этим корреспондентам, чуточку их опасаются – и явно хотят запечатлеться в истории. Даже хлипкий и сутулый зольдат, стоявший неподалеку в весьма обтерханном обмундировании, горделиво выпятил тощую грудь, когда оказался рядом с автомобилем. Прибывшие тут же стали распоряжаться, но не так, как им полагалось по чину, не по-офицерски, а как-то очень по-домашнему, по-свойски, называя окружающих «камерадами»[37]. Тем не менее публика живо засуетилась, к поломавшейся машине тут же нагрянули несколько эсэсовцев в уже знакомой черной форме с розовыми кантами, вместе с ними оказались и несколько обычных вояк – в серой, живо открыли капот и завозились уверенно в брюхе заболевшей кабриолетины, лошадей выпрягли и убрали с глаз долой и начали что-то городить на противоположной от пленных стороне. Те, кто дрых у стены, живо построились в очередь перед вынесенным из дома стулом, рядом поставили что-то странное, на треноге, но как будто знакомое, корреспондент повыбирал место, откуда снимать будет, потом появился явно какой-то чин, потому что на нем форма сидела очень ладно и много было всяких фиговин на погонах и мундире, первый из очереди сел на стул – и тут Леха понял, что это походная стоматологическая установка, а вон и аккумулятор стоит, электрическое питание, значит. Жужжала бормашина, пациент старательно растягивал пасть, стоматолог уверенно работал, стоявшие вокруг отпускали шуточки – все, кроме тех, кто стоял в очереди. Второй из кабриолета тем временем сделал несколько общих снимков, потом подошел к почтительно вставшим перед ним конвоирам за столиком с пулеметом. Пулеметчик остался на месте, остальные подошли к пленным и стали осматривать сидящих. Выбрали несколько человек, на вкус Лехи совершенно нефотогеничных, каких-то плюгавых, корявых и кривоногих, треть из них были впридачу еще и азиатами. Мордами они тоже не вышли. Честно признаться – корявые у них были морды. Словно гоблины какие-то, могли бы в кино по романам Толкиена без грима сниматься.

Пока их фотографировали, конвоир в фуражке блином другую группу поднял – эти выглядели совсем иначе: в полной форме, с шинелями, котелками и флягами. Совершенно нормальные люди, ни у одного нет никаких бинтов, все целые и здоровые. Тут же немцы приволокли пару армейских термосов – ребристых, здоровенных, литров на двадцать каждый, – и выстроившимся в очередь чистеньким пленным немец, аккуратно надевший на себя белый поварской фартук, половником стал разливать довольно густой суп, что корреспондент и запечатлел для истории. Смысл таких действий Леха не понял, но корреспондент действовал уверенно, явно точно зная, что ему надо. Потом затрещал забор у домика слева и оттуда, валя фруктовые деревья, выехал малюсенький танк, в котором опытный глаз геймера сразу опознал Pz.Kpfw.II, «двоечку», на буксире танчик волок советский БТ, не горелый, но сильно битый, пробоины были видны даже на расстоянии. Сначала корреспонденту пришлось немного поорать, чтобы стоявшие рядом зольдаты отошли подале. Потом на фоне битого БТ гордо несколько раз проехала – и с закрытыми люками, и потом с открытым, откуда воинственно торчал командир, – «двоечка», вытащившая БТ на буксире откуда-то с задворков. Подождали, пока уляжется пыль, поднятая гусеницами, потом оба корреспондента, что-то обсудив, вытащили из кучи пленных испуганного паренька в танкистском шлеме и горелом в нескольких местах замасленном комбезе, что-то ему втолковали через услужливого переводчика из пленных, и танкист неохотно полез в танк БТ, где и встал в башенном люке, задрав руки. Но выглядел при этом как-то, по мнению Лехи, неестественно. Немцы пришли к тому же выводу, потому что один из эсэсовцев в черном комбезе по приказу фотографа лихо вспрыгнул на броню БТ и дал нашему танкисту подзатыльник. Парень в шлеме испугался еще больше, но такой вид фотографа устроил, и он сделал несколько снимков, сняв заодно и пару как бы берущих в плен этого дурня эсэсовцев.

Попасть в объектив хотели многие, и потому, не слишком чинясь, оба корреспондента щелкали своими фотоаппаратами, не жалея пленки. Зольдаты остановили куда-то неторопливо трюхавшего на лошадке кавалериста, которого как раз сфотографировали на фоне танка БТ корреспонденты, и тот, ухмыляясь, помог нескольким из толпы залезть на свою кобылку и их тоже сфотографировали корреспонденты. Насколько успел заметить Леха, конник сделал на этом небольшой бизнес – во всяком случае, двое из снявшихся вполне открыто отдарились – один сигареты дал кавалеристу, другой сунул бумажку, очень похожую на купюру. Ну точно как в праздники в парке детей на лошадке так же фотографировали.





Боец Семенов




Пленные были даже на первый взгляд совершенно разными – сразу же выделялась группка человек из пяти-шести, чистеньких, веселых, даже, пожалуй, довольных происшедшим. Опять же все было при них – от шинелей и туго набитых сидоров, до фляг, котелков и прочего снаряжения, красноармейцу положенного по уставу. Не похоже было, что их схватили и обезоружили прямо в кипячке боя. Несколько человек, наоборот, были совершенно обалделыми, ободранными, со свежими ссадинами и кровью на одежде – вот этих явно взяли с бою. Остальные выглядели где-то посередке между кучкой благостных, как их окрестил для себя Семенов, и тех, что были после недавней драки.

Агонизировавшая дивизия, огрызки и обломки других частей, добиваемые германцами в этом районе, были представлены и в пестром сборище военнопленных. Больше всего было пехотинцев, но и танкисты сидели – их отличали комбинезоны да танкошлемы, артиллеристы наличествовали, пара была явных техников, даже из ВВС один был, а Семенов думал, что, кроме Лехи, тут никого из воздушной братии не окажется. Половина сидевших были ранены, забинтованы чем попало и на скорую руку, но видно, что все – легкие, ходячие. Ни одного тяжелого тут не было. И этих, Логинова со Спесивцевым, тут не оказалось, чему Семенов сначала порадовался, а потом вспомнил, что и Петрова тут нет. Так что ничего хорошего, нечему тут радоваться.

Охрана, сидящая с пулеметом под деревом, не препятствовала пленным перемещаться с места на место, и то один, то другой боец по каким-то своим делам перебирались, не пересекая невидимую черту, ограничивающую это скопище людей. Вялое такое копошение получалось, тем более что кроме группки сытых и благополучных, остальные выглядели и уставшими до чертиков, и голодными.

Пользуясь этой возможностью, Семенов аккуратно подсаживался то к одному, то к другому, разыскивая земляков и интересуясь важными вопросами – кормят ли тут, есть ли водичка и что вообще слышно. Раньше в плену быть не доводилось, потому надо было понять, что и как будет, что и как надо делать самим. В деревне был дядька Евстафий Егорыч, он в Империалистическую оказался в немецком окружении, где в плен и попал. Первым делом его отбуцкали сапогами и прикладами, потом записали, кто он и откуда, и сидел он за колючей проволокой лагеря для военнопленных до конца войны. Видеть потом колючую проволоку не мог – до судорог дело доходило, причем всерьез, без шуточек. Но вот жить в плену оказалось можно: кормили три раза в день, лечили, когда заболел, в общем, нормально, по-людски относились, хоть и врагами были. Голодно, конечно, было в конце войны, ну так и германцам самим жрать было нечего, дети у них из-за блокады без ногтей рождались. Но если пленный помирал – то давали хоронить его как положено, на кладбище, с отпеванием и попом, в гробу, что по тем временам, когда в России прогрохотала Гражданская война, казалось даже и роскошью. А офицерам русской императорской армии разрешалось даже и вне лагеря жить, как частным лицам. Под честное офицерское слово, что не попытается офицер удрать из такого плена. Потом вот Тухачевский слово нарушил и удрал, и всех офицеров тогда в лагерь обратно загребли, как простых солдат. Дескать, за это Тухачевскому потом и отомстили офицеры, когда он уже маршалом стал. В общем, дядя Евстафий Егорыч о германцах отзывался уважительно, порядочные, дескать, люди были, толковые и в механизмах разбирались – не чета нашим. А в итоге многие односельчане – погодки Евстафия Егорыча – вернулись с войны беспомощными калеками, многие и вообще не вернулись, погибли где-то далеко на той громадной и жуткой войне, а он вернулся целый, здоровый. Безногий пьянчужка Лямоныч не раз матерно и грязно Евстафия хаял, что, дескать, отсиделся бугай за чужими спинами. Дядька на это старался внимания не обращать, но видно было, что вопли деревенского дурачка юродивого ему неприятны сильно. Но тем не менее призванный двумя годами позже Евстафия Лямоныч вернулся бестолковым обрубком, рассказывая всем и каждому, кто соглашался его слушать, а уж тем более угощал вояку самогонкой, как ему ноженьки порвало как раз гранатой-«лямонкой», и пришлось ползти подранетому солдату по грязище осенней две версты, волоча за собой то, что раньше было крепкими белыми ножками. А когда наконец в полубеспамятстве дополз он до своих, то в гошпитале лекаря отрезали уже помершие ноги напрочь. И стал бравый и бойкий рядовой драгунского полка беспомощным огрызком. А сукин кот и млядий гад Евстафий Егорыч вернулся с войны на своих двоих ногах, целехоньких, что сильно отличает тех, кто с ногами, от тех, кто таковых не имеет. И не только потому, что в крестьянском хозяйстве безногому мужику места нет, а еще и потому, что и с девками не попляшешь, и замуж за такого никто не пойдет. Сильно другая жизнь у безногого в деревне выходит.

Как и положено сметливому крестьянину, Семенов это отлично помнил, и потому надо было решать – что делать дальше. Черт… знал бы, что такое случится, повыспрашивал бы все до мельчайших деталей у дядьки, что да как было. Но тогда это казалось совершенно бесполезным занятием, кто ж знал, что вот так оно выйдет. С одной стороны – прикладами и сапогами не отбуцкали. Это хорошо. С другой – не кормят и не переписывают. А вот это уже плохо и как-то настораживает. Неправильно такое. Значит, кормить не будут. Потому как пока не знаешь, сколько у тебя голодных ртов, – не поймешь, сколько продуктов в котел класть. Простая арифметика. А дядька не раз говорил, что у германцев каждый грамм на учете и тошные они в своем скупердяйстве до зеленой тоски. Вот чего у германцев нет – так это широты, все пытаются высчитать, вплоть до мелочи ненужной, совершенно уже пустяковой. А в итоге с таким своим счетоводством по мелочи все делают правильно, а в больших делах проваливают все с треском. Вот и войну ту мировую проиграли капитуляцией, хотя сами же ее и начали и рассчитали все вроде бы дотошно.

И что выходит? А выходит, что не пересчитали даже по головам. Списков не составляют, хотя возможностей для того было много. Ну положим, они с Жанаевым и Лехой в плену недавно, но сидевший рядом парнишка-артиллерист с перевязанной рукой уже сутки как пленный. И не передовая тут, тыл уже глубокий, фронта не слыхать, не грохочет. Значит, горячки нет. А списков не пишут. Хотя дело это проще пареной репы, если самим лень заниматься – вон тому шустрому переводчику дали б карандаш и лист бумаги, он бы со старанием великим всех переписал. Интересно, что все-таки эти благостные такие довольные сидят, посмеиваются, и вид у них, словно они у тещи на блинах? К слову, и шустрый переводчик был из их компашки. Потому, не добившись проку у хмурого танкиста, из-за неряшливой рыжей щетины словно бы заржавевшего, и у обалделого низкорослого пехотинца с непокрытой башкой, густо измазанной запекшейся кровью, Семенов присел, без труда найдя свободное место у компашки этих самых, одетых по уставу. Те как раз что-то жевали, и крайний – коренастый плотный мужик средних лет, покосился на присевшего рядом бойца.

– Хлеб да соль! – поздоровался Семенов для начала разговора.

– Ем, да свой, а ты рядом постой! – неприветливо отозвался известным присловьем коренастый и неприязненно спросил: – Чего надо, колхозный? Мы не подаем убогим.

– А я и не прошу. Просто хотел узнать – как оно тут в плену, вы вроде не сегодня попались? – ответил невозмутимо Семенов, хотя в душе очень хотелось плюнуть да и уйти от этой публики.

– Как оно? Это смотря кому, – рассудительно ответил коренастый уже не так неприязненно.

Сидевший рядом с ним квадратномордый мужик усмехнулся. Остальные, включая переводчика, явно обрадовались развлечению – сидели они плотно, давно и, видимо, скучали.

– К примеру, вот вам. Вы как попались? – спросил Семенов.

– А мы, мил человек, не попались, – засмеялся весело квадратномордый. Смех, впрочем, его никак не украсил. Такой уж физиомордией бог человека наградил – злобной и упертой.

– То есть это как? – не понял боец.

– А вот так. Мы сами сдались. Как положено русским людям, – охотно пояснил коренастый.

– Что, колхозный, опять не понял? Экая ты тупая животинка, неразумная, – подъелдырнул Семенова квадратномордый.

Впрочем, если он рассчитывал на ругань и скандал, это было без толку. Семенов умел держать себя в руках, былые драки к тому приучали неплохо. Кто петушится да задирается – тот на ногах стоит некрепко. Для сопляков только это годное – петушиться. Потому мордатому невдомек было, что, дойди дело до кулаков, колхозник этот успел бы опилюлить, не вставая, и его самого, и его коренастого соседа без особой натуги. Умел Семенов так бить, что валился противник как бык на бойне: молча и сразу. И удар был хорош, парни из соседских деревень это знали и Семенова опасались как кулачного бойца. Впрочем, и колом он мог приголубить качественно, а раз было и скамейкой наволохал пришедшим на танцульки-посиделки парням из соседней деревни, как только они стали безобразничать и фулюганить. Вот задираться Семенов не любил. Не бойца это дело. Потому и сейчас сидел спокойно, бровью не повел. Спросил только:

– А как сдались? Не опасались, что постреляют, не разобравшись?

– Читать надо уметь! Немцы все разъяснили, культурные же люди! – покровительственно и немного свысока ответил коренастый, вытягивая из кармана пачку бумажек: – Грамоте разумеешь?

Семенов кивнул.

– Так вот, смотри! – сказал собеседник и дал в руки пачку листков разного размера.

Такие Семенову уже попадались, просто сразу столько и так много разных не было. Видно, коренастый и его компания постарались, собирая все листовки, которыми немцы посыпали советские войска. Лежащая сверху и впрямь инструктировала просто и доходчиво как надо сдаваться в германский плен, надо только громко крикнуть: «Штык в землю!», «Сталин капут!» – и с поднятыми руками выйти к германским военнослужащим. Одна такая листовка была пропуском для любого числа сдающихся. Хоть целым полком иди. Обещалось хорошее обращение со всеми пленными и особенно хорошее для тех, кто сдастся добровольно и без сопротивления. Таким письменно обещались работа по специальности, усиленное питание и много всякого хорошего.

– Ты читай-читай, просвещайся, колхозный. Авось и поумнеешь. Немцы – культурные, цивилизованные люди, арийцы. Они если пообещали – то выполнят все до копеечки, люди чести, не коммуняки драные, – торжественно и громко сказал квадратномордый.

Окружающие группку пленные отреагировали по-разному. Кто и не повернулся даже, а сидевший поодаль сержант-танкист в прогоревшем дырами комбезе негромко, но зло сказал, как плюнул:

– Громче старайся – глядишь, и дадут тебе немецкий башмак поцеловать, гнида. Задницу свою лизать не дадут, конечно, рожей ты не вышел, но башмак, может, и дозволят почеломкать. Будет тебе праздник на всю жизнь! Детям будешь хвастать. И внукам. Если доживешь.

– Ну ты, наглый, как колымский пидорас! – вскипел моментально квадратномордый, порываясь встать, но как-то не слишком настойчиво.

– Тебе виднее, я с пидорасами не общался, – еще более зло, но так же внятно сказал танкист.

– Сядь и заткнись! – одернул соседа коренастый, словно бы испугавшийся его порыва.

К удивлению Семенова, кипевший праведной яростью хам тут же утих. Коренастый запоминающе поглядел на танкиста, тот ответил тем же. Тогда коренастый сказал уверенно:

– Это мы еще посмотрим, кто немецкие башмаки целовать будет. А мы жидовскую власть и жидов защищать не намерены, пусть жидовня дураков в другом месте ищет. И потому нам немецкие солдаты руки пожали как равным. А вот таким, кто на Сталина с жидами надышаться не может, – тем немцы скоро устроят праздник.

– Ишь как, даже поручкались… не побрезговали, значит? – оскалил зубы сержант-танкист.

– Ты зубы-то спрячь, не люблю я, когда зубы скалят, – огрызнулся коренастый. И, видя, что многие пленные смотрят на их перепалку, сказал погромче: – Да, когда мы сдавались в плен, немецкие военнослужащие нам пожали руки! Как равным! Это большевики рукопожатия отменяли. А наши освободители нас за людей держат и понимают! Они настоящие мужчины! Не этой жидовне чета! Я себя давно человеком не чувствовал под гнетом большевиков, а теперь я – Широпаев – человек! Настоящий русский человек Свободной Руси!

– Король Свободной Руси Широпаев Первый! Кланяйтесь, пока не поздно, а то завтра погонят нас как скотину, не успеете порадоваться. Тебя-то небось сразу в Москву, короновать, а? – иронично заметил танкист.

– Москва? Жидотатарский город, к черту ее снести надо! Ничего русского там нету. Один вред от Москвы всем русским! Исконная Русь – это Новгород Великий, а вся остальная Рассея – это азиатчина, – уверенно ответил коренастый.

Спорщик-танкист очень сильно удивился. Сидел, удивленно покачивал головой. Семенов тоже не вполне понял, о чем речь. С чего это Кострома, Ярославль или, к примеру, Вятка – жидовская татарщина?

– Чушь! Киев – мать городов русских. Там – Русь! А все остальное – это нерусь! – так же убежденно заявил квадратномордый и надулся от гордости.

Тотчас отозвался сидевший рядом с ним кривоногий мужичок, заявивший, что Киев – самое жидовское гнездо и есть. А если уж смотреть Русь – так это там, где мы, казаки: на югах! И если б не жиды с Троцким, то корню б казацкому перевода бы не случилось.

– Ты ж говорил, что казаки не русские? – удивился коренастый.

– А что, хохлы – русские, что ли? – ответно изумился кривоногий.

Тут возмутился тот, с квадратной мордой.

Спор, возможно, и продолжился бы, но на шум обратил внимание немец, сидевший за пулеметом, и ему это не понравилось. Он негромко, но увесисто прикрикнул:

– Ruhe![38]

Что он сказал, было непонятно, но сейчас же все спорщики притихли. Только неугомонный танкист негромко, но ядовито припечатал:

– Ишь, судьбы страны уже порешали, свободные люди, а стоило немецкому ефрейтору прикрикнуть – сразу языки в задницы засунули, храбрецы освобожденные!

Семенов для себя решил, что делать ему тут нечего, только неприятности будут, да и не понравились ему эти благополучные с виду люди: странные они какие-то и говорят не пойми что. Оно, конечно, в показанных ими листовках каждое второе слово, считай, было про жидов, но это его не очень волновало, так уж получилось, что евреев в деревне не было, и потому весь накал пропаганды германской мимо Семенова пролетел. Но вот то, что в каждой листовке с пропуском было четко прописано, что обещают хорошее обхождение и питание всем пленным, а сдавшимся добровольно – так и особенно хорошее обхождение, боец цепко запомнил.

– А вас кормили уже? – спросил он коренастого, злобно ворчавшего в адрес танкиста заковыристые ругательства.

Тот сердито посмотрел на спрашивавшего, видимо решив, что его пытаются подначить, но взгляд Семенова был чист и невинен, и потому коренастый нехотя ответил:

– Как взяли в плен, кормили супом. Он у них в кухне оставался. Потом не кормили. – И тут же, словно оправдываясь, добавил: – Но и у нас с собой есть, и слишком много пленных. Не рассчитывали они, что столько пленных будет. Просто немцы еще не разобрались, больно уж много нас сдалось, никто не хочет на большевиков пахать. Ну кроме нескольких поджидков. – И он указал взглядом на сержанта в прогоревшем комбезе.

Семенов кивнул и двинулся дальше. Многократное повторение – практически в каждой листовке – о том, что все беды из-за жидов и что теперь, без жидов, будет рай на земле, его не интересовало. Рая на земле по-любому не будет, не бывает такого, чтоб рай был на земле, это ему с детства ясно стало, потому и рассказам городских пропагандистов он тоже не очень верил, а вот то, что листовки обещают хорошее обращение и кормежку – запомнил. И дополнительно отметил, что особо хорошим обращение не назовешь, да и кормежки пока не видать.

Земляков ему своих найти не удалось, узнать что толковое тоже не получилось – никто ничего не знал, разве что пленные тут были сборные – самые давние уже три дня в плену. Но они были какие-то заморенные и говорить не рвались.

Вернулся Семенов к Жанаеву и Лехе как раз тогда, когда приехавшие на влекомой лошадками машине корреспонденты уже вовсю занимались фотографированием всякого разного. На вопросительные взгляды пожал плечами и сел рядом с ними, глядя на германские развлечения. Отметил про себя, что «бравший в плен» советского танкиста паренек не удосужился вставить в свой автомат рожок (и никто его не поправил, так и угрожал свирепо незаряженным автоматом), потом удивился, глядя на немцев, проехавших несколько раз по улице, позируя фотографу.

– Развели цирк, недоумки, – презрительно процедил сквозь зубы сидевший рядом парень с перевязанной рукой.

Семенов внутренне с ним не согласился: то, что два человека взгромоздились на плечи водителю мотоцикла, а он при этом вел тарахтелку и улыбался, как раз бойцу понравилось. Вот то, что немцы что-то разыгрывали у стоявшего поодаль сортира, откуда неслись взрывы хохота, – это Семенову показалось неприличным. Фотографы еще запечатлели многое – и то, как торжественно какой-то германец с нашивками приколотил какую-то вывеску к двери здания на площади, а остальные поаплодировали, и то, как два десятка солдат, очень шустро собравшись в несколько шеренг, что-то бодрое спели, и то, как таскали привязанных к шесту общипанных куриц, и даже – как специально притащили на площадь пару свиней приличных габаритов и тут же их застрелили из пистолетов. Одного свина даже привезли в люльке мотоцикла, что тоже вызвало оживление.

– Неаккуратно работают, так один другому руку когда-нибудь прострелит, – сказал паренек с раненой рукой.

– А пели они что? – просто чтобы спросить, произнес Леха. Паренек усмехнулся и довольно похоже, уловив ритм и мелодию, пропел:

Jetz[39] тебя ждала я,

Warum[40] ты не пришел?

Я не такая frau[41],

Чтоб ждать по drei[42] часа.





– Про любовь, значит? – немного удивился Семенов. Потому как вот – германцы, а тоже у них песни про любовь. Как у нормальных людей, в общем.

– Про нее. Дескать, будем встречаться под фонарем у ворот, Лиля.

– А ты по-немецки разумеешь? – удивился Семенов.

– Разумею. К слову, моя фамилия Середа.

Семенов представился, за ним следом и остальные. Познакомились. Семенов рассказал, как их взяли в плен, не слишком поминая про чертовы канистры, чтобы избежать ненужных вопросов о стоящем в лесу танке, артиллерист в ответ поведал, как тащили они по лесной дороге оставшуюся последней от всей батареи пушку с парой снарядов, да и наскочили на немцев. Троих здоровых пушкарей в плен забрали, одного, замкового, почему-то застрелили, да двое раненых в расчете были, которые идти не могли, – их тоже прибили там же. Доставили сами своими руками немцам орудие с упряжкой, хотя и не полной: лошадок-то на батарее тоже выкосило, пока позиции держали, там огня с железом было – мама не горюй! А потом вот так вот вляпались, проболтавшись вполне благополучно по этим лесным дорогам несколько дней. Негероично как-то все получилось. Не такого ожидали.

Помолчали. Совершенно неожиданно для Семенова германцы притащили пару термосов и покормили ту самую группу благополучных пленных. Это заставило бойца задуматься – так все же, получается, кормят они добровольно сдавшихся? Он уж совсем решил, что листовки врут – а вот, стучат ложками эти охламоны, и от запаха вкусной пищи скулы сводит. Пока они ели – их фотографировал один из корреспондентов. Потом он чего-то нетерпеливо ждал, наконец несколько местных бабенок на себе прикатили телегу, в которой лежали трое-четверо наших, но ясно, что шибко раненных. Не ходячих. Их фотокорреспондент тоже сфотографировал, потом кого-то повыкликали, и одетый по полной форме германец в каске и с подвешенным к поясу штык-ножом выбрал из сидящих красноармейца с окровавленной головой, поставил его перед собой и умело и споро забинтовал ему голову. Семенов обратил внимание на три вещи – германский санитар с краснокрестной повязкой на рукаве все время стоял так, чтоб лицом к камере, а к пленному он и не поворачивался толком, второе – как только фотоаппарат отщелкал свое и корреспондент убрал его в футляр, санитар потерял всякий интерес к перевязываемому и бросил конец бинта просто так, не закрепив, а в-третьих, пока он бинтовал, на рукаве посверкивал серебром шеврон, какие уже Семенов видел раньше. Почему-то стало интересно – что это за шеврон такой.

Лимузин корреспондентов тем временем зафырчал и под одобрительные крики и аплодисменты сделал круг по площади. Чинившие его технари вытирали тряпками попачканные грязные руки и не без гордости поглядывали на своих сослуживцев. Но перед тем как уехать, пассажиры лимузина дождались, чтобы пленных подняли на ноги и построили в колонну на площади. Строили непривычно – по трое, и это немного путало. В итоге прикладами конвой навел порядок, и зеленая пыльная колонна двинула мимо сияющего лимузина, откуда пленных еще сфотографировали.

Идти пришлось недолго – до окраины деревни, где пленных загнали в древнего вида сарай с прохудившейся крышей. Когда последний вошел в пыльную вонючую темень, ворота закрыли и чем-то подперли. Вечерело, света сквозь прорехи попадало маловато, но, в общем, места хватило всем, чтобы лечь.

– Если интересно – посмотрел я, что там за табличку на дом повесили, – сказал артиллерист Середа, который, как-то так получилось, и шел в колонне рядом, и тут рядом оказался.

– И что? – спросил Семенов для поддержания разговора. Человек, умеющий разговаривать по-немецки, мог быть очень полезным в будущем. А артиллерист этот производил приятное впечатление.

– Ну общий смысл странноватый – колхоз «Новый Путь» принадлежит Великогерманским вооруженным силам и производит продукцию для вермахта.

– И что это значит? – осторожно спросил Леха.

– То значит, что колхозы германцы не распускают. То есть никакой землицы в свои руки колхозники не получат. Была государственная землица – государственной и осталась. Только, вишь, государство тут теперь другое, – вслух, но тихо высказался Семенов.

– Земеля, водички у вас нету, а? – шелестящим шепотом спросил у Семенова кто-то невидимый в темноте.

– А что, потерпеть до завтра не можешь? – строго спросил Семенов. Не любил он людей, которые о себе позаботиться не могут.

– Третий день не пил. Трясет всего.

– Что ж ты так себя доводишь?

– Да не я – как в плен попали, так и не попить было. Не давали, – откликнулся тихо сосед.

– Что, вообще воды не давали? – уточнил Семенов.

– Да другие могли попить, когда у речки ихние танки пропускали, а я на себе свояка тащил – не поспеть было, – виновато сказал невидимый сосед.

– Какого свояка? – не понял Леха.

Семенов дал ему незаметного в темноте тычка, и потомок заткнулся.

– Моего свояка. Нас обоих призвали на эти чертовы сборы, служили вместе, а тут ему ногу прострелило, ходить не может сам. Не бросать же… – шелестящим сухим голосом пояснил невидимый сосед.

– Ясно. Вас переписали, допрашивали? Кормили за эти три дня? – задал интересовавшие его вопросы Семенов.

– Нет, – коротко прошелестел невидимый.

– Ладно. Если что нам полезное скажешь – отдам воду, – решил боец.

– Да чего я полезного знаю-то? Я ж рядовой, – пригорюнился голос.

– Зато вы в плену уже третий день.

Некоторое время невидимый думал, молчал. Семенов ощутил сопение над ухом, въедливый запах табачища – это Жанаев присунулся поближе, тоже заинтересовался, значит.

– Ну что могу сказать… – прошелестел голос – тех, кто идти не может, германцы добивают прямо на дороге. Если упал и встать не смог – кончают. Мы ж сзади были, видел свояк своими глазами.

– Стреляют?

– И стреляют. А еще в конвоирах был такой молокосос – вот тот штыком порол. Нравилось ему.

– Он сейчас в конвое, этот сопляк? – почему-то заинтересовался артиллерист Середа.

– Не. Конвой уже дважды менялся. Но все равно: упал и встать не можешь – значит, конец.

– Понятно, в голову колонны вставать лучше. Тогда сам темп задашь, как идти, – прикинул Семенов.

– Оно конечно. Только вот замятня была позавчера – один конвойный два пальца показал, когда строились мы после ночевки, а другой – баяли, кто видел – три. Наши и замешкались – по двое строиться или по трое. А германцы вроде как рассердились на такую непонятливость – и из автоматов… да прямо по живым людям. Смеялись потом. Они вообще веселые. Понятно, верх-то ихний.

Тут шепот прервался чем-то непонятным у закрытых ворот амбара. Вроде как кто-то из пленных начал в них стучать, а кто-то тут же настучал ему самому по зубам и прекратил шум. Звук, во всяком случае, показался Семенову именно таким.

– А, вот еще запамятовал, такой же олух в первую ночь – мы тоже в сарае каком-то заперты были на ночь, – так вот городской какой-то тилигент стал до ветру проситься, в дверку стучать, чтоб выпустили опорожниться. Дескать, не может он так, не по-человечески: гадить, где люди спят.

– И что потом? – уже предполагая ответ, все же спросил Семенов.

– А стрельнули через дверь – и всех делов. Ему в живот, да еще пару человеков зацепили. Сходил до ветру…

– Ясно. Ну держи воду, – великодушно сказал Семенов.

Картина, в общем, стала ясной. И потому особенно жуткой. Послушал, как рядом невидимый сосед жадно забулькал из бутылки. Шепнул в ухо сопевшему Жанаеву:

– Что скажешь?

– Бечь нада, пока в силе. А то хана, – отозвался так же тихо тот.

Семенов согласно кивнул, сообразив тут же, что его жест никто не углядит. В вонючем нутре амбара темно было, словно у негра в желудке, как деликатно говаривал покойный взводный.





Менеджер Леха




Проснулся Леха оттого, что кто-то на него наступил, прямо на руку. Вскинулся, продрал глаза. Сначала не понял, где находится. Потом вспомнил и чуть не застонал от досады – кошмар наяву продолжался. Ворота были раскрыты, что-то рявкали снаружи нетерпеливые немецкие голоса, а пленная публика поспешно выкатывалась из загаженного помещения. Семенов был рядом – вместе с азиатом они помогали худощавому мужичку взгромоздить на спину такого же неказистого красноармейца с пухло обмотанной тряпками ступней. Из тряпок неестественно торчали отекшие синие пальцы с кровяными потеками, и Леха почувствовал приступ дурноты. Раненый тихонько, деликатно постанывал, пока его кантовали. Видно было, что ему очень больно, но он изо всех сил сдерживается. Потом навьюченный мужичишко прохрипел: «Спасибо, братцы!» – и тяжело пошагал на выход. Поспешил и Семенов, подгоняя своих спутников. Но вышли все-таки не последними, быстро встали в строившуюся колонну – и Леха, и Жанаев, и вчерашний артиллерист, предпочитавший держаться теперь вместе с ними.

Конвоиры покрикивали, ругались, наконец из амбара, поторапливаясь, вышли последние военнопленные и туда шагнул, заранее морща нос, немец в каске. Грохнула пара выстрелов, и фриц тоже поспешно вышел, закидывая автомат на плечо. Слева от Лехи оказался незнакомый долговязый парень, одетый в гражданскую одежду и почему-то босой, справа встал Семенов, Жанаев и Середа оказались в задней шеренге. Постояли недолго и тронулись.

Идти в самопальных опорках оказалось не слишком тяжело, и потому первые километры отшагались незаметно. За вчерашний день Леха вымотался, но то, что поспал, позволило восстановиться, только бока побаливали от лежанья на голой земле. Колонна шла медленно, и потому Леха вертел головой, глядя вокруг. Там было на что посмотреть – видимо, эта дорога была стратегически важной и потому, в отличие от тех дорожек, где ходил попаданец до сегодняшнего дня, следов боев на ней хватало. Да еще каких следов! Сначала колонна пленных шла довольно долго вдоль стоящих на обочине наших тракторов с тяжелыми пушками на прицепе. Почему эту технику так бросили в исправном виде – оставалось только гадать. А через пару километров потянуло гарью, и Леха увидел разломанную, перевернутую и частью сгоревшую немецкую технику, в гуще которой малозаметно стоял учинивший все это безобразие советский Т-26 с открытыми люками. Около раздолбанного гробообразного полугусеничного бронетранспортера «Ганомаг» возились несколько немцев, снимавших с него передние резиновые колеса. Вид у них при этом был какой-то вороватый, словно во дворе с чужого авто диски тырят.

Леха усмехнулся этой своей мысли, глядя на сброшенную в кювет длинноствольную противотанковую пушку, сильно помятую весом прошедшего по ней танка, на полусгоревший щеголеватый штабной автомобиль – спереди уже ржавый, а сзади совсем целый, причем на слегка запыленном никелированном бампере остро сверкал солнечный лучик. Под ногами шелестели какие-то рваные бумаги, хрустело что-то непонятно. А пахло опять тем же мерзким сладковатым запашком – хотя в поле видны были аккуратные березовые кресты с немецкими касками на них. «Наших, видно, не похоронили», – подумал Леха.

Прошли это побоище – и тут же в поле увидел ткнувшийся в землю немецкий самолет, сгоревший до состояния алюминевой мятой фольги – и опять же могилку. Украшенную как-то затейливо. Пока шаркали ногами мимо, Леха понял – в виде оградки использовали ленты от крупнокалиберного пулемета. Потом на другой стороне заметил вроде как наших похоронку – свежую земляную насыпь, в которую было воткнуто с десяток наших винтовок, и на них висели уже советские каски. И дальше – какое-то чудовищно огромное немецкое орудие на разбитом скособочившемся гусеничном транспортере. И опять могилы неподалеку.

«Видно, то самое «ахт-кома-ахт»[43], – уважительно прикинул Леха. И совсем не удивился, увидев вскоре на поле стоящие недвижимо зеленые советские танки. Они даже до дороги не доехали. Как шли рядком по полю, так и встали навсегда. Нет, пара доехала – с другой стороны стояли. И опять могилы, могилы. Могилы. И просто трупы – и беженцев, и наших военнослужащих. И опять битая техника – и наша, и немецкая. И опять могилы. Скоро Леха перестал даже смотреть – усталость брала свое. Разве что еще хватило сил обратить внимание на уделанный просто вдрызг немецкий танк, вокруг которого было щедро накидано отвалившегося от него металлического хлама, вроде как «четверку»[44] даже – и особенно на то, что весь экипаж был аккуратно похоронен рядом – за оригинальной оградкой из танковой гусеницы. И опять трупы в разных позах, и техника – битая и почти целая.

Колонна еле волочилась по дороге, один из конвойных даже взял палку и попытался подгонять уставших пленных, что-то при этом покрикивая. Но остальные конвоиры это не поддержали: видно, им было влом делать лишние движения. Потом и весельчак плюнул на свою забаву. Тем более что и дрын его поломался об спину какого-то бедолаги. Да и конвоира чуть не сбил встречный грузовик, когда забавник шагнул назад для хорошего размаха; еле разминулись, и шофер так знакомо облаял неуклюжего пешехода, а тот так же узнаваемо ответил, разве что на чужом языке брань была. Вообще, к фронту перли и перли немцы – и танки, и грузовики, и мотоциклисты, и даже куча велосипедистов попалась, чему Леха сильно удивился – вид у этих байкеров был какой-то нелепый. А вообще то, что ехало к фронту, было настолько разнообразным и удивительным, что не будь Леха в таком уставшем состоянии – только бы и цокал языком. Очень много было самой разной малокалиберной артиллерии, такое впечатление, что немцы ставили крупнокалиберные пулеметы и мелкие пушки на все подряд. Особенно удивил автомобиль в виде корытца – у него, к слову, сзади тоже был винт. Как у покинутого Т-38. И даже в этом корытце стояла зенитка. Посреди всякой разношерстной техники тем не менее было и до черта гужевого транспорта – и мощные здоровенные лошадищи, которых Леха видал в передаче про рыцарей – першероны вроде, и явно взятые у здешнего населения местные кобылешки, и пешие немецкие подразделения попадались, причем не только марширующие колонной, но и сидящие, например, на обочине, составив свои винтовки в козлы и явно наслаждаясь отдыхом.

Впрочем, чем дольше шла колонна, тем больше было Лехе наплевать на все эти виды и агрегаты. И ноги уже гудели, и устал он сильно. А горелым железом и трупниной пахло так часто, что и внимание обращать прекратил. Потому он не сразу понял, что толкает его в бок Семенов, и, удивленно глянув на дояра, Леха совсем не врубился в сказанное вполголоса:

– Вишь, дорвался этот, как его, Козлевич, до своей мечты.

Посмотрел туда, куда глядел его спутник, потом дошло. Сдвинутый, даже скорее оттащенный с дороги на обочину к подступившему тут вплотную лесу, потому как остались борозды от колес на земле, стоял маленький танк. И не то коза, не то корова на башне была видна. На изрешеченной вдрызг башне. Даже в корове этой, которая символизировала собой некую антилопу гну, и то зияла дыра парой сантиметров в диаметре. И в воздухе густо висел тяжелый запах – бензиновая вонь, гарь, смрад смерти и еще что-то паскудное. И тут же – совсем рядом от погибшего плавающего танка – было густо намешано по обочинам чего-то странного. Косматый от черной сажи громадный цилиндр, в который этот танчик мог бы вполне спрятаться, что-то еще знакомое, но изуродованное до непонятности, вздутые лошадиные трупы, кучи обгоревших тряпок и еще чего-то. И что странно – под ногами стала чвакать грязь, словно дорога была мокрой.

До Лехи наконец доперло, что этот странный жбан – цистерна и, наверное, от бензозаправщика, распоротая взрывом по швам. И кругляки металлические с неряшливо намотанной на них тонкой проволокой – это колеса без сгоревших начисто покрышек. Мотор, выброшенный в сторону. И корявая железяка – сплющенная кабина. И там – еще одна, но смятая иначе и потому не узнаваемая сразу. И с другой стороны – тоже явно грузовик – как раз за задранными в небо врастопыр лошадиными ногами. И бочки вздутые вокруг валяются. И ошметья от кожаной упряжи. И еще какой-то хлам, который не очень-то и распознаешь. Россыпь хрустящих под ногами аккуратных коричневых коробочек, из которых высыпался устлавший дорогу белый порошок.

– Жалко пацанов! – подавленно отозвался Леха.

– Это каких пацанов? – удивился дояр.

– Ну этого, Козлевича и второго, – пояснил, озираясь на этой свежесделанной помойке, потомок.

– Какие же они пацаны? Нормальные мужики. Вполне матерые. Ты себя пожалей лучше, недотепа. Решил, наверное, что сидят они оба дырявые в своей барабайке? – ехидно спросил Семенов. Сзади, услышав разговор, вплотную приблизились Жанаев с Середой, стараясь идти так, чтобы не наступать Лехе на просторные чуни.

– А то ж! Живого места нет, не уцелеть им было! – уверенно и печально сказал Леха. Ему действительно было неприятно видеть этот хоть и нелепый, но все-таки ставший своим танчик. И пацаны там были клевые, чего уж. А сейчас их нет больше, осталась вместо хороших людей смердящая трупнина.

– Городской!.. – с нескрываемым презрением выговорил дояр.

– Че городской-то? – ощетинился Леха. Вот еще не хватало, чтобы его деревенщина презирала… и так тошно.

– Пулмет угы![45] – негромко подсказал сзади Жанаев.

– Точно! – согласился Семенов с подсказкой и добавил: – И люки дырявые.

– Ну и что? Он весь дырявый как решето! – возразил потомок.

– То-то и оно, – кивнул боец и потом снизошел: – Смотреть, как человек смотришь, а ни черта не видишь. Пулемета в башне нет. Люки открыты и прострелены густо. Что получается?

– Слушай, Шерлок Холмс, ты давай, говори уже! – возмутился, но тихо Леха.

– Раз люки раскрыты до того, как танк расстреляли – значит, оттуда кто-то успел вылезти. И пулемет при этом снять. Вот и догадайся – кто б это был?

– Ну могли и немцы, – отозвался мрачно Леха.

– Ага. Только вот мы недавно прошли пяток наших танков побольше – несгоревших притом – и что-то пулеметы все на месте. И там, где танкистов хоронили, все пулеметы на месте. Не работали тут еще трофейные команды. А вот зато когда мы встренулись с этими двумя оглоедами – как раз у Козлевича «дегтярев» был в руках. Не в башне, повторю, а в руках. Потому как если танкист грамотный и танк покидает в опасном месте – он пулеметик-то с собой возьмет. Чтобы его, сиротинушку горемычного, залетные ухари не обидели.

– Так, по-твоему, что тут было? – поинтересовался потомок.

– Ручаться не буду головой, но по мне, если эти двое не дураки – а они вроде не таковские, – то, видно, разжиться горючкой им не вышло. Германцы-то вон колоннами какими шпарят. Укусить еще можно, а вот горючее переливать – не выйдет. Они и укусили. Выбрали колонну с бензовозом и вылезли на дорогу из леска. На все про все у них минут десять получалось самое большее. А потом им уже тут делать нечего было, только удирать. Думаю, что удрали все же.

– Почему это десять минут? – удивился Леха. Патронов-то у танкистов было хоть завались: стреляй да стреляй!

Шагавший рядом боец покосился на разбросанный по обочине хлам, на пару дохлых лошадей в поле, потом со скукой в голосе заявил:

– А ты сам посчитай. Из «дегтяря» этого танкового рабочая скорострельность – сто выстрелов в минуту. Ну, может, чуток другая, но ненамного, система-то та же. Я по-пехотному сужу, но говорили, что один черт, в общем, разве что у танкового диск немного побольше патронов берет. Не сорок семь, а шестьдесят три. Колонна, да еще если, как тут, с горки стрелять, – цель большая, никак не промажешь. Пока разбегаться не начнет. Разбегаться же под обстрелом эти тыловые чмошники будут, что твои тараканы. Значит, надо выпулить как можно больше, пока не разбегаются. Считай, каждая пуля куда-нибудь да попадет, в гущу-то. Значит, надо работать длинными очередями, на всю катушку. По сто выстрелов в минуту. А всего таким макаром «дегтярь» может выпустить три сотни патронов, потом – всё.

– Что «всё»?

– Шабаш, перегреется. Патронов у них и впрямь было богато, только самое большее сотни три-четыре патронов могли они тут отбарабанить, если палили все же короткими. Это три – пять минут. Думаешь, они потом сидели, на ствол дули – ждали, пока остынет? Чтоб еще побабахать? А?

– Долго остывает? – поинтересовался сзади Середа.

– Долго. И пока не остынет – считай, ты безоружен, – отозвался Семенов и продолжил: – Потому и люки дырявые – наши-то, думаю, удрали сразу. Не дожидаясь, пока со службы тыла, с охраны дороги кто сюда на шум и дым прискачет всей оравой. Сломали танк – и удрали. А вот те, кто прискакали, по уже покинутому танку душу отвели, не разбираясь, что да как – некогда было разбираться, – вон пожар какой закатили, не то что трава, земля на полста метров по сторонам выгорела. Еще и бочки рвались, весело тут было… Так что вряд ли они внутри. Я б на их месте заначку в лесу сделал – патроны, харчи. И бегом туда. Набуровили-то они знатно – три грузовика да телег пяток. Опять же германцы по этому танку боеприпаса потратили вагон с тележкой – вон деревья все с битой корой стоят, и подлесок весь как косой снесло.

– Видно, грузовики как раз на подъеме взялись обгонять телеги, деваться некуда было ни тем, ни этим, – пояснил сзади артиллерист.

– Ну грузовики на танк менять – несерьезно, – буркнул Леха. Впрочем, на душе у него полегчало: все же считать живыми тех, кто его учил танк водить, было приятно.

– Смотря какой танк. Смотря какой грузовик. Видел я, как самолет из ведра заправляли – та еще работенка была, – отозвался Середа.

– То есть считаешь, стоило оно того? – удивился Леха.

– Почем я знаю? – отозвался, сбиваясь с ноги, артиллерист. Потом выровнял шаг и пробурчал: – Нас прислали занять позиции у аэродрома. Там были охрененные емкости с бензином. И самолетов до черта. Десятка два. И шесть ведер. Два наших, брезентовых, ездовые пожертвовали. Вот ими и заправляли, подгоняли на руках самолет к емкостям, хоть это и запрещено – и бегали. Как муравьи. Успели отправить несколько аэропланов. А остальные – так и остались, когда к этому аэродрому немцы пожаловали. Вот и суди сам – сколько такой заправщик стоит и что бы за него отдали наши летуны. Ты ж сам из небесной артели, должен же понимать.

– Но этот-то заправщик – немецкий, – возразил Леха.

– Был немецкий. А теперь его нету. Вообще. И где-то уже фрицам придется с ведрами бегать. А это, поверь, мизерное удовольствие. Опять же кто-то из них без топлива остался и боевую задачу на сегодня не выполнил. Где-то они не доехали, куда хотели. Значит, наши где-то еще удержались. В телегах тоже что-то полезное накрылось. Дорогу перегородили: пока пожар тушили да обломки на обочины сгребали – дорога не работала. Это все пустячки вроде, а в итоге глядишь – где-то у них и не срослось серьезно. Мелочь – а приятно.

– А кто такой этот Холмс? – словно невзначай потом спросил Семенов.

– Сыщик такой известный, преступников ловил. Книжки про него были хорошие, – неожиданно для Лехи отозвался Середа сзади. Видно было, что такое сравнение Семенову польстило, потому как он не стал развивать тему, а только велел уставшему Лехе встряхнуться, не брести тупым бараном, а смотреть по сторонам, замечать всякое полезное и делать правильные выводы. Дескать, устанешь так меньше, если будешь не бездумно брести, а маршировать с разумом и пользой делу.

Леха не хотел уставать еще больше, конца этому навязанному путешествию не было видно, и он стал по возможности внимательно разглядывать окрестности. Но там все было как и прежде – пейзажи те же, та же битая техника по принципу «то густо, то пусто» да все те же разнообразные немецкие формирования на самой разношерстной технике. Впрочем, покрашенная зеленым – то есть советская – техника тоже частенько была Лехе не знакома раньше. Какие-то маленькие бронетранспортеры на гусеницах, здоровенные тракторы, броневики… В «Ворлд оф танкс» всего этого не было и в помине. Да и немецкая техника тоже удивляла. Мало того что ее по-всякому старались украсить ехавшие на ней немцы (у одной грузовой колонны на все фары были надеты диковинные рожи с хоботами, Леха с трудом сообразил, что это какие-то противогазы, потом проскочила машинка, весело сверкавшая блестящей мордой черта с высунутым на полметра язычищем на радиаторе), так еще и полно было совершенно не виданных им машин. Особенно удивил странный недотанк – шасси явно от танка, но сверху нагромождена бронекоробка. Просторная! Некоторое время Леха соображал, что это ему напоминает, и сообразил, когда мимо мощная легковушка протащила самый настоящий жилой цивильный прицепчик-трейлер, такой современный и легкомысленно комфортный, что в суровом армейском быту выглядел совершенно невероятно. Точно – этот короб брони на шасси был словно автодом для караванинга, только бронированный. Черт знает что! Теперь нормальные танки, тягачи и бронемашины уже стали привычными. Разве что выделялись те, что сгорели, – у них после пожара резко менялась посадка и потому силуэт тоже становился необычным – все сгоревшие машины словно прижимались боязливо брюхом к земле, становясь ниже, и это было видно издалека, потом уже догадка подтверждалась, когда становились заметны между катками пирамидки светло-серого пепла от сгоревших резиновых бандажей с этих катков. Леха только башкой помотал – мертвые танки и тягачи так же сплющивались после смерти, прижимались к земле, как и погибшие люди.

Мертвецы попадались часто, иногда совсем рядом у дороги, среди обязательного мусора из тряпок и бумажек, вывернутых любопытными прохожими из сумок и карманов покойников, иногда поодаль, несколько раз видны были только воткнутые в землю винтовки, но Леха догадался, что наверняка и хозяева там же, рядом. Ну или маршируют в такой же колонне, сделав то самое предложенное немцами действие – ШВЗ[46].

Только пару раз удивили уже пообтершегося в войне Леху мертвецы – те, что сидели, словно живые, в недотепистом маленьком не то бронетранспортере, не то тягаче – сзади у них была прицеплена бравого вида пушчонка, да заброшенный взрывом в ветки сосны боец, которого первыми заметили конвоиры и один даже бахнул в лежащего высоко на ветках и поблескивавшего оттуда свежепокрашенной каской красноармейца из винтовки. Видно было, что попал, тело еле-еле шевельнулось, но по-мертвому, как мешок с тряпками. Середа презрительно хмыкнул. После тех, кто сидел в тягаче, настроение у артиллериста явно ухудшилось, хотя вроде куда уж хуже. А тут презрительно посмотрел на радовавшегося своему попаданию в труп конвоира.

Потом колонна долго тянулась мимо здоровенных автобусов, мощных и явно комфортных. Строй немцев дружно мочился в кювет, не обращая внимания ни на проходивших пленных, ни на друг друга. Совершенно спокойно. При этом у многих были явно другого сукна мундиры, высокие сапоги, надраенные с остервенением до зеркального блеска и фуражки с теми самыми, высоко задранными тульями. Леха решил, что это явно штабники – больно уж автобусы внушали уважение. На здоровенных, блестящих свежим никелем решетках радиаторов этих чудовищ было крупно написано «VOMAG»[47], но такой марки Леха не видал ни разу. Даже не слыхал.

В общем, наблюдать-то он наблюдал, но уставать от этого не прекратил, ноги уже стали чугунными, а конца переходу было не видать. Жаль, сразу не остались с этими Логиновым да Спесивцевым – и Петров бы жив был, и сами бы в плен не попали, а засада бы прошла еще горячее, в этом Леха был уверен. Конечно, тут не совсем «Контр-страйк», но, глядишь, и он бы в суматохе пригодился. Впрочем, вид у соседа был мрачный и встревоженный, потому Леха решил не делиться с Семеновым своими умозаключениями.

Ну на фиг… только нервы трепать. И так тошно. Да еще сзади колонны несколько раз раздавались выстрелы, и это тоже сильно действовало на нервы. Леха знал, что кто-то, не вынеся дороги, валился без сил – и тут же земной путь очередного слабака заканчивался. Впрочем, вколоченное в сознание Лехи понятие о том, что если ты неудачник – то только из-за самого себя, давало сейчас трещину. Слишком могучие силы колотились вокруг, чтобы представлять человека могущим в одиночку менять свою судьбу.





Боец Семенов




Положение было куда хуже архиерейского. То есть какое может быть положение у архиерея, боец не знал, но часто слышанная в детстве поговорка была привычной. Паскудное было положение, чего уж там. Больше всего тревожило то, что германцы дело свое знали четко, конвой службу нес умело и старательно. Колонну военнопленных пасли так, что удрать пока возможности не было никакой, тем более если бежать втроем-вчетвером. Трое конвоиров были на лошадях и всякий раз, когда колонна шаркала мимо более-менее удобного для побега места, это место сразу же перекрывалось этими всадниками, будь они неладны. Семенов лихорадочно прикидывал один вариант за другим – и все они совершенно не годились. Немцы были бдительны и караульную службу исполняли без поблажек.

Общая картинка складывалась очень неприятной, в этом боец был полностью согласен с Жанаевым: не нужны они немцам живыми. Не плен это, а балаган смертный, особенно жуткий своей спокойной механичностью. Глупый потомок с горечью заявил, что, дескать, гонят их как скотину, но это только потому ляпнул, что никогда сам скотину не гонял и не представлял, какое это тонкое дело – гнать скотину так, чтобы она не покалечилась, не переутомилась, не голодала и не страдала от жажды, чтобы после перегона не заболела и не сдохла. Так гнать, как их гонят, можно только для того, чтобы постепенно ослабить, заморить и потом чтоб перемерли. Чтобы за три дня пленных не напоить и не накормить – такого в пунктуальном немецком порядке быть не могло. Предусмотрительные люди так не сделают. Значит, что? Значит, у них приказ – пленных не кормить, потому как немцы все по приказу делают. Ну вообще разумно: еще день-два – и, как сказал Жанаев, бежать уже сил не будет. В это как-то не верилось – ну не могут же нормальные люди так поступать с другими людьми! И умирать, тем более так по-дурацки, – жутко не хотелось.

Хотя… с одной стороны, на политзанятиях много раз говорили, что капитализм бесчеловечен, с другой – совсем недавно лектор из штадива долго разглагольствовал про то, что немецкие рабочие и крестьяне оченно страдают под страшным гнетом своих капиталистов и только и ждут, чтобы обратить штыки на своих угнетателей. Что-то не видно такого было: те же фрицы, что чинили автомобиль и чистили пулемет в деревне, были совсем не барчукового вида, сразу понятно, что работяги, привычны к железу. Да и конвоир, который как раз шел неподалеку, явно был не буржуй – крепко сбитый, прочно стоявший на ногах, и ручонки у него, как разглядел Семенов, с такими же мозолями, что были на лапах у самого Семенова или Жанаева, да и покойного Петрова. Странно все это – тот же курчавый брюнетистый лектор из политотдела штадива очень профилем был похож на жидов с немецких листовок, а толковал о братстве с немецкими трудящимися. Но на немецких листовках – на всех – писалось черным по белому, что, дескать, весь этот поход – только для того, чтобы таких лекторов замогилить, очистить от них Россию, и всем наступит счастье даром. В общем, все это непонятно, понятно одно – кормить или не будут вовсе, или очень мало, с водой ровно так же, а вот гнать маршем будут всерьез, до изнурения. Значит, еще день-два – и будешь тащиться с потухшими глазами, пока не загнешься.

Разбитый танк, названный в честь антилопы какой-то – видно, коровы африканской, как подумал постеснявшийся расспрашивать Семенов, тоже никакой радости не доставил, так, мелкое злорадство разве, что еще добавилось германцам хлама на дороге. Заботясь о моральном состоянии своих, Семенов, естественно, не стал распространяться о том, что, может, и валяются оба танкиста в леске. Жанаев бы, пожалуй, понял все нормально, а вот в том, что потомок не скиснет, уверенности никакой не было. Потому и не стал толковать боец про то, что к «дегтяреву» полагался ЗИП[48] со сменным стволом, и поменять в принципе ствол можно, и если бы этим стали заниматься Логинов со Спесивцевым, то вполне могли и не успеть удрать. Правда, самому Семенову как-то ни разу ствол менять не пришлось, но в ЗИПе ствол был. И в наставлении по стрелковому делу на ДП, каковой Семенов учил-читал, про смену ствола было. Но это все в теории, как говаривал взводный. Не меняли его практически в боевой обстановке, надобности не было. Меняют ствол при повреждении или по износу и по перегреву. А до этого у пулеметного расчета Семенова дело не дошло. Его пулемет искалечило близким взрывом, а второй номер с ЗИПом остался в соседней ячейке навсегда. Так то, по уму если, запасной ствол – вещь в хозяйстве не лишняя. При грамотном подходе он позволяет починить пулемет после попадания в ствол, например, что и в танке может случиться, – от любого рикошета по торчащему из брони стволу. «При варианте применения его в доте, там он прям как по заказу – вещь архинужная», – вспомнил слова взводного боец. Но дот – это дело неизвестное, а вот в танке, даже таком несерьезном, как этот плавающий, в укладке внутри есть запасной ствол. В зажимах на стенке боевого отделения. Там и пружины и всякая мелочь, упоры боевые, прицел и мушка, и, кстати, сошки для применения в пехоте тоже должны быть. Менять его хлопотно, но тем не менее опытный пулеметчик может поменять стволы, хотя и не быстро. В отличие от ДП там не фиксатор, а винт. Возни, значит, больше. И нервы нужны как канаты пеньковые. Ствол ДТ чуть толще и тяжелее и к перегреву устойчивее. Потому менять все же сложно. Пулемет снимать надо и внутри менять. Сидя в танке, который на такой момент безоружен. Так что если танкистам жизнь стала не дорога – то могли заменить ствол на холодный. И удлинить возможное время интенсивной стрельбы еще на один ствол. Остальное в пулемете не так сильно перегревается.

Конвоир внимательно осмотрел колонну и переместился к жидким кустикам на обочине. Тут совсем надо было быть дураком, чтобы убегать: за кустиками – ровное поле, но какой-то белобрысый мальчишка решился и рванул, как на дивизионных состязаниях; Семенов только вздохнул огорченно. Мальчишка бежал, даже не виляя, потому конвоир попал ему в спину вторым выстрелом. Пленный выгнулся, как в кривом зеркале, потом словно стал поворачиваться лицом к колонне и свалился пыльным комочком. Один из верховых не торопясь подъехал к телу и добил парой коротких очередей. Конвоир презрительно сплюнул, закинул винтовку на плечо, постоял у кустов, но больше никто не попытался так глупо бежать.

Семенов вернулся к своим думкам. Отогнал вертевшееся в голове неприятное понимание того, что фронт и так черт-те куда ушел, так сейчас они еще и сами от фронта все дальше уходят, – не надо было об этом пока думать, расстраиваться. Лучше что-то не такое грустное. Как бы он поступил сам? Выскочил бы из танка с перегретым пулеметом? Ствол бы заменил, перед тем как из танка бежать, чтобы отходить не безоружным? Или все же спрятал ЗИП в лесу? И как поступили танкисты? Наверное, прихватили бы запасной. Потому как все же не совсем безоружные, на пару-тройку очередей хватит даже перегретого ствола. А потом – сменить. Хотя скорее лупили, пока плеваться не стал, и с запасным побежали – в упор и плевалка сойдет, а потом можно испоганенный ствол просто выкинуть. Тут вопрос – насколько была внезапна встреча и насколько подготовлен был драп-комплект. Вроде место для засады выбрано с умом, цель тоже вполне достойная, значит, не с бухты-барахты действовали. В данном случае разумнее запасной ствол припрятать на опушке, вместе с другими «резервами». Менять непосредственно в танке – железные нервы нужно иметь. Не могли они всех обозников сразу перестрелять, а так германцы борзые и нахрапистые – как убедился уже Семенов. Очухались бы и полезли по обочинам с гранатами. Попробуй отбейся со слепого танка, да еще и угол стрельбы для пулемета ограниченный. Нет, все-таки – скорее отошли. Из пулемета перегретого даже с сотни метров дать жару врагам вполне можно. И похрену, что не попадешь – того и не надо. Главное – никто не пожелает выяснять, попадешь или нет. Огнем прижал – и отходи. А в упор на пистолетной дистанции можно и попасть и убить точно так же, как и из неперегретого. Оно, конечно, в мирное время такое бы запретили командиры. Но сейчас уже не так все. Ствол, если из перегретого много плевались, – на выброс, конечно. И износ у перегретого просто дикий, и повести может легко, но тут как раз запасной выручит, главное – ноги унести живыми. А убить вполне убьет. И на подавление работать – вполне. Когда по тебе сыплют – поди пойми, перегрет или нет. Хотя вроде говорил инструктор, что «чуфыкать» пулемет начинает – звук выстрела меняется. Но для этого не обозником надо быть, чтоб расслышать такие тонкости.

Семенов перевел дух. Он наврал доверчивому Лехе, что идти проще, если по сторонам смотришь и думаешь. На длинном марше идти проще тупо и ни о чем не думая вообще. Не думать ни о чем – не так просто, для этого надо повторять какую-нибудь чушь – стишок, пару строк песни, просто фразу тупую. Но естественно, что внимание в таком виде – на ноль. И когда в РККА были утомительные марши, сам Семенов шел и мысленно повторял кусочек детской считалки:

Аты-баты, шли солдаты,

Аты-баты, на базар.

Аты-баты, что купили?

Аты-баты, самовар.

Аты-баты, сколько стоит?

Аты-баты, три рубля.

Аты-баты, он какой?

Ата-баты, золотой.





Но там ясно было, что командиры уже позаботились о еде, питье и ночлеге; ты главное – дойди только. А сейчас все было ровно наоборот, и каждый шаг уносил лишние силы, которые надо было беречь для побега – и не такого дурацкого, самоубийственного, а правильного, умного. Если надо, чтобы спутники были готовы на рывок в сторону и потом осмысленные действия – то лучше, чтобы они не шли как овцы. И так идти было вдвойне труднее. Сейчас уже Семенов жалел, что отдал воду из бутылки неизвестному смертнику, самим бы водичка пригодилась. Никаких сомнений в том, что красноармеец, тащивший три дня на закорках своего сослуживца, долго не протянет, Семенов не имел.

Так что зря воду отдал. Чтобы отвлечься, боец стал вспоминать, что помнил про танковый пулемет. Там еще прицел диоптрийный, новомодный, пару раз на стрельбище Семенов в такой смотрел. Дурацкий прицел, если прямо сказать. От излишних умствований. Диоптр не приближает. Совсем. Там и отличие-то небольшое от обыкновенного прицела. Вместо рамки с прорезью там рамка с дырочкой в центре. Причем диаметр дырочки меньше диаметра иголки. А если на мушке вместо пенька еще и кольцо, то система прицеливания намного проще, чем у стандартной будет. Заглянул в дырочку, увидел цель, нажал и попал. То есть практически система прицеливания как в оптике, но не приближает. Диоптр резко уменьшает поток света. Возможность целиться теряется в сумерках гораздо раньше, чем с планкой. Очистка от грязи требует спички – а прицельную планку и рукавом гимнастерки, если что, обтереть несложно.

Мимо колонны на фронт покатили тяжело навьюченные немецкие велосипедисты – много, не меньше роты. Боец вздохнул, ему нравилась такая механика, и в деревне на такой почтальон ездил, а вот Семенов даже и боялся к такой подходить. На лошади ездить умел, а вот на таком – даже и не пробовал. Подумал было о том, что «лисапеду» сена и овса не надо. И коноводов. Потому немцам на них удобно, и ноги, наверное, не так устают, как в пехоте… и тут его сзади тихим шипом позвал Жанаев – была у бурята такая привычка тихо шипеть, если надо было позвать только Семенова. Боец глянул через плечо и поймал намекающий взгляд вбок.

Там, навстречу их колонне, двигалась другая пыльная колонна пленных красноармейцев и командиров РККА. Такая же по виду, по размеру, ее как раз обгоняли велосипедисты, последние из их роты, громко ругаясь, протискивались мимо нестройными толпами, сдавленными узостью проселка.

Жанаев мрачно ухмыльнулся. Он тоже помнил глупые слова этого паренька, словно свалившегося с неба, – про скотину. Такое только горожанин сказать может. А у бурят даже приветствие звучало вопросом человеку о том, каково здоровье его скота. Потому как если у человека скот здоров – то, значит, и у него самого все хорошо. А если со скотом беда – то и у человека все плохо.

Кто о чем подумал, а Семенов почему-то утвердился в своем решении – плохо все будет. Пленных проще собрать в большую кучу – охранять так легче, а встречная колонна показала – нет, гоняют пленных в разные стороны. Вопрос – зачем? А вот именно затем, чтоб утомились, чтобы обманывали сами себя несбыточными надеждами, вот-де скоро все устаканится и будет хорошо: войне конец, а я живой. Ага, держи карман шире.

Впереди возникла какая-то сумятица, колонна встала. Вроде похоже было, что дорога в речку уперлась. Снова тронулись. Но по мосту не пошли, свернули в сторону и встали у самой воды. Пленные сглотнули слюну – вода была совсем рядом, а пить хотелось очень сильно.

– Бродом пойдем. Напьемся наконец… – сказал хриплый голос сзади.

Никто не отозвался, но кто-то впереди стал поспешно раздеваться, белея длинным телом сквозь загораживающих его. Конвоиры, вытягивая шеи, таращились на мост – что-то там было необычное. Часть конвоя быстро двинулась по мосту на тот берег, только верховые маячили рядом с колонной. Толком из-за спин других красноармейцев не было видно – что там, на мосту этом, возятся.

Наконец верховой сзади громко каркнул:

– Marschieren – Marsch! Schnell, sonst knallts![49]

Столпившаяся на берегу колонна двинула в воду, мутную и почему-то воняющую бензином, по ней даже радужная пленка переливалась. Люди из передних рядов сразу же стали пить эту воду, черпая ее ладошками и жадно хлебая, застопорили движение, задние ряды громко запротестовали, немцы добавили в ор свои голоса, грохнуло несколько выстрелов, кто-то удивленно взвизгнул, и колонна уже куда быстрее двинулась бродом, увязая ногами в илистом дне, стараясь все же ухватить воды по дороге.

Вода была холоднющая, аж кусалась. Правда, замерзнуть не успели – речушка была мелкой и не очень широкой. Несмотря на это, рядом с бродом, по которому тащились пленные, стояли в воде завязшие по башни наши танки. У них брод проскочить не получилось. Хватая сложенными ковшиком руками воду, Семенов успел осмотреться. Мосту и вправду досталось – посредине, провалившись колесами сквозь настил, разлеглось громадное артиллерийское орудие, по краске зеленой судя – наше. Сбоку, поломав мост еще больше, торчал в хаосе ломаных досок и бревен вставший на попа серый немецкий танк. Его вроде пытались вытянуть с того берега парой тягачей, но не очень успешно. Боец прикинул, что наши, отступая, не рассчитали тяжесть пушки и не смогли ее перетянуть, она мост и перекрыла, отрезав отход танкам. Немец, видать, решил рискнуть и лихо проскочить на шарап, но и у него тоже не вышло. И действительно – на том берегу скопилось много разной техники – как нашей, явно брошенной, так и германской.

Идти стало тяжелее, вода булькала в желудке, мокрая одежда липла к телу. Семенов беспокойно поглядывал на обувку потомка, но, к счастью, чуни примотаны на совесть – и в иле не завязли, и потом не свалились, только чавкали как-то нагло и вызывающе при каждом шаге.

Конвой вроде спекся, как-то стал менее бдительным. Может, это и показалось; но боец все же внимательнее стал оглядывать местность. Если он правильно понял, скоро можно бы и попробовать, благо вон конвоиры сошлись вдвоем, закурили, так и идя парой, чего раньше не делали. Как раз и кусты опять по краю дороги сейчас станут погуще – и можно будет рвануть.

Но планы рухнули моментально, когда, свернув с дороги, колонна уперлась в здоровенное поле, где сидели и стояли красноармейцы, очень много красноармейцев, наверное, несколько тысяч наших военнопленных. Вот, значит, как. Все же есть сборный пункт.

Вид этого пункта сразу не понравился Семенову. Потому что только подкрепил нехорошие подозрения. Пришедших остановили несколько поодаль от основной массы народа. Подошли четверо – в том числе и пара офицеров, судя по голенищам высоких сапог, маленьким пистолетным кобурам и прочим признакам власти. Внимательно и недобро глядя, встали перед пленными. Один из четверых, в очочках, распорядился на довольно чистом русском языке, чтобы вышли командиры, комиссары, коммунисты и евреи. К удивлению Семенова, вышли пять человек. Их отвели в сторону, а переводчик в очочках потребовал, чтоб те, кто знает не выявленных еще врагов рейха, указал на них. За это каждый добровольный помощник получит буханку хлеба. Семенов не удивился тому, что тот самый коренастый в шинели – как его… Широпаев вроде – вместе со своими приятелями тут же стал старательно осматривать пленных. Но кроме этих, «благополучных», нашлись и еще трое таких помощничков. Вытянули из колонны еще четверых, один из них отбивался, кричал, что он армянин. То же он повторял, и когда его волокли к стоящим в стороне вышедшим самостоятельно людям. Впрочем, как ни странно, после короткого разговора с тем, в очочках, армянин бегом кинулся обратно в колонну, но упал, запутавшись в спущенных портках. С какой стати германец смотрел на мужской срам этого армянина, Семенов не понял; унизить, что ли, хотели? Смотреть на лицо вернувшегося было как-то жутковато: такой испуганной и одновременно счастливой физиономии, словно человек спасся от смерти только что, не доводилось даже во время боя видеть. Армянин забился вглубь колонны, германец в очочках еще потребовал, чтобы вышли женщины, но таких в колонне не было ни одной. После этого пленных погнали в общую кучу, а на месте остались те, кто помогал германцам, и эти, которые командиры, комиссары, коммунисты и евреи. Глянув еще раз через плечо, Семенов увидел, что там забелели нательные рубахи – видно, оставшиеся снимали обмундирование.

Уселись с краю, дальше народ вповалку лежал, вплотную друг к другу, не протиснешься. Там, откуда пришли, грохнул нестройный залп из десятка винтовок. Потомок подпрыгнул было на месте, но спрашивать ничего не стал.

А чуток попозже пришли, прижимая бережно к себе квадратные буханочки хлеба, добровольные помощники. Широпаев встретился взглядом с Семеновым и весело сказал:

– Видал, колхозный, если к немцам по-людски – то и они по-людски! Европа! Сдали жидов и коммуняк – получили хлеб. А ты голодный сиди, соси пальцы!

– Проторговались вы, продешевили – жиды-то кончились, что завтра жрать будете? – едко ответил артиллерист Середа.

– А я тебя сдам. Как комиссара, – заржал Широпаев, а его дружки заулыбались.

– Попробуй, только потом не удивляйся, если тебе вместо хлеба иное прилетит. Die Arschbacken zusammenkneifen[50] тоже с умом надо, а ты дурак еловый. Mach, dass du wegkommst, du verdammte Scheisskerl![51]

Коренастый как-то съежился, сильно уменьшившись в размерах, словно сдулся, и, опасливо поглядывая, бочком-бочком подался в сторону.

– Черт, надо было им морды набить и хлеб отобрать, – задним умом сообразил Семенов.

– А ну их к черту с этим хлебом, чтоб им подавиться, – проворчал Середа.

– Хлеб всего лишь хлеб, – пожал плечами Семенов, – а ты здорово шпаришь по-немецки.

– Учительница хорошая была.

– Хорошим словам она тебя научила, действенным. Вона его до печенок проняло. Не боишься, что они настучат, как угрожали?

– Нет, это шакалье только на словах смелое. Заочкуют. А если и заложат – еще вопрос, кому немцы поверят. Особо разбираться-то не будут. Так что эти урки понимают: можем в одной яме оказаться. Что дальше делать собираемся? – убавив голоса, спросил артиллерист.

– Поедим на сон грядущий и постараемся выспаться – ответил Семенов, решив, что, пожалуй, стоит этого бойкого парня взять в компанию. Потому и распорядился, чтоб Жанаев поделил оставшиеся сухари на четверых. В ответ Середа достал из противогазной сумки невиданное сокровище – завернутую в грязный станиоль треть шоколадной плитки.

Подумали – и решили оставить это на завтрак. Переглянувшись в наступающей темноте, согласились. Впрочем, темнота была относительной – несколько стоявших в поле машин включили фары и светом ограничили пространство, занятое пленными. Проверять, насколько бдительно немцы охраняют, кинувшись в засвет, охотников не нашлось.

Ночь была отвратительная – промокшая одежда не грела, было жутко холодно, и к утру, как ни жались друг к другу, но под открытым небом задубели совершенно.

– Хорошо поспали, – бодрым, но осипшим голосом заявил Середа, – кто как, а я вспотел, дрожавши.

– Ловкий ты, – осуждающе пробурчал Семенов таким же отсыревшим голосом, – я так замерз как цуцик.

Вокруг слышался кашель, для остальных пленных ночь прошла тоже не шибко комфортно. Леха опять рассопливился. Да и Жанаев выглядел далеко не лучшим образом. Поглядев по сторонам и убедившись, что, в общем, никто не подслушивает, Семенов поманил своих пальцем и, когда они придвинулись поближе, тихо-тихо сказал:

– Сегодня кровь из носу, а надо уйти. Мы и так уже ослабли, дальше только хуже будет. Согласны?

Трое переглянулись и кивнули головами. Насчет шоколада Семенов было задумался – может, приберечь на потом или обменять на хлеб, но махнул рукой, решив, что, как говаривал его батька: «Будет день – будет и пища!» А вот если убьют при побеге – так и ладно. Договорились только, что опять будут держаться все кучно – по правой обочине, чтобы, когда рванут – с другой стороны конвой не сразу заметил. Леха удивился было. Потом сообразил, что исчезновение шеренги будет заметно сразу – как выбитая из забора штакетина. Тронулись не скоро, долго пришлось стоять в колонне, пока всех построили. Голова колонны выстроилась достаточно быстро, середина – помедленнее, а хвост занял очень много времени. Что-то там творилось мутное и нехорошее: как ни пытался Семенов со своего места углядеть, что именно, – так и не понял. Стоявший с краю Леха даже не смотрел туда, но когда кто-то раздирающим голосом крикнул: «Лешенька, встань же, не удержать мне тебя, ну очнись же!» – засуетился и стал туда смотреть. А потом вздрогнул всем телом, когда оттуда бахнул привычный уже за последнее время выстрел. После еще нескольких наконец дана была команда, и колонна вразнобой, словно и не из военных, обученных строю людей состояла, двинулась.

– Что там? – спросил Семенов Леху.

– Кто идти не смог – тех добили, – ответил тоскливо потомок. Видно было, что смерть неведомого тезки на него повлияла не лучшим образом.

Колонна тем временем вытягивалась с поля на дорогу, и тут Семенов разглядел – там, куда отвели вчера вышедших из строя, валялись как попало несколько десятков трупов – в нижнем белье и разутых. Вот даже как: ни прятать не стали, ни хоронить; значит, показуха это специальная. Борьба с коммунистами и евреями, значит. Только вот те, кто свалились по дороге сюда, и те, кто после мокрой ночи не смогли встать, были убиты просто так, потому насчет борьбы исключительно с жидами Семенов немцам верить не стал. Для дураков это. Хотя и напечатано на бумаге. Надо драпать. И побыстрее.

Драпать, однако, не получалось. С утра конвой был старательным и злобным. Сзади то и дело бахали одиночные: видно, те из раненых, кто еще мог идти, все же выдыхались, как и помогавшие им товарищи. Сам Семенов с тревогой ощущал, что ослаб, а уж на Леху и смотреть было страшно. Пухленький и розовый в момент прибытия, он побледнел и как-то усох, да еще и чихал все время. Не хватает еще и его тащить… а придется, если обезножеет. Нет, надо удрать как можно раньше. Но конные охранники то и дело проезжали по обочине – и по этой, и по противоположной, пешие конвоиры тоже работали как часы. По форме вроде не те, что вчера, у этих не было блях на груди, но работали и эти очень грамотно. А с каждым километром по пыльной дороге становилось все тяжелее и тяжелее идти. Навстречу по-прежнему попадались немецкие колонны, одиночные грузовики, шныряли мотоциклисты, но вот собственно войск стало куда меньше. Видимо, сказывалось то, что колонна уходила в немецкий тыл, все дальше и дальше от линии фронта.

Солнце уже встало практически в зенит, жарило весьма ощутимо, пропыленная колонна все ползла и ползла без остановок, а шансов сорваться в бега не было никаких. Конвоиры неспешно шли по обочинам, поглядывали внимательно, изредка раздавались выстрелы, на которые уже никто и внимания не обращал. Наступала тупая одурь, впору было отчаяться. Семенов не без труда наорал сам на себя внутренним голосом, стараясь, чтобы максимально этот голос походил на незабвенного старшину Карнача. Перепробовал разное. Не очень помогало. Наконец на воспоминании об утреннем крике: «Р-р-рота, па-а-адъем!!!» – удалось все же встряхнуться. Еще тяжелее стало. Очень хотелось пить. Очень хотелось есть. Очень хотелось сесть. А то и лечь. Ноги стали чугунными и неподъемными. И как на грех – поля вокруг. Лесок вроде недалеко, метрах в ста – что справа, что слева, только до леска вдоль дороги – поля. И все это просматривается насквозь. Не добежишь. Прицелиться конвоиру – секунды. Ах, черт, ржание сзади, про конных забыл! Конному догнать – совсем нечего делать. Глянул на своих спутников. Втянулись, идут, по сторонам не смотрят, глаза снулые. Как у полежавшей рыбы. Встретился глазами с бурятом. Тот посмотрел вопросительно, мол, когда же? Семенов в ответ пожал плечами. Потом тихо сказал:

– Ребята, не раскисайте! У немцев обед скоро, что-нибудь да придумаем! Встряхнитесь!

Середа криво усмехнулся. Потомок мутно глянул, потом опять уставился себе под ноги. Просто руки от всего этого опускаются, но не кидаться же глупо под пули, не для того маманя растила, чтоб вот так глупо сдохнуть. Вот уж фигушки!

Семенов разозлился, и на некоторое время стало вроде как полегче. Принялся смотреть, кто слева навстречу проезжает. Грузовик с ящиками. Мотоцикл. Еще мотоцикл. А поля все тянутся и тянутся. Справа лесок удалился, а слева – через дорогу, вроде как поближе стал. Не, все равно не добежишь. Оглянулся, ближайший конвоир был неподалеку и бдел, гнида платяная. Шел распаренный, красный, с непривычно для взгляда красноармейца засученными рукавами, расстегнутым кителем, откуда торчала белая майка. Еще три грузовика. Трупы наших в кювете. Легковушка в другую сторону. Мотоцикл с коляской. Пустой грузовик обогнал колонну, опять присыпав пылью идущих. В эту сторону грузовик с тентом, тяжелый. Ну и пылят же они, сволочи! Конвоир сзади платком вспотевшую рожу вытирает. А зря, вон кто-то пылит так, что грузовикам с ним и не сравниться. Пылища, словно дымзавеса сзади волочится. Понятно, танк гусеницами дорогу молотит. Спешит, сволочь: видно, отстал, теперь фронт догоняет. Один, а пыли поднял! Как от целой колонны – аж не видно, что за ним сзади…

Не видно!

Семенов встрепенулся, глянул опять на своих спутников, открыл было рот, но тут глаза у взглянувшего ему в лицо Середы раскрылись в непонятном ужасе, и артиллерист здоровой рукой рванул за грудки Семенова к себе и сам резко отшатнулся назад, отпихивая спиной Жанаева и Леху на обочину. А тишина вдруг взорвалась многоголосым воем ужаса, визгом, каким перед смертью только можно на последнем выдохе заверещать, залпом брани, странным тошным хрустом, чваканьем и близким ревом мощного двигателя вместе с мелодичным и неуместным тут дзиньканьем, какое издают траки танковых гусениц на ходу. Обдало вонью горячего выхлопного газа, запахом крови, дерьма и еще чего-то, что не унюхаешь в нормальной жизни. И земля под ногами содрогнулась от промчавшейся по ней тяжести. Чуть не сломав себе шею, Семенов рывком глянул влево – и обалдел, увидев вместо только что шедших рядом с ним в густой пыли какую-то непонятную на вид размазанную по дороге разноцветную зелено-карминовую массу и корму удаляющегося танка.

– Бегим! – рявкнул Жанаев и рванулся, схватив за руку потомка, вправо от дороги в поле, где стояла высокая пшеница.

Загрохотала автоматная пальба, авторитетно забабахали винтовочные выстрелы – явно эта мысль пришла в голову не одному Жанаеву, с дороги в поле рванули многие, хотя основная колонна просто встала на месте.

– Ну?! – воскликнул Середа.

– Назад! – сиплым жутковатым голосом приказал буряту Семенов. Жанаев остановился как вкопанный, выскочив на метр из колонны. Глянул на своего товарища непонимающе. Но некогда было ему объяснять, что конвоир слева, тот, что только что тер вспотевшую морду, сейчас стоял спиной и, потрясая над головой кулачищем, поливал отборной бранью шутников-танкистов, вильнувших в шедшую колонну и распахавших зубастой гусеницей крайний ряд пленных. И некогда было объяснять, что вот ангел в голову подул, прояснив уставшие мозги, и теперь Семенов отчетливо видел совсем рядом у дороги убогие кустики, тянувшиеся полоской прямо к леску. Поле слева явно было покосом, а на покосе такие кустики остаются только в канавах! А по канаве можно до леса добраться, только не высовываясь и не слишком тряся кусты! И Семенов тихо, но отчаянно скомандовал своим:

– За мной!

И рывком бросился через дорогу. За ним кинулся Середа и, чуть помедлив, Жанаев с Лехой на буксире. Конвоиру как раз хватило запаса ругани, чтобы четверо успели перемахнуть дорогу и завалиться в действительно оказавшуюся за дорогой неглубокую канаву. Когда он обернулся, то срезал выстрелом нерасторопного парня, побежавшего за четверкой, но задержавшегося на пару секунд. Горожанином, видно, был этот парень, не понял, что надо в канаву кидаться, так и упал на поле среди жесткой кошеной травы. Семенов успел кинуть взгляд и убедиться, что все свои – успели. Несколько секунд было жутко от того, что казалось – вот сейчас сверху на краю канавы появится презрительно ухмыляющийся конвоир, но секунды тикали, свалившиеся кучей друг на друга спутники переводили дыхание, и Семенов понял: вот он – Фарт!

– Ползем до леса! Жанаев замыкает! Смотри, чтоб Леха задницу не выставлял! Пошли, – И, активно загребая руками, пополз по канаве.

Сзади вплотную, то и дело задевая его за каблуки, полз Середа. И слышно было, как сопит потомок. Может, это было чудом, а может, и нет, но после нескольких мучительных минут Семенов увидел прямо перед собой верхушки подлеска. Очень осторожно поднял голову – благо тут как раз кусты росли – до дороги было рукой подать, но там, где лаявшие словно собаки конвоиры сгоняли в колонну шарахнувшихся пленных, их пока явно не хватились. И конные все, видно, были на той стороне, где стояла пшеница и куда кинулись от танка многие. Стоило рискнуть, и Семенов живым духом перескочил через проплешину почему-то обожженной травы и влетел в подлесок. Следом так же метнулся артиллерист. Потом парой – бурят с потомком. Минуту посидели, скрытые кустарником, напряженно вслушиваясь, боясь, что все-таки их засекли, но нет. Все было как и раньше: немцы орали на дороге, кто-то протяжно выл, хлопали выстрелы уже поврозь, редкие.

– Мы еще не спаслись! – прохрипел, переводя дух, Семенов.

– Ага, – кивнул Середа. Пихнул в бок рассолодевшегося было Леху, скорчил грозную гримасу.

Пахло тут в лесочке как-то странно – какой-то химией вроде керосина, дерьмом и – уже привычно – трупниной. И гарью. С трудом Середа поднялся и, поозиравшись, молча двинул куда-то вбок. Семенов – за ним. Неподалеку, среди опаленных кустов со свернувшимися в трубочку обожженными листьями, посреди горелого продолговатого пятна почти уткнулась в землю стволом черно-ржавая советская сорокапятка. Между раскинутых станин, слегка присыпанные землей, торчали обугленные человеческие ноги в красноармейских ботинках, с лохмотьями обмундирования. Трое тут человек легло, вот их кто-то и присыпал. Валялись развороченные гильзы и еще какая-то дрянь. Ясно, хоронить было недосуг, присыпали землей наспех – головы и туловища, а ноги-руки из-под холмиков остались торчать. Толку в этой горелой пушчонке не было никакого, оружия у расчета тоже не осталось. Хотя единственное, что могло пригодиться, – это торчавшая из такой же недомогилы в стороне от прогоревшего места советская трехлинейка. Безоружным себя Семенов чувствовал плохо, словно без штанов. Хотя нет, сейчас он легко променял бы свои шаровары на завалящую винтовку с патронами. Даже бы и не задумался.

Тревожно зашипел Жанаев. Недолго думая Семенов выдернул, не без усилия, у скудно присыпанного землицей мертвеца винтовку, сразу же огорчившись – приклад у винтаря был отбит напрочь, затвор отсутствовал, и даже патронов в магазине не было ни одного. Железяка с замаранным в чем-то темно-коричневом штыком. Но хоть что-то, все лучше, чем вообще ничего. Висевшую на винтовке новенькую пилотку почему-то тоже забрал, кинув ее сидящему Лехе. Глянул туда, куда напряженно глядел бурят, и обмер – пара конных конвоиров, не торопясь, но и не слишком медленно трусила по краешку поля как раз сюда. Не к месту вспомнилось, что толковал покойный ротный на занятии по штыковому бою, а именно, что длинная винтовка и длинный штык для того и делались, чтобы пехотинец мог достать кавалериста, даже если тот коника на дыбы поднимет. Толку от длинного штыка, когда всадников двое и сабель у них нет, зато автоматы есть… Не потягаешься.

– Бегом за мной, только тихо. Давай, Леха, напрягись – чуть-чуть осталось, потом отдохнем. Обещаю, – шепотом скомандовал красноармеец, напуганный очень бледно выглядевшим потомком.

Тот кивнул, и, шатаясь, поднялся. Гуськом скользнули в подлесок и, как только могли, быстро побежали, стараясь не шуметь.

– Carl, Mahl ist bereit?[52] – внезапно раздался молодой нетерпеливый голос неподалеку.

– Es noch ist, Ferkel, zu frh![53] – ответил совсем рядом уверенный басок.

Это было совершенно неожиданно, и Семенов по инерции вывалился из кустарника на лесную дорогу, успев только чертыхнуться про себя, больно уж в последнее время не везло ему на лесных дорожках, будь они трижды неладны. Метрах в пятнадцати от него, посреди дороги, стояло какое-то немецкое механизированное чудо-юдо на гусеницах, но очень маленькое да впридачу еще с мотоциклетным рулем и колесом. Но это-то ладно – вот то, что в паре метров от этого агрегата горел маленький жаркий костерок и темноволосый парень в майке и семейных трусах что-то помешивал в висящих над огнем котелках, – вот это было совсем плохо.

А сзади очень близко заржала лошадь. Кашеваривший немец глянул в направлении звука и встретился глазами с Семеновым. Дальше все пошло очень быстро: немец ловко скользнул за самоходный агрегат, где моментально вытянул из кучи всякого добра здоровенную черную кобуру на ремне, привычно откинул крышку и выдернул тускло блеснувший вороненый пистолет.

Красноармеец тоже не стоял столбом, а как только понял, что их увидели, рванул к немцу, слыша, как за спиной ломанулись вместе с ним остальные товарищи. Парень в майке почему-то весело оскалил зубы, пистолет в его руке чем-то тихо щелкнул и пошел вверх, немец собирался перестрелять бегущих к нему, как на стрельбище. И Семенов понял, что добежать они не успеют.





Менеджер Леха




Это он сильно ошибался после первого ночлега, что хуже быть не может. Становилось все хуже и хуже, и те ночлеги, когда он спал на постеленных ветках под шинелью, теперь казались верхом уюта. И жратва, которая была с момента попадания в это время, тоже была роскошной. Молоко от пуза – что может быть лучше… Вот сейчас, получив за пару дней два черных сухаря и малюсенький кусочек горького шоколада, он понял простую вещь – всегда может быть хуже. И обязательно будет. То, как немцы совершенно спокойно убивали обессилевших пленных, словно делая скучную, но обязательную рутину, напоминало механическую работу. Вся эта армия нашествия выглядела как один большой налаженный механизм, словно им управлял компьютерный искусственный интеллект. И если бы немцы не потели под солнцем, не злились на оседавшую на них пыль – вполне можно было бы подумать, что это не люди, а киборги какие-то. То, что сзади равнодушно пристрелили такого же парня, как он сам, да еще и тезку, – очень сильно подействовало Лехе на нервы. Хотя вот видел он уже много голых немцев – так вроде не терминаторы, обычные люди. Аккурат за речкой стояли несколько десятков немцев – в касках, кителях, со всем оборудованием, но снизу голых по пояс, явно собирались так через брод идти.

От усталости и голодухи Леху уже пошатывало, и Жанаев не раз косился на него с тревогой. Сам азиат тоже вымотался, но все-таки он был покрепче горожанина, опасался, не придется ли тащить того на себе. Очень бы не хотелось.

Леха только удивлялся тому, что идти и смотреть вокруг, а тем более думать, было несравнимо тяжелее, чем просто идти на автопилоте. Он старательно смотрел, пытался думать, но мысли получались каким-то недоношенными, куцыми и несвязными.

«Жрать хочется… очень… опять наши танки стоят… БТ-5… и еще БТ-5… а дома мог ванну принять… с чистой теплой водой… я бы полванны выпил… и чаю… с сахаром… бублик… или сушки… да просто свежий багет с маслом… да черт с ним, свежим… черствый бы тоже того…»

Леха сглотнул слюну, больше похожую по клейкости и вязкости на клей «Момент» производства фирмы «Хенкель», отстраненно подумал, что сейчас у немцев фирма с похожим названием «Хейнкель» самолеты выпускает, и тут же забыл, о чем думал. Чуни мокро облепили ноги, чавкали при ходьбе. Он тоже с удовольствием сейчас сам бы почавкал… Окрошкой холодненькой со сметаной… Подумал, что и пельмени бы пошли с маслом… С трудом отогнал эти мысли, тупо вытаращился на сдвинутый на обочину очередной БТ, который отличался от других таких же тем, что стоял рылом в обратном направлении, без гусениц, которые аккуратно были разложены по бортам, и с оторванной наполовину пушкой. Немного удивился, вспомнив, что в известных книжках про «Ледокол» гусеницы сбрасывались для выхода на автострады и навсегда, а тут вон на полках… И не на автостраде вовсе… тут же мысли опять же привычно съехали на «пожрать бы». С тоской вспоминались даже пакеты «Роллтон». И даже в «Макдональдс» пошел бы.

Попытался сосредоточиться, но ныло и сосало под ложечкой, гудели ноги и текли сопли. После перехода вброд речки хуже стало, да и спанье не принесло отдыха.

«Вот заболею пневмонией и сдохну!» – жалея себя, подумал Леха и содрогнулся от страха. Очень отчетливо вдруг стало ясно, что да – сдохнет. Очень просто. И раньше, чем от пневмонии загнется, – пристрелят, как того оставшегося сзади паренька-тезку. И никто не ужаснется этой трагедии! Тут такие трагедии – на каждом шагу! Морозом просквозило по коже от этого внятного понимания.

Испуганно огляделся. Семенов шел впереди, катал желваки на скулах, зыркал зло и внимательно в разные стороны. Это немного обнадежило: в отличие от остальных, идущих понурив голову и глядя себе под ноги, этот дояр явно замышлял удрать от немцев. Леха шумно вздохнул, повертел головой, мимолетно подивился на стоящую под деревом справа нелепую серую немецкую бронированную машину, которая имела и гусеницы, и колеса, мысленно окрестил этот агрегат «орковским танком», но тут же забыл и о ней. Опять в голову полезли всякие шницели, бефстроганов с яйцом и антрекоты. Впрочем, все это мясо легко уступило место хороводу пицц разного вида и калибра: наверное, потому, что их нужно было ждать не так долго.

Такие мысли, с одной стороны, немного облегчали тягомотную ходьбу, конца которой было не видно, с другой – живот бурчал уже громко и трубно. Немецкий танк, который пер, застилая за собой все роскошным шлейфом тонкой желтоватой пыли, Леха заметил поздно, когда тот оказался настолько близко, что отчетливо была видна неестественно красная рожа торчащего из башенного люка танкиста. Панцерман что-то крикнул внутрь танка, и тяжелая машина («Pz.III, боевая масса – 22,7 т. Экипаж – 5 чел. Вооружение: одна 50-мм пушка, два 7,92-мм пулемета. Толщина брони: лоб корпуса – 50 мм, борт – 30 мм, башня – 57 мм. Двигатель – 300 л.с. Скорость по шоссе – 40 км/ч» – совершенно неожиданно проскочило в голове в течение какой-то доли секунды. И откуда только взялось?) резко вильнув в сторону колонны военнопленных, врезалась в густую толпу и поперла по живым людям, как по траве, снося крайний слева ряд с невиданной легкостью. Леха открыл рот от удивления, и тут его оглушило ревом, визгом и бранью, хрипом и стонами, тошным хрустом и звуком попавших под колесо машины футбольных мячей. Колонна, словно один человек, ахнула. Совсем рядом пронесся пыльно-серый борт танка и мелькающая, зубчатая по краю, чем-то напомнившая чудовищную бензопилу гусеница с мокрыми красно-коричневыми траками. С них брызгало теплой жижей. Резко пихнулся шедший впереди Середа, навалившийся на них с Жанаевым спиной и больно наступивший каблуком грубого армейского ботинка на Лехины пальцы, вовсе не защищенные чуней.

Леха взвыл от боли в отдавленных с маху пальцах. Тут же заткнулся, потому что Жанаев рванул его за рукав из колонны. Успел увидеть бешеные глаза Семенова, его распахнутый криком рот – и тот же самый Жанаев рванул в обратную сторону, через дорогу. Леха чуть не упал, ноги разъехались на чем-то жутком и скользком, чья-то восковая рука снизу цепко ухватилась за штанину, мелькнуло мелово-белое лицо с вытаращенными, закаченными под лоб голубыми, словно фарфоровыми глазами, грудь в гимнастерке – а ниже была тошнотная грязная мокрая красно-сизая мешанина с чьим-то сплющенным, порванным солдатским ботинком там, где должен был быть живот, – но Леха рванулся со всей силы, деревянная рука отцепилась, а бедолага-попаданец прыжком рванул за троицей товарищей. Не понимая, куда они бегут, там же все просматривается на счет «раз». Увидел, что они попадали в канаву, перпендикулярно упирающуюся в придорожный кювет, и сам недолго думая завалился туда же, упершись носом в мокрую гимнастерку между лопаток Жанаева. Тот недовольно зашипел, потом завозился под Лехой. Менеджер, глотая открытым ртом воздух, испугался, потому как Семенов и Середа уже были впереди метров на десять и шустро продолжали удаляться, ползя по-пластунски весьма проворно. Жанаев наконец сумел вывернуться из-под навалившегося на него тела, ткнул пальцем вперед – там, где виляла в стороны задница артиллериста и мелькали царапающие дно канавы подметки его башмаков.

– Палзи! Быстра!

Леха рванул как можно быстрее, стараясь изо всей мочи. Тут же очень больно что-то хлестнуло его по заднице, и злой Жанаев прошипел:

– Зад вниз!

Раскорячившись, как парализованная черепаха, Леха прижался к земле.

– Шибче! Шибче! – зашипело сзади.

Леха поддал темпа. Тут же опять больно стегануло по заду.

– Зад вниз!

Шепча про себя ругательства, потомок опять прижался к дну канавы, тут же услышал требование двигаться шибче, а двинув шибче, опять выставил задницу, и опять получил по ней словно кнутом. Вроде бы простое дело – ползти, прижавшись к земле, а мука сплошная. Только то, что сзади валяются раздавленные на дороге люди, буквально размазанные, что там совсем рядом бездушные киборги из конвоя, что за побег пришьют на месте, и гнить, как уже много раз виденные мертвецы, вздувшиеся черными чугунными лицами и животами, страшно не хотелось. Хотелось жить. Очень. И Леха, потея от старания и ужаса, полз вперед под однообразные понукания Жанаева, пока не догнал тех, кто полз впереди.

Тут Семенов пулей выскочил из канавы и исчез. Следом точно так же стартовал и Середа. Смекнув, что надо делать, рванул за ними и Леха, слыша за собой топот бурята. Проскочив несколько метров по горелой почему-то траве – была подпалина, словно сказочный дракон тут метнул огненное дыхание, – менеджер влетел в плотный кустарник, явно бывший опушкой леса. Ноги сами подогнулись, и Леха шлепнулся задом на землю, судорожно пытаясь вдохнуть весь кислород из окружающего пространства. Кислород с трудом лез в пересохшую глотку, гортань и легкие аж зудели.

Неугомонный Семенов уже рыскал поблизости, искал что-то. Леха тупо посмотрел туда, где шарился дояр, без особого удивления увидел еще одну подпалину от «драконьего дыхания», окаймленную кустами с порыжевшей от жара листвой, посреди подпалины – обгоревшую пушку на ободах, потому как резина выгорела, между станин – невысокий земляной холмик с торчащими оттуда горелыми дровами. Потом рассмотрел башмак, понял, что это не суковатые дрова, а чьи-то обугленные руки-ноги, но как-то и не удивился этому. Удивился болезненному толчку локтем в бок, недоуменно глянул на Середу. Артиллерист скорчил зачем-то злую рожу, не без труда поднялся и двинул к пушке. Сердце тем временем поняло, что не сможет проломиться наружу через Лехины ребра, и немного успокоилось. И дышать Лехе стало немного легче.

Но тут вернулся встревоженный Семенов, не пойми откуда добывший винтовку, бросил на колени сидящему потомку новенькую зеленую пилотку с зеленой же звездочкой и убедительно, по-доброму сказал:

– Бегом за мной, только тихо. Давай, Леха, напрягись, чуть-чуть осталось, потом отдохнем. Обещаю.

Леха с трудом поднялся. Что-что, а это он понимал – надо уносить ноги, пока не хватились.

Бег получился, однако, колченогий, сил уже не было… так, трусца, какой бегают от инфаркта слабосильные пенсионеры. Вот на такой трусце все они и вывалились на родную сестру злополучной лесной дороги, где в плен их взяли. И совсем рядом перекликнулись по-немецки самое малое два голоса. Леха чуть не взвыл от отчаяния, увидев прямо перед собой очередное чудо сумрачного немецкого гения, опять совмещавшее в себе несовместимое. Впереди был нормальный мотоциклетный руль, мотоциклетное же колесо и нормальная фара, но передок мотоцикла был прилеплен к пятнистому коробу, стоящему на самых настоящих гусеницах. Не то сверхтяжелый мотоцикл, не то сверхлегкий тягач[54]. И самое тошное – рядом с этим бастардом европейского дизайна от гнусного секса тягача с мотоциклеткой стоял темноволосый парень в майке и трусах, что-то мешал в котелках с варевом. Повар, млядь! И хотя он был без обмундирования, но даже Леха прекрасно понимал – это немец и они опять нарвались.

Тут немец поднял голову, увидел беглецов и дернул к своему гусеничному ублюдку. Семенов кинулся опрометью к немцу, за ним поспешил Середа, забирая влево от Семенова, вправо рванул Жанаев, а Леха стоял и обреченно смотрел, как немец привычно и ловко выдернул из черной кобуры несомненно «парабеллум», оказавшийся очень большим по размерам пистолетищем. Щелчок предохранителя был слышен даже через дробный топот бегущих, и фриц стал поднимать руку с пистолетом на уровень глаз. Менеджер понимал, что все происходит очень быстро, но мозг в отчаянную эту предсмертную минуту подавал картинку, как в режиме слоу-мо. Его товарищи фатально не поспевали, и Леха хотел было зажмурить глаза, чтобы не видеть, как фриц этот, улыбавшийся уже усмешкой победителя, как кегли посшибает из автоматического пистоля почти спасшихся красноармейцев. На такой дистанции в считаные метры промазать просто невозможно. Такая невезуха, черт бы все побрал! Вот и дорожке конец!

Парень в майке чуть-чуть не довел пистолет до уровня глаз, когда Семенов, издав странный звук вроде: «Ых!..» – метнул свою винтовку, словно спартанец – копье. Винтовка мелькнула в воздухе, пролетев те самые метры, разделявшие врагов, и со странным звуком воткнулась в немца, сразу став сильно короче. Звук был, словно она в доску воткнулась. Немец удивился, его шатнуло назад, потом вперед, он ухватился обеими руками за торчащую из него штуковину и рухнул лицом вниз. Упасть сразу не получилось, винтовка, упершаяся обломанным концом в землю, помешала, потому труп мягко завалился на бок. Удивление так и осталось у него на физиономии, только глаза стали вмиг словно стеклянными, безжизненными.

Спохватившись, Леха кинулся вслед за товарищами. Семенов уже вертел головой, успев поднять с земли тот самый «парабеллум». Вблизи пистолет казался еще массивнее.

– Завести сможешь? – шепотом с надеждой в голосе спросил Семенов. И кивнул на этот самый ублюдочный гибрид.

Середа быстро, но бесшумно копавшийся в куче всякого добра, наваленного в короб, тоже уставился в глаза Лехе. Только Жанаев не смотрел, он сразу к костерку кинулся.

– Это? – переспросил Леха, с опаской глядя на агрегат.

– Надо, Леша, пешком не удрать нам. Сил нет, а они облаву устроят. На тебя вся надежда! – сказал как отрезал красноармеец.

«Охренеть не встать», – только и смог подумать Леха, глянув на всякие хитромудрые железки, рычажки, рычаги, пимпы и прочие педали с причиндалами, напиханные в не очень-то и большую… или большое? Как вообще это обозначить? Сразу за мотоциклетным рулем с фарой начинался этот самый кузов на гусеницах, и в нем было углубление, куда водитель мог сунуть ноги. Сидеть при этом надо было на таком же треугольном резиновом сиденье от старых мотоциклов, что Леха видел раньше – в плавательном этом недотанке «Дочь Антилопы». Впрочем, тут же мимолетно в голову пришло, что сейчас такие сиденья – как раз самые новехонькие, самые модные. Но с сиденьем понятно, как его юзать. Все остальное-то как?.. Опять же неуместно мельком в сознании проскочили кадры из древней буффонадной комедии «Аэроплан!», там герой тоже в ужасе смотрел на бесконечные ряды всякого всего в пилотской кабине.

Так, взять себя в руки. Спокойно! Это старая техника, она должна быть простой.

Тут опять не ко времени вспомнились авто будущего. С одним ключом, автоматической коробкой передач и двумя педалями. Для пожилых домохозяек. Тут-то намешано и от мотоцикла и от танка, вон колесики у этого агрегата дырчатые, точно как у виденных уже бронетранспортеров и тягачей, только маленькие. Да еще и стоят как у «Тигра», друг за дружкой.

Руки все же тряслись. Попытался сглотнуть слюну пересохшим ртом, тут же забыл об этом. Постарался сосредоточиться. Получилось не очень хорошо, но, во всяком случае, стали понятны приборы спереди на доске. Спидометр, тахометр… Не важно, трогаться с места и ехать они не помогут. Так, с чего-то надо начать!

Леха глубоко вздохнул и сосредоточился. Должны быть газ, сцепление, тормоз. Это вынь да положь! Тогда где они? Вот, внизу в дырке для водительских ног две педали. Потыкал в них рукой. Газ-тормоз? Сцепление-тормоз? Тогда где газ? Судорожно вспомнил, как навернулся на скутере, случайно повернув ручку газа. Привык к велосипеду, там-то ручки крути, как хочешь, а на скутере совсем иначе, чуть на себя правую рукоять повернул – скутер и прыгнул. А тут? Крутится рукоять, значит, тут на мотоциклетной ручке – газ, внизу, значит – сцепление-тормоз. А завести-то его как?..

– Быстрее же! – злобно-умоляюще прошептал Семенов.

– Не мешай под руку! – осек его с другой стороны Середа. И сам не удержался, посмотрел кричащими глазами.

Леха уже потеть устал от нервной напряги. Вытаращился на два рычага, подумал было, что, может, они для гусениц? Но рычаги были разные, стояли посередине и на больших круглых шляпках рукоятей были какие-то буквы. Ключ где? И стартер? О, раз газ по-скутерски, то, может, и ключ тоже?

Сначала глаза разбежались от страха, потом все же оказалось, что на руле и фаре много всяких закрученных болтов, которые не двигались и на роль ключа никак не годились, а так – есть плюшка на фаре, есть! Это же армейская машинка, тут ключ не на брелках носят! Леха плюхнулся на сиденье, с замиранием сердца повернул каплевидную штуковинку на фаре. И ничего не произошло, разве что кусты напротив вдруг словно осветились узкой полоской. Фара, значит! На хрен фару, не это надо. Повернуть попытался в другую сторону – не пошло. А все это время спиной взмокшей ощущал – рядом гансы. Совсем рядом. И сил удрать нет даже у железного Семенова. Вон как пыхтит, до сих пор не отдышался. А Середа аж свистит, когда дышит!

Потискал потными пальцами включатель фары, тот внезапно просел в паз, утоп в обтекателе фары. Но опять ничего не вышло, тихо все, не заурчало. Ну кроме как в собственном брюхе, но там урчало постоянно.

Подергал рукоятки. Дошло внезапно, что одна – переключатель скоростей, цифры на ней увидел. На другой, что слева, – непонятное «Str-Gel». Рычаг переключения скоростей был зажат в железяку с Н-образными прорезями. А тут что? Похоже на ручник. Задран вверх, как положено в стояночном положении. Так, вниз его. Но завести-то как?.. Ведь эта хрень – ручка, или кнопка, или пимпа – должна по уму быть где-то тут, на передней панельке. Эта? Или эта? Или вот эта? Леха стал поочередно и вперемешку нажимать и поворачивать все, что было у него перед носом. Безрезультатно! Впору от напряги сознание потерять, не было никогда в сытой и спокойной прошлой жизни такой жути! Какие там экзамены! Фигня на постном масле!

В этот момент мертво-спокойным голосом выматерился справа Середа, загромыхал чем-то, слева эхом отозвался Семенов и по голым нервам словно ломом ударили выстрелы. Особенно громкие, потому как в полной тишине забабахали. И резанул чужой голос, заголосивший неподалеку за Лехиной спиной: «Alarm! Alarm!»[55] Пальба усилилась, тут же стоявший рядом Середа тоже заблажил со всей мочи:

– Alarm! Alarm!

И за спиной, чуть не в ухо Лехе, бахнул особо оглушающий выстрел. Как из пушки. Леха, слегка оглохнув, очумело обернулся на сошедшего с ума артиллериста, но тот, неловко перезаряжая невесть откуда взявшееся ружье, тише, но понятно приказал:

– Заводи, сукин сын!..

Сзади слева затрещали короткими очередями автоматы. Ожидая в любую секунду убойного удара в незащищенную спину и стараясь съежиться, Леха отчаянно перебирал скользкими пальцами все, что было на приборной панели. Давил, крутил, вертел. В отчаянии стал дергать на себя и даже не сразу понял, что произошло, потому как отупел немного, суетясь. Внутри механического ублюдка что-то провернулось, и мотор «схватился», забурчав на холостом ходу. Мокрой ладонью, словно все это время купался, Леха схватился за руль, повернул газ, мотор взвыл истерически, но с места машина не тронулась.

– Сцепление же, твою мать! – неожиданно и для себя рявкнул Леха, схватил левой рукой за рычаг, двинул его вперед, но впереди мешала какая-то железяка, решил тронуться со второй передачи, рванул рычаг на себя, опять ничего, тут же вспомнил про свою окостеневшую левую ногу, давившую изо всей силы на педаль сцепления, не без усилия снял ногу с педали, внутри агрегата что-то и впрямь сцепилось. Ублюдок дернулся вперед, но не совсем вперед, а скорее вправо, почему так – Леха не сразу и сообразил. Только кинув отчаянный взгляд, понял – левой-то рукой он рычаг держал, а правая натянула руль, естественно, в сторону, дербаня со всей дури газ. Туда этот плод сумрачного германского гения и поехал, соответственно рулю. И что-то очень быстро поехал, вломившись в кусты на обочине. Чудом увернулся от березки и встал, еле-еле успев опять судорожно надавить на педаль и сбросив усилием воли руку с газа. Вспомнил про спутников, оглянулся. Середа с ружьем сидел в неудобной позе за спиной, навалившись на кучу барахла, Семенов с пистолетом в руке подбегал, пригнувшись, а чуть дальше враскоряку нелепо прыгал Жанаев, тащивший в руках что-то черное.

Леха вывернул руль, чтобы выскочить на дорогу, почувствовал, как качнулся короб от запрыгнувших сзади, уже более уверенно опять отпустил педаль и газанул, сзади взвизгнул Жанаев. А проклятый мотоцикл вынесло не то что на дорогу, а куда дальше – на противоположную обочину, там опять водителю пришлось выворачивать руль в другую сторону, чтобы не впилиться во все подряд, а то и не вымахнуть к колонне пленных на поле. Здорово хлестануло по лицу ветками, еле успел зажмуриться.

Скрипя зубами, вырулил на дорогу, едва опять не уехал в подлесок и, уже выделывая меньшие синусоиды, все же удержался на курсе.

– Быстрее! – рявкнули и Середа и Семенов с разных сторон. Пальба вроде как разрасталась, но за спиной никто из своих не стрелял. Леха очумело, потому как еще не до конца управился с чертовым рулем и пока даже не верил в то, что удалось удрать, опять нажал на педаль, вырубив сцепление, отчего агрегат заметно сбавил скорость.

– Да быстрее же! – взмолились за спиной.

– Понял я! – буркнул Леха, мечтая о третьей руке. Снял усилием воли левую руку, тут же руль стал заваливаться в сторону, а попытка его выправить привела только к тому, что двигатель жалобно взвыл от прибавки газа. Плюнув на это, Леха, таращась практически себе в промежность, передвинул чертов рычаг, снял ногу с педали – и агрегат просто прыгнул вперед. Увернувшись от кустов и выправив машину, новоиспеченный «мастер езды по бездорожью на всем, что подвернулось» решился на повтор операции и загнал рычаг в самое последнее из возможных положений. Руль уже тоже не выделывался, потому агрегат, смешно лопоча об дорогу гусеницами, рванулся вперед весьма бодро. Ну не как «жигуль», но весьма прилично, этак километров под сорок в час.

– Все живы? – не поворачивая головы, чтобы не начать опять вилять, спросил Леха.

– Все, – отозвался Семенов.

– Быстрее можешь? – нетерпеливо спросил Середа.

– Не, это все. Предел, – отозвался водятел.

За спиной заспорили.

– Так по дороге пилить – упремся в кого…

– Что предлагаешь?

– Чего предлагать – оторваться надо и сворачивать от большака подальше.

– Леша, будет если дорога вправо – сворачивай! – велел Семенов.

Леха кивнул в знак того, что понял. Страшное напряжение свалилось с него и сейчас уступало место недоверчивой пока радости – ему удалось самому завести этот совершенно межеумочный механизм, и теперь покоренный мощный агрегат послушно тянет на себе и его, и трех спутников.

«Да мне цены нет!» – вспомнилось к месту заявление персонажа из «Варкрафта».

– Это точно, – серьезно отозвался сзади артиллерист.

Черт… получается, вслух выпалил. Ну и ладно, в конце-то концов! И Леха чуток повилял рулем, привыкая к управлению. А ничего, не так уж и сложно! Получилось!

Получилось!!!





Боец Семенов




Подхватив с дороги выпавший из рук немца пистолет, красноармеец заботливо обдул его от песка и, присев у непривычных чужих дырчатых колес, огляделся. Сбитое дыхание никак не удавалось привести в норму, каждый вздох шел со скрипом и скрежетом, как казалось бойцу. Остальные тоже выглядели не лучшим образом. Особенно потомок, явно ему последние сутки дорого дались. Между тем расклад был очень нехорош. Где-то в кустах совсем неподалеку явно находился еще немец, а может, и не один. Конвой – тоже близко. А вот сил бежать дальше или отбиться тут на месте – просто нет. Одна надежда, что потомок этот несуразный сможет завести машину. Тогда удрать будет возможно. И Семенов постарался как можно убедительнее довести это до Лехи. Но тот, честно говоря, не обнадежил. Он беспомощно тыкался во все эти железки и никак не показывал того, что от него ожидали. Ясно было даже Жанаеву – впервые потомок все это видит. Нет, жить, конечно, очень хочет, но вот растерялся. Незнакомая это для него техника. Впрочем, для всех остальных – тоже. Ни рыба ни мясо. Оставалось только надеяться на удачу. Потому что с одним пистолетом и сломанной винтовкой отбиться не было никакой возможности. Да и с винтовкой этой тоже все плохо.

Жанаев сунулся было к упавшему немцу, глянул на вылезший из туго натянутой кожи спины аккурат над вырезом майки острый красный штырь штыка и подался молча к костерку. Брошенная винтовка попала на редкость удачно – в ямку между ключиц, где, как говорила Семенову маманя, «душа живет», прошла штыком навылет, просадив позвоночник, и теперь немец мог только моргать, даже не сипел. Вот выдернуть ее из тела было уже трудно. Конечно, в другое время постарались бы, могли бы детали пригодиться, но сейчас… Бурят как раз отличился тем, что первым в роте угробил свое оружие. Пырнул штыком выскочившего перед ним германца, да так, что штык завяз намертво в ребрах, а немец, хоть тресни, помирать не хотел и хоть и вяло, а пытался бурята тоже штыком ткнуть. И Жанаев, со всей дури тряся на штыке врага, мотавшегося, словно чучело на осеннем ветру, добился только того, что штык обломился и остался в немце. И вместо того, чтобы просто отскочить – вряд ли бы дырявый немец смог за ним гоняться – бурят наотмашь гвозданул со всей силы по немцу прикладом, держа винтовку, как дубину. Немца свалил, а заодно и приклад отломал. Потому тут даже не стал пробовать. И Семенов его понимал. Да и не дадут германцы добраться до рукопашной. Пусть уж немец лежит и моргает, черт с ним.

Артиллерист тихонько, стараясь не шуметь, рылся в куче добра, наваленного сверху на этот немецкий вездеход. Потомок нерешительно возился с управлением. Семенов не удержался и поторопил, в ответ Леха глянул глазами какающей собаки, а Середа обругал, дескать, не мешай зря. Это боец и без умного артиллериста сам понимал, что не дело соваться под руку, но вот, к досаде своей, – не удержался. Глянул на Жанаева, который возился у костерка. Осмотрел трофей – солидный пистолет, раньше такого не видал. Вообще-то ему как пулеметчику полагался наган, но не задалось пострелять из него, не выдали. Как слышал – вместо наганов полк получил больше самозарядных винтовок и вроде как в штабе даже автоматы были.

Оставалось ждать и караулить того, кто перекликался недавно с этим моргающим у ног недобитком, да прикидывать – доберутся ли конвоиры конные. Муторно было на душе, а тело было как чужое – вымотался сильно.

Дальше все пошло плохо – метрах в тридцати на дорогу устало выбрались сразу двое фрицев, тащивших катушки с телефонным кабелем. Улыбки сползли с их физиономий, как только они увидели вместо готовившего обед камерада чужих, русских. Они почти синхронно бросили на дорогу тяжелые катушки и схватились за карабины, которые висели у них наискосок на спинах. Видно, обученные фрицы попались, бодро они все это сделали. И Семенов не стал дожидаться, когда они прицелятся, а матюкнулся с досады и выстрелил по разу в одного и другого. Пистолет увесисто толкнул в ладонь, а немцы кинулись обратно в кусты, откуда сразу же заорали: «Alarm! Alarm!» Понятно – знают же, что по большаку свои прут. Грохнули из кустов выстрелы. По дороге, рядом с Семеновым, словно прутом секануло, оставив борозду и подняв пыль. И точно: там, где находились конвоиры, кто-то завопил по-немецки. Семенов бахнул на звук, подскочив от того, что совсем рядом точно так же закричал по-немецки артиллерист, стоявший с другой стороны таратайки. Не зная, что даже и думать, боец приподнялся, готовясь стрельнуть, если Середа оказался замаскировавшимся врагом. Удивился еще больше – у орущего дурниной Середы была немецкая винтовка и он, неловко из-за раненой руки, целился не в напрягшегося Семенова, а тоже в сторону конвоя. И пальнул, отчего у красноармейца уши заложило близким выстрелом. Идею напугавшего вопля Семенов понял – так можно было выиграть чуточку времени, спутав немцам карты.

Со стороны конвоя затрещала короткими очередями пара автоматов, но непонятно было, куда пошли пули. Во всяком случае, рядом ничего не свистело. Тут, сначала напугав до холодного пота, а потом, обрадовав до щенячьей радости, взвыл мотор этого перемотоцикла, и машина дернулась в кусты на обочине, грамотно уходя с дороги. Немцы тоже услышали звук мотора и им это не понравилось, один стал часто лупить из кустов, второй нагло выскочил на дорогу, но Семенов бойко выпалил по нему трижды, вроде не попал, но нахала словно ветром сдуло. Жанаев бегом дернул от костерка, таща все три котелка с величайшей заботой, выпустил куда-то еще одну пулю артиллерист, и Семенов решил, что пора отступать. Середа уже полулежал на немецком барахле, неловко перезаряжая винтовку, Семенов запрыгнул к нему, почти одновременно уселся бурят, и тут машина под ними рванула, завывая железным ревом. Семенов кинул пистолет практически однорукому артиллеристу, тот сунул ему винтовку с открытым затвором. Заверещал тонким голосом Жанаев, раскорячился, суча ногами. Первой мыслью было – попали, сволочи. Потому что пальба только разгоралась, теперь от колонны военнопленных даданило с десяток стволов. Но, почуяв невыразимо вкусный аромат горохового супа, внезапно разлившийся в воздухе, и увидев мокрые портки бурята, успокоился: расплескался просто супчик от рывка и немного ошпарил хозяйственного Жанаева.

Потомок неожиданно разумно рванул зигзагами, что явно не дало бы немцам работать прицельно, потому хоть и хлестало ветками от души, но Семенов одобрил грамотные действия Лехи, только вот медленно машинка ехала и, не сговариваясь, в один голос с Середой они рявкнули потомку, чтоб быстрее ехал. Вместо этого машина сбросила скорость. Рявкнули от неожиданности еще раз – и вот тут-то наконец гусеницы зачапали, затрескотали по дороге куда бодрее. И Семенов перевел дух. Нет, конечно, еще рано было радоваться, но все-таки уже веселее. Прикинул про себя – будет погоня? Или нет? Пешие связисты уже бегом не догонят, конники вроде и могли бы, на полном аллюре, но, во-первых, у них своя задача и бросать колонну им вроде не с руки. Во-вторых, они с этими связистами еще продолжают стрелять и, пока не разберутся, что случилось, – не погонятся. А когда разберутся – ищи ветра в поле. Скорее всего, доложат по команде, а там пусть начальство думает. Значит, надо унести ноги подальше, но без ненужного рвения – дорога хоть и лесная, а все-таки наезженная, и потому вполне ее можно перекрыть. Или попадется кто навстречу. Вон их сколько ездит по большаку, сюда свернуть – минута делов. С другой стороны, встать и разобраться – тоже надо, бежать, как курица с отрубленной головой, – совсем плохо.

Перекинулся поспешно парой слов с артиллеристом, встретился взглядом с Жанаевым, корчившим рожи от боли. Совместно решили – проскочить еще километров десять – пятнадцать, свернуть в лес и разобраться с ситуацией. Вообще-то самому Семенову больше нравилось идти пешком, так безопаснее казалось. А то эта техника, бензин, канистры… Поймал себя на желании спрыгнуть с машины и рвануть в лес бегом. Семенов зло сплюнул за борт, поморщился – плевок не получился, во рту все пересохло. Тут же пришлось хвататься за артиллериста, потому как Леха заложил крутой вираж, вывернув машину на подзаросшую дорожку справа. Куда вела эта дорога, никому не было известно, но, во всяком случае, она была малоезженой и уводила прочь от большака.

– Погодь, Леша! Притормози! – окликнул Семенов мехвода, и тот послушно сбросил скорость, разумно загнав тарантас в кустики.

Красноармеец спрыгнул на землю, закинул карабин на плечо и пояснил свистящим шепотом:

– Сейчас следы замету, чтоб не видно было, что сворачивали!

Середа кивнул и протянул Семенову пук немецких ремней – видно, поясной с разгрузочными, потому как на нем были подсумки черной кожи, пустая кобура и тяжелый длинный штык. Боец выдернул клинок из ножен, примерился на ходу к удобной тяжелой рукоятке и срубил парой ударов несколько веток. Метла получилась неряшливая, но ее вполне хватило, чтобы разровнять песок на повороте. Если не особо присматриваться – то с первого взгляда и не заметно, что тут мотоцикл вбок ушел. Но это если только не особо присматриваться, самому пришлось все время башкой вертеть во все стороны.

Теперь тяжелый гусеничный мотоцикл (и чего только эти германцы не придумают!) лопотал своими гусеницами по лесной дороге не так шустро, но с каждой минутой унося прочь от проклятого большака. Лежать на груде барахла было чертовски неудобно, что-то острое из-под брезента впивалось в кожу, и потому, когда Середа хрипло предложил минут через пятнадцать спокойной езды встать на короткий привал и разобраться, что к чему, Семенов возражать не стал. Правда, еще минут пять катили вперед, пока не подобрали подходящее местечко для того, чтобы съехать; подсознательно все же хотелось удрать подальше. Было тут где спрятаться, тек небольшой, но чистый ручеек. Агрегат поставили передом к дороге, но практически полностью укрыв его в зарослях здоровенного развесистого папоротника. Семенов специально сбегал на дорогу, проверил – нет, не видно их бивака. Мотор Леха не решился глушить, объяснив это тем, что вдруг придется рвать когти, и остальные согласились – на холостых оборотах двигатель мурчал очень тихо. Жанаев, спрятавшись в кустарнике, шипел и кряхтел, осматривая свои ошпаренные ляжки, потом, страдальчески морщась, сел в ручей и сидел там, кряхтя, остужая холодной водой обожженную кожу. Судя по выражению его лица и непривычно круглым для азиата глазам, чувствовал он то же, что и сам Семенов. Страх. Ужас даже. Такой, что мешал думать и действовать, потому что шансов благополучно унести ноги так мало, что, считай, и нету вовсе. И времени совсем нету. Вот физически это Семенов ощущал, как виденный в медицинском кабинете мудреный прибор – песочные часы. Там видно было, как время течет: так же, как перетекает песочек из одной половинки хитрой стекляшки в другую. Неудержимо и очень шустро. И даже вроде как затикало в голове у бойца от этого ощущения, громким таким солидным тиканьем – как тикали часы покойного взводного. Тик-так, немцы спешат, тик-так, уже едут, тик-так, уже близко. И это неприятное для любого нормального мужчины ощущение совершенно дикого страха мешало сосредоточиться, даже думать мешало.

Первым делом нервно и суетливо, делая много ненужных в общем-то движений, разобрались совместно с перепутанными ремнями. Так и оказалось – поясной ремень с кучей всякого разного, и разгрузочные ремни, позволяющие перераспределить всю тяжесть с пояса на плечи. Семенов, не встретив возражений, напялил на себя эту солдатскую сбрую. Повозившись, застегнул ремень с серой орленой пряжкой. Чуточку лучше себя почувствовал, ощутив привычную подтянутость от ремня. Пока их гнали распоясанными, не бойцом себя ощущал, а так, ветошкой какой-то. После этого все вместе, мешая друг другу, занялись оружием: посучив затвором, выкинули из трофейной винтовки оставшиеся в магазине три патрона, которые тут же подобрал Середа, зарядили не без труда обойму из подсумка – и обойма была не такая, как в «мосинке», а сложненькая, с пружинкой, и патроны отличались, без закраины были, а с проточкой. Но сама винтовка по всем статьям оказалась такой же, что и «мосинская», только чуточку покороче. И целиться из нее было так же просто, что тут же Семенов и проверил, удивившись тому, как руки дрожат. В пустую рамку обоймы запихнули три патрона, положили в подсумок к остальным, всего там было шесть обойм по пять патронов. Значит, в двух черных кожаных грубозерненых подсумках за вычетом пары, выстреленной артиллеристом, лежали пятьдесят восемь винтовочных патронов. Немного, конечно, но куда лучше, чем голые руки.

Раздражали суета и дерганье, и свое и товарищей, с которыми он кинулся разбираться в немецком добре. И эта спешка и мелкие косяки, от суетливости, которые еще больше задерживали и мешали, отчего выходило еще больше спешки и косяков… Семенов, чувствуя все то же омерзительное тиканье где-то в мозгу, понял, что так дело не пойдет и, отвернувшись от судорожно и суетливо возившихся в куче немецких вещей товарищей, сам себе дал по морде и рявкнул мысленно на свое тиканье: «Успокойся, сука, мать твою!» Это помогло. Тиканье не прекратилось совсем, но вот леденящее затылок чувство стало послабее. Глянул на товарищей. Жанаев топтался у ручья. Середа зачем-то перебирал каски, что-то много их здесь было. Потомок вертел в руках противогазную маску и глупо улыбался.

Семенов перевел дух и по возможности командным голосом прохрипел:

– Слушай мою команду!

– Что это ты раскомандовался? – нервно огрызнулся Середа.

– Поесть бы! – вякнул все так же глупо улыбавшийся потомок.

– Так, заткнулись все, сели и считаем… Медленно, етимать, медленно – до двадцати трех. Вслух!

И сам сел у гусеницы, под прикрытие кружевных листьев громадного папоротника, прямо на мягкий мох.

– И-раз. И-два…

– И-три, – поддержал Жанаев, севший рядом.

Середа переглянулся недоумевающе с Лехой, потом пожал плечами, тоже завалился на мох, не выпуская из лап тяжеленную темно-зеленую немецкую каску, украшенную какими-то пестрыми эмблемками, влился в счет. Потомок несколько секунд смотрел на странноватое это зрелище – трех мужиков, сидящих под папоротником и сосредоточенно считающих, потом присоседился и таким же шепотом считал до самого конца. Перевели дух. Семенов оглядел сидящих рядом и сказал:

– Я – на дорогу, караулить. Жанаев – слей остатки гороха в два котелка, чтобы поровну было, сразу с Лешей один ешьте, потом меня на дороге заменишь. Середа – разбери пока, что нам нужно будет дальше, а что нет, ненужное тут бросим. – Секунду подумал, вспомнил, как заканчивал свои распоряжения взводный, и закончил правильно: – Вопросы есть?

– Могу и я караулить, – сказал Середа.

– Хреновый из тебя караульщик, с ранетой рукой-то. Видел я, как ты затвор дергал, – пояснил Семенов и, взяв винтовку, скользнул к дороге. Все время, пока компания считала, он внимательно слушал – не будет ли звуков моторов или конского дробного галопа, но все было тихо.

Середа хмыкнул, разбираясь с пистолетом, в котором тоже три патрона оставалось. Странный был пистолет: с голым дулом, не похожий на ТТ, да и при стрельбе не так себя вел – Середа смотрел, как командиры стреляли на полигоне, и потому был удивлен странной работой этого трофея – при выстреле у него уголком что-то выскакивало сверху. Разобравшись с оружием, опять полез в кузов. Под накинутым на барахло брезентом оказалось много всякого разного, в первую очередь увидел еще катушки с телефонным проводом. Скинул их пока наземь. Больше оружия не нашлось, как ни копались, зато оказалось много немецкого солдатского добра. В больших гофрированных железных футлярах, которые были у каждого немца (у пехотинцев на заду, а у мотоциклистов и велосипедистов – на груди), неожиданно оказались противогазы, Леха ухитрился сразу же один такой раскрыть и вынуть маску с резинками, как на бабском белье. Кинули жбаны гофрированные туда же, к катушкам, это добро вряд ли могло пригодиться в ближайшем будущем. Середа, правда, видел в деревне, что немцы пользуют эти неуклюжие футляры для того, чтобы на них сидеть, словно на табуретках, но можно было обойтись и без такого барства. Туда же кинули и три тяжеленных каски.

Ошпаренный Жанаев после купания почувствовал себя лучше. Когда вернулся к товарищам и сидел, считал до двадцати трех, внимательно оценил, что ляжки у него сильно покраснели, но пузырей не было. Решил, что пока посидит так, посушит на свежем воздухе пострадавшие места, заодно и перекусить можно – не зря же он героически спасал три котелка горохового супа. Эта добыча была более чем желанна, жрать хотелось люто. Для справедливости слил густой суп из наиболее разлившегося котелка по двум другим, те получились полные.

Леха помыл в ручейке руки. Сполоснул с удовольствием лицо. Бурят еще удивился, что этот паренек все делает как-то не спеша. Сам-то азиат чувствовал себя точно так же, как и карауливший у дороги Семенов. Паршиво себя чувствовал и потому удивлялся спокойным товарищам. Сели вдвоем на катушки, делить один котелок. На минуту замешкались – у Лехи не оказалось при себе ложки. Тогда бурят, со значением улыбаясь, вручил ему свою. На удивленный взгляд ответил тем, что достал из кармана новенькую, блестящую немецкую, видно подобранную у костерка. По длине ложка была покороче, да еще и скреплена заклепкой с такой же коротенькой вилкой. Стоило вилку развернуть в противоположную ложке сторону, как черенок становился достаточным, чтобы доставать до дна котелка. Леха покрутил уважительно головой, признавая, что и Жанаев время зря не терял. Несколько минут увлеченно, давясь от голодной спешки, хлебали еще теплый наваристый суп, радуясь своей удаче, нечаянной добыче и вкусной еде. Конечно, для голодного человека полкотелка супа – не много, но сразу после еды почувствовали себя куда лучше.

Бурят молча подменил Семенова, повозился, пристраиваясь поудобнее в кустах. Семенов оставил ему винтовку и поспешил к перемотоциклу. Выпавший аккуратный сверточек серой одежды и пара тяжеленных сапог с широкими голенищами порадовали сразу. От Лехи густо пахло дерьмом и какой-то еще кислой гадостью, типа рвоты. Семенов сначала думал, что парень обделался со страху, но мокрые портки были только у Жанаева, да и пахли они очень вкусно, супом. Радоваться тому, что никто от страха не наложил в штаны, красноармеец не стал – по некоторым прикидкам, это получилось не от храбрости, а просто не кормили давно, потому и нечем было поносить. Посмотрел растрепанные Лехины чуни и нашел источник вони. Понял, что вляпался потомок в раздавленных танковой гусеницей людей и перемазался в содержимом разодранного чьего-то кишечника. Быстро стянули с Лехи изодранную вонючую обувку, размотав потрепанные обмотки. Боец, было прикинул: помыть и забрать их, что ли? Но порвались обмотки изрядно, растрепались и размахрились, дорога была нелегкой. Кинул сапоги потомку, тот примерил – оказались немного маловаты. Но лучше, чем развалившиеся уже рукава от шинели. Китель с какими-то жестяными медальками и суконные штаны смотали и положили пока в сторонку. Пригодятся. Сели теперь к другому котелку второй парой. Торопясь, застучали ложками, а Семенов все прислушивался. Потом сходил к ручью, принес воды; не удержался – умыл лицо и вымыл руки, вспомнив, что надо бы до еды это делать, но сейчас все было как-то путано, нервно… не до того. Сам напился, озираясь и давясь от спешки, буряту отнес. Пить очень хотелось и потому к ручью пришлось еще разок сходить, тем более что Середа нашел в невзрачной брезентовой сумке со всякой всячиной пару пачек галет и немного сахара. Чай не чай, но просто посидеть и попить, хотя бы и пустой воды, было очень приятно.

Чудовищное напряжение последних двух суток потихоньку отпускало, наваливалась свинцовая, неподъемная усталость. Очень хотелось завалиться поспать, но Семенов понимал – расслабляться рано, не время и не место. И тикало, тикало в мозгу. Даже на полчаса вырубиться нельзя. Развезет. А это может кончиться печально, хотя у них и есть винтовка с патронами. Одна на четверых.

Время убегало, как вода сквозь пальцы. Семенов это чувствовал, как и другие, кроме внешне спокойного Лехи. Красноармеец же так от страха и не избавился. Ложку облизнул – тикает в мозгу. За водой пошел – тик-так. Котелок сполоснуть – а оно опять тикает. Фрица убили, из колонны удрали, мотоцикл этот гусеничный угнали – точно, искать будут всерьез. И повторно в плен сдаваться не хотелось крайне. Ну потому что вариантов-то и нет, разве что повезет и сразу убьют. Это если сильно повезет – если окажутся не конвоиры и не камерады убитого или просто те, кто не видел проткнутого винтовкой. А вот если видели…

Боец дергался, постоянно казалось, что не успел чего-то важного сделать прямо сейчас. И это всем в будущем погибель. Крайне неприятное это было ощущение, что каждая секунда решающая, а он ее уже потратил, причем на ерунду. Вдвойне мешало и то, что одновременно Семенов отлично понимал: это не ерунда, и даже, к примеру, шнурок незавязанный может потом выйти боком и встать раком. Случалось такое видеть еще во время службы в мирное время. Сам же Семенов во время учебной, самой первой тревоги разбил себе локти и нос, потому как бежавший сзади товарищ ему на волочившийся шнурок наступил; и в нескольких нарядах вне очереди запомнил боец мудрость старшины Карнача, внушительно заявившего, что нет в военном деле мелочей. Потому тошно было на душе, не моглось еще порадоваться как следует, что немцев они «обули». Нельзя рассиживаться. Вообще. Только убегать. Запомнил Семенов четко, что у каждой воинской части есть своя зона ответственности. Как у цепной собаки. И потому тутошние, кого бойцы обидели, искать будут рьяно. А вот их соседям будет наплевать. Не у них машину угнали. Потому надо убираться от обиженных подальше. Только б еще сообразить – куда рвать когти…

Подошел Середа с пистолетом, потыкал пальцем в кобуру, так и висящую на поясе у Семенова. В кобуре нашелся запасной магазин, тяжеленький такой, с проглядывающими в прорези желтыми бочонками патронов. Повозившись, заменил магазин, подмигнул, повеселев сразу, и спросил:

– Что с собой брать будем? – и кивнул на кучу добра.

Потомок тем временем разложил добро на кучки, затем, в очередной раз подскочив к мотоциклу гусеничному, чем-то заинтересовался и выпал из работы.

Больше всего места занимали катушки с телефонным проводом. Рядом с ними стопкой, друг на друге, стояли три стальных шлема немецких. Сверток с серо-зеленой униформой. Саперная лопатка в чехле. Темно-зеленая сумка с чем-то круглым внутри. Гофрированные футляры от противогазов. Внимание хозяйственного бойца привлекло то, что ремешки были длинные, явно через плечо носить, хорошие ремешки, годные. Три аккуратных свертка камуфлированной пятнистой ткани непривычного вида. Сумка серого брезента, не пустая. Именно из нее Середа галеты с сахаром достал. Какая-то книжка в пестрой обложке. Фляга в суконном чехле с большой странноватой крышкой. Еще три одинаковые сумки с петлями не пойми для чего. Леха с интересом хапнул что-то с сидений задних, оказалось – немалого размера кинжалище странного, но злого вида. Толку от потомка все равно Семенов не ждал – достаточно, чтоб машину вел: ишь, стоит железяка наготове, поуркивает тихо, ждет, когда поедем.

Черт рогатый! Она же бензин тратит! Семенов опять почувствовал себя паршиво, тиканье возобновилось куда громче. Может, сказать потомку, пусть выключит двигло? Нет, не годится, вдруг нагрянут – а мы тут, как тетерка на яйцах. Это Леха может кинжальчиком любоваться, а остальные отлично понимают, что происходит. Именно потому они все очень-очень нервные. У них задницу печет и между ушами на затылке холодно. Мозжечок мерзнет.

Семенова передернуло. Судорожно сглотнул, спросил артиллериста:

– Что берем из этого?

– А все. Потом разберемся. Катушки придется бросить, иначе не поместимся. Остальное – с собой, – скороговоркой протараторил Середа.

– А это что за тряпки? – показал ему на аккуратные свертки камуфляжной ткани.

– Плащ-палатки ихние. – И жестом фокусника артиллерист развернул сверток.

К удивлению Семенова, это оказался треугольный большой кусок пятнистой ткани, с одной стороны – посветлее, с другой – потемнее. Артиллерист повертел немного лоскут в руках, не очень ловко из-за раненой ладони. Попримеривался, потом сунул в разрез посередке голову, выпрямился. Действительно, плащ-палатка. Только голову не прикрывает.

– О, пончо! – брякнул не к месту Леха, поигрывая сверкающим клинком.

– Точно. Еще бы усы и сомбреро – вылитый Эмилиано Сапата, вождь мексиканских трудящихся, – непонятно, но явно в жилу ответил Середа, оглядывая себя.

– Понятно; снимай давай, – сказал хмуро недовольным голосом Семенов.

– Погоди! – остановил его неожиданно потомок.

– Чего? – в один голос удивились красноармейцы.

– Мысль в голову пришла! У нас три плащ-палатки, три каски. Если на себя вы трое их нахлобучите – поди разбери, кто едет. По силуэту немцы не сразу догадаются.

– А ты что? – спросил Середа, явно заинтересовавшись и сразу поняв, что это за незнакомое такое слово – силуэт.

– Я вот эти шмотки надену. Сапоги мне впору, фриц габаритами вроде с меня был. И покатим, как фрицы. И хрен они сообразят! – воодушевленно сказал Леха.

– А годно! – одобрил Семенов.

– Вообще-то ношение не своей формы по законам военного времени карается расстрелом или повешением. Мы, получается, диверсионистами становимся, – задумался вдруг артиллерист.

– У лошадей, бывает, селезенка ёкает, – ядовито заметил Семенов.

– Это ты к чему?

– А ты сейчас как та лошадь. Только головой екнулся, – не менее ядовито ответил боец, – забыл, что нам и так уже капец?

– Ну да, точно, – спохватился Середа и, поспешно нахлобучив на голову каску, спросил: – Похож я на ганса?

– Вылитый. Давай показывай, как эту вещь напяливать, – поторопил его Семенов, у которого тиканье утекающего времени сложилось с урчанием сгорающего зря бензина.

Стараясь не думать о том, что, возможно, они неправильно эту плащ-палатку надевают и любой фриц это заметит, Семенов влез в странно пахнущую чужим запахом одежку и поспешил сменить Жанаева. Хотел было и каску нахлобучить, потом подумал, что бурят с нервов расшатанных может пальнуть сгоряча, именно увидев вместо своего знакомого товарища чужой… этот, как его… во – силуэт.

Бурят и впрямь удивился. Отдал теплую винтовку и враскоряку, но шустро двинул к машине. Как ни напрягал слух Семенов – все было тихо, только мотор ворчал да брякнули тихо чем-то бойцы пару раз. Провозились они минут десять. Куда дольше, чем он предполагал, и Семенов весь извелся, не понимая, чем они там заняты. Наконец послышались шаги и из кустов высунулась немецкая каска, немного диковато выглядевшая в сочетании с азиатской мордой Жанаева. То, что бурят воодушевленно сосет вонючую сигаретку и улыбается во весь рот, красноармеец разглядел уже потом.

Леха удивил своим видом. Вместо растяпистого потомка стоял вполне себе германский солдат – в пилотке, не пойми откуда взявшихся мотоциклистских очках, скрывающих пол-лица, немецком кителе, но почему-то в советских солдатских ботинках. Вот артиллерист был в немецких портках и сапогах. Также удивило то, что, пока Семенов караулил, ребята ухитрились разместить практически все имущество, развесив его на агрегате, отчего гусеничный мотоцикл стал еще внушительнее. А на полянке остались только три непривычного вида противогаза да банки к ним.

– Мы готовы! Бери каску – и рванули. Вы с Жанаевым сзади на сидушках, а я за Лешей сяду, – почему-то воодушевленно и радостно заявил Середа.

Леха тоже весело лыбился.

Покосившись на него, Семенов напялил глубокую и непривычную каску на свою башку.

Глянул на Середу. Тот протягивал ему открытую круглую коробочку из светлого картона. В ней сиротливо лежал ломтик темного шоколада.

– Вот, слопай! Летный шоколад! Твоя порция!

Боец машинально закинул темно-коричневый треугольничек в рот. Разжевал горько-сладкое, садясь на мягкое и неожиданно удобное сиденье рядом с бурятом.

– Есть мысля сначала дернуть немцам в тыл, там они нас не ждут. Подумают ведь они как? Что мы к своим рванем. На восток. Там и будут ждать. А мы – на запад, малой кровью, на территорию противника! А как выйдем подальше – проскочим петлей обратно, – уверенно и воодушевленно заявил артиллерист.

– Годится!.. – с набитым ртом пробурчал в ответ Семенов, и машина опять бойко залопотала игрушечными гусеничками по дороге.





Старший стрелок имперской бронепехоты

Эрвин Скотки




Когда я увидел Карла, валяющегося на земле, и этих унтерменшей[56], шарящих у машины, то даже немного оторопел. Впрочем, если бы не этот сопляк, Макс, который, пыхтя и не глядя никуда, кроме как под ноги себе, топал следом… Винтовка сама скользнула в руку, привычно – все же опыт польской и западной кампании для меня не прошел даром. Но изготовиться я не успел – этот болван Макс толкнул меня в спину, и я сам чуть не упал, едва удержался, почти уткнувшись стволом винтовки в землю. А когда поднял голову – это животное уже неумело целилось в нас из пистолета Карла. Поросячье дерьмо, чтоб тебе… Захлопали пистолетные выстрелы, посыпались листья с кустов…

– Тревога! Тревога! Тревога! – заорал я, нажав на спуск, не прицеливаясь, и завалился в кусты, толкнув боком так ничего и не понявшего еще Макса. Сопляк, не доделанный своим папашей! Хорошо, что эти дикари не умеют обращаться с оружием, не раз уже убедился… Выстрелил еще раз, но дернул спуск, ушло в сторону и вниз, подняло пыль на дороге – а я откатился, дернув затвор. Оглянулся на Макса – штутгартский недоумок, ну что ты возишься! Этот недоношенный молокосос, с выпученными на пол-лица глазами, пытался судорожными рывками выдернуть из-под себя винтовку, лежа на ней всем телом, вдобавок запутавшись рукой в ремне.

– Идиот! Перевернись на спину, протухший пузырь с дерьмом! – рявкнул я на него.

От шоссе закричали наши – судя по всему, это те, кто конвоировал пленных. Пленную скотину гоняют тут который день, такое впечатление – взад-вперед. Очевидно, что-то у них стряслось – мы слышали стрельбу и до того, почти все время, а сейчас, наверное, произошла попытка побега.

Оттуда ударила короткая очередь – это хорошо, помогут. Пусть и высоко, на испуг, но эти ублюдки всегда пугались. Внезапно кто-то закричал от нашего вездехода – «Тревога!»

Но голос не Карла… еще кто-то из наших? Они кого-то прихватили из конвоиров? Что за драный дьявол! На дороге вдруг зарычал двигатель нашего вездехода. Завели? Они завели наш вездеход?! Как они сумели, они же тупые животные? Хотя у них тоже есть машины и танки, но примитивные… или все же среди них есть танкист или механик? Вот дерьмо!..

Высунулся немного, выскочил чуть на дорогу, беглым огнем опустошил магазин винтовки, жалея, что оставил каску в машине – но кто же знал… Да и не поможет на таком расстоянии, даже от пистолета, а там у Карла и его карабин лежит. Но было бы все-таки привычнее и как-то спокойнее.

Вот, накаркал – грохнул знакомо «98-й»[57]. Мимо, в белый свет… одно слово – недочеловеки. А этот ишь, раскорячился – и три раза по мне… и ведь рядом прошло! Одним прыжком я завалился назад в кусты, вбросил обойму, закрыл затвор, оглянулся.

Макс наконец-то перевернулся и смог взять винтовку как надо, снял с предохранителя; диванный солдат!

– Давай вместе, пошли, огонь! – гаркнул я ему.

Высунулись на край дороги, но увидели лишь дергавшийся в облаке пыли уже метрах в пятидесяти от нас вездеход. Дьявол, ведь уйдут!

– Огонь!

Мы опустошили магазины, но мой опыт подсказывал, что вряд ли хоть одна из пуль прошла даже близко. Дьявол, дьявол, дьявол!

– Вставай, сопливый щенок, что ты разлегся?! – заорал я на Макса, все еще лежавшего и целившегося пустой винтовкой в клуб пыли на дороге. Очень захотелось огреть его прикладом. Свинячье дерьмо, ну надо же было всему этому случиться!

Затрещали кусты сзади – я машинально вбил обойму в магазин, присел за дерево – нет, это свои. Двое конных, с автоматами. Конвойные. Поднял руку, чтобы не стреляли, – передний ответил тем же, хотя и настороженно.

– Что тут у вас? – спросил передний.

– У нас? У нас, драть твою бабушку оглоблей в зад?! Это что у вас, любители трахать кобыл!!! – Меня переполняла ярость, руки до белизны сжали винтовку. – Что у вас там творится, жеребцы тыловые? Откуда взялись эти драные недочеловеки? – совершенно неприлично для старого солдата вопил я.

– Побег произошел, – буркнул всадник.

– Правда?! А я думал, их отпустили позагорать… А вы опять коней любили, пока они сбежали?! У вас что, глаза в заднице?

– Не кричите, господин старший стрелок.

Второй всадник примирительно поднял руку – ага, смотри ты на него – тоже в звании…

– У нас неприятность – какой-то шутник из бронесил на своем гробу хорошенько прокрутил в мясорубке край колонны. Возникла паника, и часть этих тварей попыталась сбежать. Очевидно, этим удалось. Но они не уйдут. Это один из них лежит?

– Что? Ах ты, клоун! Это наш старший группы, Карл Штрюфинг! Они напали на него и угнали наш вездеход!

– Дьявол… – Оба всадника снова схватились за автоматы. Нибелунги[58] картонные…

– Макс, скотина, что ты встал, как пимпф[59] в женской бане?! Пойдем, надо помочь Карлу! – приказал я этой пародии на солдата Империи.

Помогать Карлу не пришлось.

Помогать надо было бы Максу и одному из кавалеристов. Но они обошлись – ничего, от тошноты никто еще не умирал.

Да уж…

– Эх, Карл, старина, как же ты так? – Я присел рядом. Русская винтовка с обломанным прикладом торчала у Карла из груди… и из спины тоже – штык и ствол прошли его насквозь. Я видел такое во Франции, когда напоролись на отставших англичан, – те никудышные вояки, в целом, но вот в штыковой пришлось жарко. Эх, Карл, Карл… Сколько пройдено вместе – Бельгия, Франция, потом Россия… И вот так, по-глупому… Как же так?

– Он жив! Смотрите, он жив! – Макс заорал прямо над ухом, по-щенячьи радостно. – Эрвин, смотрите, он жив!

И правда – Карл вдруг моргнул и чуть повел глазами. И больше ничего, но если присмотреться, то видно – он дышит.

– Эрвин, Эрвин, смотрите – он жив! – как заведенный повторял Макс, с какой-то прямо-таки истерической ноткой в голосе. – Он жив! Он жив!

Резко встав, с разворота я залепил ему несильную, но хлесткую пощечину – он и впрямь находился на грани истерики. Сопляк. Молокосос. Щенок глупый. Хорошо еще не замочил от радости штаны.

– Подбери сопли. Чему ты радуешься? Ребенок своей мамаши, посмотри сюда – Карла проткнули насквозь. Если мы вытащим эту дрянь – он умрет. Если оставим его здесь и пойдем за медиками – он умрет. Если понесем его – он умрет. Он в любом случае умрет. И думаю, он сейчас жалеет, что еще не умер.

– Но… что же делать? Надо что-то делать? – Макс побледнел, его губы тряслись…

Господи, ну почему со мной оказался этот глупый младенец? Лучше бы со мной пошел Карл, а этого ягненка тут зарезали. Но ведь он потому и не остался, что совершенно не умеет готовить… Хватило и той курицы, которую этот недоумок сварил, забыв выпотрошить.

– Надо. Надо делать, стрелок Макс Хайне, – я встретился взглядом со старшим кавалеристом, и тот чуть заметно кивнул – ну да, видно, что он тоже не первые сапоги снашивает, – надо делать, обязательно. Где твоя аптечка?

– В… в машине. – Макс был совершенно растерян.

Ругать я его не стал… в конце концов, моя осталась там же. Да и не поможет тут аптечка. Я прикурил сигарету, потом опустился рядом с Карлом, приложил ее к его губам, потом неловко всунул ее ему в рот. Вот так. Может, хоть это немного облегчит страдания. Сигарета выпала почти сразу, осталась висеть только потому, что прилипла к крови на губе. Я встал, оглянулся.

– Ну и кто? – спросил я, недвусмысленно хлопнув по кобуре.

Кавалеристы почти одновременно пожали плечами – ну да, не их дело…

– Макс? Ты… хотел помочь Карлу?

– Я… я не буду… я не могу! – Макс попятился.

– Да я понял, – усмехнулся я. – Я знаю, что придется мне самому. Знаешь ли, не в первый раз. Вон и Карл знает… знал.

Я опустился рядом с Карлом на колени, вынул пистолет.

– Прости, товарищ. Надеюсь, обо мне, если что, тоже будет кому позаботиться…

Пистолетный выстрел хлопнул совсем негромко. Вот и все. Я встал и, застегивая кобуру, сказал, обращаясь к кавалеристам:

– Так, рыцари, давайте-ка помогите грязедавам. Пешком мы их не нагоним, эти ублюдки наверняка не смогли слишком далеко уехать, но все же. Давайте вместе найдем и прикончим их.

– Хм… Мы не можем. У нас там еще шесть сотен… ну уже меньше, этих животных.

– Чтоб ты вспух, трипперную девку тебе в невесты! Да какого же дьявола вы с ними возитесь! Прикончить их разом – и все! Зачем они нужны?

– Не знаю! У нас приказ!

– Так что же нам, вдвоем за ними пешком идти?!

– Не знаю… У нас приказ! Но мы сообщим при первой возможности и укажем место! – уперто заявил этот «рыцарь».

– Да они же, пока вы там будете шевелиться, дьявол знает куда удерут!

– Ничего не могу поделать! У нас приказ! Все, поехали! – И эти негодяи, несмотря на мою ругань, не обернувшись даже, скрылись в кустах.

– Тыловые шлюхи, – сплюнул я в пыль и буркнул обалдело стоявшему Максу: – Пошли, сынок.

– К-куда? Вдвоем?

– А что, мой дорогой мальчик, ты тут видишь еще кого-то?! Полк черных гусар и взвод броневых боевых вагонов? Нет? Тогда какого толстого хрена ты спрашиваешь, сопляк безмозглый?!

– Но… может…

– Не может, сынок, – уже спокойно ответил я. – Не может. У нас враги захватили боевую машину. И оружие бедного Карла… да простится ему все… И, сынок, – кроме нас, тут никого нет. И сейчас мы с тобой пойдем, разыщем этих тварей и убьем их. И я постараюсь, чтобы хоть один из них умер не быстро. Не быстрее чем Карл. Я это умею.



…Дьявол, пешком он ходить тоже не умеет – уже прихрамывает, стоптал ногу, видно.

– Макс, ты смотришь по сторонам или спишь на ходу?

Впрочем, что тут смотреть – лес, кусты. И честно говоря – вдвоем тут небезопасно. Тем более что на этого бесполезного сопляка рассчитывать всерьез нельзя. С другой стороны – мы солдаты Третьей империи, а это что-то да значит. Правда, умереть от пули это не мешает… и не только от пули, напомнил я себе про Карла. От этого напоминания снова вскипела ярость, и я ускорил шаг. Жаль, на этой дороге не видно следов – сухие листья, трава, пыль… Может, это наши следы, когда мы вчера тут рыскали в сумерках, или кто-то до нас, а может, и эти твари на нашей машине. Попадалось немало боковых дорожек, но следов на них не видно. Я смотрел слева, в сторону, куда бы они скорее всего рванули к фронту, а Макс – справа. Но надежды на этот полуфабрикат мужчины нет совершенно, он в подметки покойному Карлу не годится. Карл был опытным солдатом, на него можно было рассчитывать во всем и всегда. Потому, наверное, и погиб так глупо, словно бабочка для школьной коллекции. Понадеялся на себя. Из стольких заварух умудрялся выбираться с прибылью… Даже ранен ни разу не был. Награжден трижды. Всегда знал, что делать. Теперь, когда я вернусь домой, мне придется рассказывать его отцу, как и что произошло. И я не смогу это рассказать, хотя его отец – мужчина-кремень, старый воин. Он в этих краях воевал еще в ту войну. Потому и Карл знал, зачем воюет – после нашей победы каждый воин мог получить совершенно бесплатно приличных размеров поместье и полсотни рабов из местных дикарей. Не жизнь, а мечта.

Дьявольщина… а так все прекрасно складывалось! Карл был специалистом по нахождению всяких нужных вещей, и это добро тоже учуял совершенно непостижимым чутьем. Две брошенные русские машины, застрявшие в лесу, два десятка полевых телефонных аппаратов, катушки с телефонным кабелем, еще много всего по мелочи. Машины были испорчены, а вот связистское имущество осталось целехоньким и его было много. Германского производства, между прочим; не новое, но отличного качества, как все немецкое в этом мире. Разумеется, начальство дало добро на то, чтобы мы привезли все к нам в роту. Разумеется, разрешение было не очень официальным, потому что трофеи эти не совсем в нашей полосе ответственности. Но, когда надо обеспечивать войска проводной телефонной связью, быстро понимаешь, что провода много не бывает, особенно когда постоянно имеешь дело с танкистами. Эти героические болваны, надежда нации, ухитряются рвать и наматывать на свои гусеничные утюги провод в невероятных количествах, хоть развешивай линии на деревьях, хоть пытайся их прикапывать. Все равно рвут, как только проедут мимо. И ничего не докажешь – они же Герои Родины, а связисты всего-навсего обеспечивают победы, про нас в газетах не пишут и кино не снимают.

Вот мы и возили – не особо напрягаясь, с перекурами и отдыхом – все, что нам могло потом пригодиться. Оставалась последняя поездка, мы не торопились обратно, решив пообедать и отдохнуть, пока есть такая возможность, подальше от глаз ротного фельдфебеля. После того как Карл из трофейной русской полевой кухни сделал отличный передвижной аппарат для получения крепкого свежего шнапса, его акции у начальства поднялись высоко. Потому ему давалась определенная свобода действий. И мы жили очень славно. Кстати, самодельный шнапс, или как его называли наши «старики», кто тут воевал в ту войну, – «первач» был отличным средством для обмена с другими подразделениями. На него можно было выменять что угодно. Карл вообще был мастер обмена – после первого же боя он сообразил собрать с мертвых русских медали и значки, а также и непривычные немцу пистолеты и револьверы, чтобы подарить нашим снабженцам и поварам. Наше отделение поэтому всегда получало все самое лучшее и в первую очередь. А теперь Карл скончался, мы остались без вездехода и выглядим редкостными болванами. Конечно, я зол, потому что нам так натянули нос и потому что именно мне пришлось облегчить Карлу страдания, а это неприятно. Но ничего другого сделать было нельзя, я такое уже видел – бедному Карлу пробило позвоночник и явно повредило спинной мозг. Он лежал плашмя, как медуза на берегу моря, словно из него вынули кости, и не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Такое не лечат, не умеют еще. Только промучился бы напрасно в лучшем случае пару дней с таким ранением, и то если бы нам удалось его привезти быстро в серьезное учреждение с опытными хирургами. Но везти раненого с торчащей из него длинной винтовкой по тряской ухабистой дороге надо долго – километров двадцать до госпиталя. Если выдернуть винтовку… хотя попробуй выдернуть застрявший в кости штык! Из ребер-то не выдернешь, пока ногой не упрешься… Так вот, даже если удастся выдернуть, то еще хуже сделаешь. Сколько раз санитары об этом говорили. А своих медиков звать – так ротные санитары, батальонный фельдшер или полковой врач тут не помогут ничем.

Свежие следы я увидел сразу – тут недавно прошли пешком, – и следы не от наших сапог, наши ни с чем не спутаю. Я был уверен, что у этих туземцев не хватит мозгов вести нашу армейскую машину.

– Приготовься! – зашипел я Максу. – Пойдем осторожнее. Эти гады рядом!

Идти пришлось недалеко – метров через триста узкая дорожка сделала резкий поворот, и мы оказались на опушке большой поляны. Я тут же присел, жестом приказав то же самое сделать Максу. Так-так-так… Кажется, нам повезло… В густой траве темнела какая-то масса, и рядом с ней кто-то копошился… Попались, твари!

– Теперь тихонько, ползком, – шепнул я Максу. – Ты сзади, посматривай по сторонам и назад поглядывай… Да не трясись ты так!

Макс кивнул, нервно сглотнув слюну, и покрепче перехватил винтовку. Ну да, это у него «первый раз», если не считать пары глупых и веселых перестрелок на марше, в колонне. Ничего, пусть привыкает…

– Они все не понимают ни немецкого, ни польского. – Макс встал и отошел в сторону. – Но вряд ли они видели беглецов.

– Они тебе это сказали, да? – ядовито заметил я. – Конечно, не видели. И вообще, они тут просто пообедать присели.

Макс засопел, промолчав, а я еще раз осмотрел этих унтерменшей. Старик, дряхлый, явно с чертами недочеловека, две старухи, одна женщина с грудным ребенком – лицо тоже с явными чертами вырождения… Человеческие отбросы. Даже дети – двое мальчиков лет десяти и девчонка чуть старше – и те… грязные, смотрят исподлобья… и взгляд как у зверенышей. Не люди, нет. Дикие говорящие обезьяны. Генетический мусор. Я оглянулся на их жилище – шалаш из веток… и живут как звери.

– Эрвин, что нам делать дальше? От этих гражданских нет никакого толку.

– Дальше? – Я усмехнулся. – Дальше, Макс, мы отомстим за Карла. Он был отличным парнем, Макс. Ты его мало знал, а я – долго. Он стоил десятка таких, как ты, поверь. И мы должны отомстить за него.

– Да… но как? – Этот щенок на самом деле все еще ничего не понимал.

– Так. – Я одним движением повернул винтовку и прямо с ремня выстрелил в упор в голову старику.

Взвизгнула женщина, тихонько завыли старухи, дети присели, закрыв головы руками и отвернувшись.

– Эрвин! Но… но это же гражданские! Их нельзя!

– Что? Щенок, ты что, не понял? Они помогли бежать тем, кто убил Карла! Они бандиты, и их надо убить! За Карла!

– Но… Так нельзя! Нас за это будут судить! Вот, я читал. – И этот сосунок стал рыться в карманах, а потом протянул мне какую-то бумажку.

Я взял ее и с удивлением узнал «Десять Заповедей по ведению войны немецким солдатом». Туберкулезная задница, сопляк – откуда это у него?! Я снова пробежал глазами по строчкам, которые нам вдалбливали и в Бельгии и во Франции не по одному разу:

«1. Немецкий солдат воюет по-рыцарски за победу своего народа. Понятия немецкого солдата касательно чести и достоинства не допускают проявления зверства и жестокости.

2. Солдат обязан носить обмундирование, ношение иного одеяния допускается при условии использования различаемых (издалека) отличительных знаков. Ведение боевых действий в гражданской одежде без использования отличительных знаков запрещается.

3. Запрещается убивать противника, который сдается в плен, данное правило также распространяется на сдающихся в плен партизан или шпионов. Последние получат справедливое наказание в судебном порядке.

4. Запрещаются издевательства и оскорбления военнопленных. Оружие, документы, записки и чертежи подлежат изъятию. Предметы остального имущества, принадлежащего военнопленным, неприкосновенны.

5. Запрещается ведение беспричинной стрельбы. Выстрелы не должны сопровождаться фактами самоуправства.

6. Красный крест является неприкосновенным. К раненому противнику необходимо относиться гуманным образом. Запрещается воспрепятствование деятельности санитарного персонала и полевых священников.

7. Гражданское население неприкосновенно. Солдату запрещается заниматься грабежом или иными насильственными действиями. Исторические памятники, а также сооружения, служащие отправлению богослужений, здания, которые используются для культурных, научных и иных общественно-полезных целей, подлежат особой защите и уважению. Право давать рабочие и служебные поручения гражданскому населению принадлежит представителям руководящего состава. Последние издают соответствующие приказы. Выполнение работ и служебных поручений должно происходить на возмездной, оплачиваемой основе.

8. Запрещается приступ (переход или перелет) нейтральной территории. Запрещается обстрел, а также ведение боевых действий на нейтральной территории.

9. Немецкий солдат, попавший в плен и находящийся на допросе, должен сообщить данные касательно своего имени и звания. Ни при каких обстоятельствах он не должен сообщать информацию относительно своей принадлежности к той или иной воинской части, а также данные, связанные с военными, политическими или экономическими отношениями, присущими немецкой стороне. Запрещается передача этих данных даже в том случае, если таковые будут истребоваться путем обещаний или угроз.

10. Нарушение настоящих наставлений, допускаемое при исполнении служебных обязанностей, карается наказанием. Донесению подлежат факты и сведения, свидетельствующие о нарушениях, которые допускаются со стороны противника в части соблюдения правил, закрепленных в пунктах 1–8 данных наставлений. Проведение мероприятий возмездного характера допускается исключительно в случае наличия прямого распоряжения, отданного высшим армейским руководством»[60].

– Где ты взял это древнее дерьмо динозавров, дьявол тебя раздери?! – Я прямо-таки осатанел. – Где, отвечай?!

– Нам… нам выдали их, когда отправляли в Норвегию, я там был месяц…

– Идиот! Где ты тут видишь Норвегию?! Ты, занюханный кретин? Ты в школе не учился? Где тут Норвегия, мать твою в три весла?! – Я схватил его за шкирку, как щенка, и стал тыкать во все стороны. – Это Норвегия? Это? Это?!

– Но… это же тоже… территория рейха…

Я наотмашь ударил его ладонью по лицу.

– Опомнись, мальчик! Посмотри на них – это же не люди! Ты видишь это? Какая Норвегия? Какие еще правила? Нет никаких правил с этими зверями! Ты что? Или тебе, может быть, их жаль? Отвечать! Этих недолюдей жаль, которые занимают сейчас уже нашу землю?

– Н-н…никак нет! – Макс побледнел, его шатало. – Но… бумага… приказ… наказания…

– Слушай сюда, сопляк, – сказал я ему уже спокойно. – Эти бумажки и у нас были. Но поступил приказ их выбросить, перед тем как мы пришли в Россию. Если ты его не слышал – то ты достоин наказания за свою невнимательность. Но я спишу это на тяжелые условия русской кампании и твою молодость. А вот если ты не выполнил приказ, то я вынужден буду доложить об этом по возвращении фельдфебелю Рункопфу… Выбирай, мальчик. Итак – откуда у тебя эта бумага? Ну?!

– Я… я…

– Ну скорее же, стрелок Макс Хайне: откуда у тебя эта никчемная дрянь? Из-за которой ты вполне можешь загреметь в штрафники!

– Я забыл ее выбросить, господин старший стрелок! – Макс вытянулся, глядя на меня остекленевшими глазами наказанного щенка. – Виноват, господин старший стрелок! Готов понести заслуженное наказание, господин старший стрелок!

– Отставить, товарищ, – я хлопнул его по плечу, – я же говорю – спишем на молодость. На-ка вот, хлебни.

Я вытащил из чехла флягу и подал ему. Пока он глотал шнапс и откашливался, я осматривал этих… нет, не людей. Совсем не люди. Только вот эта девчонка – светловолосая, рослая – немного не сочеталась с общим моим представлением о недочеловеках. Дьявол, она даже почти симпатичная!

– Макс, мне-то оставь, я, между прочим, тоже хочу!

– Извини. – Он протянул мне флягу. Я приложился и спросил:

– Ну что, дружище, ты в норме?

– Да, товарищ, вполне!

– Ну… тогда, пожалуй, нам пора исполнить свой долг солдат Империи, – я подмигнул ему, – очистить нашу землю от скверны, уничтожить наших врагов, чтобы нашим детям было где жить и никто им не мешал… не так ли, стрелок Макс Хайне?

– Да! Так точно! – Глаза у Макса были оловянными, его, похоже, хорошо проняло со шнапса.

– Ну тогда ты же знаешь, что делать? – Я посмотрел ему в глаза и усмехнулся.

– Но… а дети?

– Макс! – я жестко взял его за плечо. – Тут нет детей! Тут есть звери и звереныши! Ты понял?

– Так точно!

– Вот и славно. Впрочем… ладно, займись теми, кто постарше. И постарайся выполнять свою работу хорошо, Макс.

– Так точно!

В два ствола мы быстро выполнили эту работу.

Девку я оставил. Да-да. Именно. Макс сначала не понял, потом залепетал:

– Но… она же почти ребенок!

– Макс, глупая твоя голова – тут нет детей! Запомни уже это! И, к нашему сожалению, тут нет никого постарше – ты их всех убил, да и вряд ли кто-то из них меня бы возбудил. Тебя тоже? Ну вот видишь… а сейчас они меня вообще не возбуждают. Так что… или ты хочешь первым? Нет? Ну тогда посиди, допей шнапс, так и быть; подожди своей очереди…



Макс оказался совсем жалким щенком. Он просто пристрелил девчонку. Пошел к ней, а через полминуты грохнул выстрел. Сказал, что не может. Слизняк поганый. Из него не выйдет хорошего солдата. Ничего не говоря, я повернулся и пошел прочь. Он нагнал меня у самой дороги.

– Куда мы теперь?

– Куда? Вернемся и займемся этим беднягой Карлом, черт бы его драл.

– Но… зачем ты так о нем?

– А как? Из-за него мы лишились машины, потеряли наше имущество – плащ-палатки, котелки и противогазы, а еще не выполнили приказ. Ему-то уже все равно. А нам выпишут по первое число. Так что придется все свалить на него. Сейчас его заберем и пойдем на дорогу: надеюсь, кто-нибудь подвезет…

Шагая по пыльной дороге, я смотрел в спину Макса. Он остервенело рвал веточки, сгрызал их как мышь и тут же срывал новые. Он явно ненадежен. Или скрытый коммунист. Как вернемся, напишем все бумаги – и сразу доложу о нем ротному фельдфебелю. Пусть поговорит с ним; может, парень еще исправится. Иначе я просто не смогу воевать рядом с ним. А воевать еще долго – слышать приходилось, что еще месяца два эта кампания продлится, не меньше. Тут столько земли, такие просторы… есть где развернуться. Надо только победить – и тогда жизнь будет прекрасной. Мицци, конечно, меня дождется, хотя она и не девчонка, а сорванец-чертенок! Как она меня встретила, когда я приехал в прошлый отпуск! Она так прыгнула мне в объятия, что случайные свидетели зааплодировали! Что еще надо солдату! Только выжить и воспользоваться плодами победы. А вот когда рядом не солдат-товарищ, а сопливый осел, выжить может и не получиться…





Менеджер Леха




В отличие от Семенова менеджер как-то толком даже и не успел испугаться, и теперь, проскочив на одном дыхании эти километры, с трудом расцепив занемевшие на рукоятях руля руки, Леха перевел дух и сам про себя усмехнулся. Посмотрел на измотанных и каких-то зашуганных компаньонов. Еще раз про себя усмехнулся. Очень уж они выглядели стремно. Струхнули парни явно. Немного даже возгордился Леха, отметив про себя, что меньше всех испуган. Он, правда, не совсем понимал, что же недавно произошло и что будет дальше, – ну несмотря на все, тупо не понимал. Он все еще словно смотрел на происходящее, как на интерактивное кино, игру с отличным графоном. Сложный квест из «Колл оф дьюти»[61]. И видя уважительные взгляды спутников, подумал, что вот типа левел-ап – стали доступны транспорт и оружие. А из немца пистолет выпал с тремя патронами, из машинки – винтовка. А еще прокачал абилку «Вождение техники». Еще двое прокачали стрельбу и у одного повреждения 5 %. Но здоровье пока в зеленом секторе. Выносливость упала, но если поесть, то тогда +3 к силе и +1 к выносливости добавится. И машинку удалось поставить сразу как надо – уже освоился с управлением, тоже зачетно.

Глянул на полянку – отличное место для пикника, чего уж. Облизнулся, увидев полупустые котелки с густым варевом. Азиат, облившийся в спешке супом, попрыгал мочить ошпаренные телеса в ручье, дояр, нервничая и суетясь довольно забавно, вместе с таким же бледным артиллеристом распутывал какие-то ремни. Потом полез в кусты – охранять; хотя кто тут мог появиться, на заросшей лесной дорожке? А от тех фрицев уже оторвались, конвоирам свою колонну еще в порядок приводить, а пешие гансы упреют, бегавши вдогонку.

Середа начал рыться в трофеях, и Леха с интересом стал ему помогать. Удивился тому, насколько тяжела немецкая каска. Весомо руки стала оттягивать, как только взял. А по контурам – очень похожа на каски американских морпехов во всех современных играх.

Окликнул Семенов, который был как-то очень суетлив, непривычно. Спросил, почему мотор не выключен. Леха не стал говорить, что опасается не завести его снова, выкрутился тем, что заявил о важности быть готовым к быстрому старту. Боец это объяснение принял, башкой кивнул. Приковылял бурят. Штанов он не натягивал, щеголяя красными, мокрыми ляжками. Тут Семенов что-то сбрендил, потребовал, чтобы все сели и хором считали вслух. Леха пожал плечами, удивляясь, что остальные приказ выполнили и, как послушные Маши, считали вслух.

Семенов с винтовкой исчез в придорожном кустарнике; менеджер из книжек разных уже знал, что это называется «выставить фишку», но хвастаться знанием не стал. Скинули катушки с телефонным простеньким проводом, тяжелючие каски. Потом попались примелькавшиеся гофрированные цилиндры. Леха с любопытством отщелкнул подпружиненный шпингалет и откинул крышку. Внутри оказалась резиновая харя с круглыми стеклами очков и резинками. Противогаз! И бачок тут же. Попутно вывалилась аккуратная коробочка коричневого эбонита, – таких много валялось на дороге, где «Дочь Антилопы» кромсала немецкий обоз, и несколько блестящих пружинок – такие же были в откинутой щеколде: видно, запчасти. Середа помогал, довольно толково разбирая горку вещей. Бурят успел поделить оставшийся суп, пахнувший особенно обалденно в лесном чистом воздухе, разлив его в два котелка. Посмотрел на противогаз в руках у Лехи. Понятным жестом указал Лехе, что «Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста». Спохватившись, менеджер быстро, словно когда в детстве мама велела, сгонял к ручейку, вымыл наспех грязные руки, с радостью сполоснул запыленную физиономию и поспешно сел на катушку, которую заботливый Жанаев поставил вместо табурета. Удивился ехидному выражению на широкой морде сидевшего напротив. Потом кивнул, когда напарник великодушно протянул ему алюминиевую ложку. Ели быстро, давясь от спешки, но получая офигенный кайф от вкусной еды.

– Еще бы покурыт! – облизнув губы, размечтался Жанаев.

– Ага. А потом вина зелена и бабу рыжую! – ехидно отозвался Середа, гремя германским железом.

Полкотелка супа уютно разместилось в желудке, и теперь жизнь казалась куда краше, только очень спать захотелось. Ошпаренный осторожно натянул портки и, горестно вздохнув, пошел менять Семенова. Тот явился, как чертик из табакерки. Свой котелок горохового супа они с Середой смолотили с удивительной скоростью, только ложки стучали.

Гора трофеев уменьшилась, Леха аккуратно раскладывал подобное к подобному, сортировал привычно, словно при приемке товара. Уложил каски на траву, тут же пристроил рядком катушки, противогазы. Тут его подозвал Семенов – нашли они аккуратно сложенные шмотки грохнутого немца. Сапоги, тяжеленные, грубой кожи, оказались маловаты, но Леха с радостью избавился от осточертевших чуней, практически развалившихся. Привыкая к обувке, обошел вокруг мотоцикла. Непривычно, но ничего, разносится. Все лучше, чем чуни, или вон как он у одного пленного видел – тот на босые ноги противогазы приспособил, резиновые колпаки эти примотал, чтоб ступни защитить. А были и такие, что босиком шли. Заметил странную рукоятку на задних сиденьях, потянул. Оказался внушительного вида кинжал в ножнах, черно-стальной, украшенный головой орла на рукояти. Злобный такой кинжал, с хищным абрисом лезвия, какой-то надписью рунами на синеватой стали клинка. Первое же впечатление оказалось четким – оркское оружие, прямо как в играх. Только у орков оно черное, а тут и черное, и сияющее сталью. Леха с уважением вертел увесистую находку в руках. Действительно, вся немецкая амуниция была какой-то орковской – тяжелой, грубой, надежной, сделанной с повышенным запасом прочности, на долгие годы – и при этом какой-то слегка несуразной, вот как этот нелепый вездеход. Было в ней что-то… не вполне человеческое, что ли, на первый взгляд чужое какое-то. Непривычное. «Архаичный дизайн», – вспомнил подходящую формулировку Леха.

Суетливый артиллерист неуклюже разбирал доставшееся от немцев добро, и смотреть на это было забавно. Леха видел, что немцы оставили всякое мешавшее им добро в вездеходе, и куча барахла, в которой всех вещей были по три штуки, заняла почти всю полянку.

Артиллерист тем временем развернул аккуратный сверточек плотной камуфляжной ткани, надел его на себя, сунув голову в вырез посередине. Странноватое вышло пончо, что Леха вслух и отметил. Середа тут же откликнулся, сравнив себя с каким-то мексиканцем (наверное, судя по имени и фамилии). Впрочем, Леха не стал заморачиваться. Ему в голову пришла идея, которая как-то сразу ему понравилась. Вспомнилась игра «Хидденс Денжерос», где можно было взять врага в плен и переодеться в его форму, после чего другие враги уже не воспринимали игрока враждебно, и получалось тут же сделать им козью рожу. Леха вовсю этим пользовался, выиграв несколько миссий в трофейной – немецкой и итальянской форме. Вот японцев в плен взять не получилось ни разу. Но к черту косоглазых, тут есть обмундирование покойного немца, плащ-палатки, каски – вполне можно устроить маскарад.

Красноармейцы, выслушав Лехино предложение, не стали стучать себя указательными пальцами по лбу и без особых сомнений его приняли. Облаченный Середой в следующую плащ-палатку Семенов скользнул в кусты, заменить Жанаева, артиллерист же взялся распутывать шпагат, стягивавший кожаные лепестки, закрепленные внутри каски.

– Чтобы не разглядели азиатскую физию нашего спутника – пояснил он удивившемуся Лехе. И действительно, при примерке шлем так глубоко сел на голову бурята, что глаз стало не видать.

Менеджер тем временем напялил на себя великоватый китель, уважительно оглядел жетоны на груди – там на них были всякие дубовые листья, гранаты, винтовка и даже какая-то медалька с крестиком, но не таким, как у немцев висел на шее в фильмах.

– Заслуженный был ганс, – сказал Середа.

– А его – трехгранным штыком! – отметил очевидный факт Леха.

– Почему трехгранным? Нормальный, четырехгранный штык был. Ничего-то вы, авиаторы, не петрите в колбасных обрезках и прочих земных делах, – усмехнулся артиллерист, копавшийся в сумках, лежавших на сиденьях.

– Да мне-то равнофиолетово и по барабану, – отозвался Леха, скинувший сапоги и прикидывающий – натянуть и немецкие штаны поверх своих или будет неудобно?

– Погоди-ка, – остановил его артиллерист.

– Чего?

– Портки лучше мне отдай. И давай-ка башмаками поменяемся, – предложил Середа.

– И с чего бы это вдруг? – удивился Леха.

– Просто ты впереди сидишь, в дырке этой, ног твоих не видно. Семенов с Жанаевым сзади сядут. Там пыль прикроет. А мне придется сверху сидеть. Ты что увидел сразу у немцев, когда к ним попал? Я вот сразу – их подбитые гвоздями сапожищи.

– А, ну да, это было, – признал Леха.

– Вот! И потом, если мы на немцев напоремся и говорить надо будет – мне это делать придется. Потому так лучше.

Потомок кивнул, признавая разумность сказанного. Возиться с обмотками не стали, Жанаев их аккуратно скатал в тугие рульки, напомнившие менеджеру доллары у гангстеров в фильмах.

Теперь Середа выглядел заправским немцем, даже лучше Лехи. Жанаев в глубоко нахлобученной на голову каске заботливо напялил Лехе орленую пилотку, артиллерист одобрительно кивнул.

– Рымен нада, – сказал придирчивый бурят.

– Не, не обязательно, они и так ездили, без ремня, я видел и вчера и сегодня, – возразил артиллерист.

Азиат скептически поморщился и пожал плечами.

– Ачкы нада, – заметил он.

– Точно, с очками получше было б ехать. Но тут их нет, – огорченно заметил Середа, озирая добро.

В одной из брезентовых сумок он нашел две яйцевидных гранаты, в трех других – колышки и какие-то еще принадлежности, явно для плащ-палаток, потом обнаружил в серой сумке с петельками для подвешивания к поясу (откуда уже раньше вынул пачку галет и сахар в мешочке) пару пачек советского концентрата – как раз для горохового супа, и круглую коробочку ярко-красного цвета, с уже примелькавшимся орлом на крышке.

– Везет мне на шоколад, – сказал Середа, сняв крышку.

В коробочке сиротливо лежали три ломтика темно-коричневого деликатеса. Леха непроизвольно сглотнул слюну: сладкого после попадания в это чертово время хотелось до судорог. Как-то раньше не понимал, что сладости не всегда могут быть рядом. Пошмыгал носом, потом все же осмотрел мирно пофыркивавший на холостых оборотах вездеходик. Внимание привлекли странные большие круглые пробки – впереди, справа и слева от руля, и по бокам. Отвинтил боковую справа – пахнуло бензином. Ясно, бензобак. А впереди что? Впереди пробки оказались резиновыми, а не на резьбе, и прикрывали они встроенные «стаканы» для всякого шоферского добра. Потрепанные шоферские очки как раз лежали сверху. Леха радостно их напялил, одновременно почувствовав руками: что-то лежит у него в нагрудных карманах кителя. Недоуменно полез туда и вытащил пачку сигарет из грубой серой бумаги с одноцветным рисунком красной краской, и жестяную штуковину, в которой не без некоторого напряга опознал зажигалку.

Увидел Жанаева, потянувшегося всем телом, словно дрессированная охотничья собака, почуявшая добычу, ухмыльнулся и отдал – и сигареты и зажигалку – обрадовавшемуся спутнику. Тот чуть ли не трясущимися руками сунул сигарету в рот, глянул просительно на артиллериста. Тот, не чинясь, разглядел механизм, пощелкал зажигалкой и дал буряту огонька. Блаженно жмурясь, Жанаев затянулся табаком и выпустил клуб серого дыма. Середа понюхал воздух и посторонился, пробурчав:

– Было дело – у меня портянки сгорели. Ароматнее был запашок.

Потом махнул рукой и принялся навешивать на вездеход то добро, что было разложено на полянке. Для этого он отчекрыжил «орковским» кинжалом несколько кусков телефонного провода и стал привязывать катушки по бортам и сзади, на корме, цепляя провод к дугам и поручням. Леха стал ему помогать, только Жанаев пару минут стоял столбиком и кайфовал, выпуская периодически клубы дыма. Потом и он присоединился, сказав: «А шклаат – вам».

– Справедливо!

Середа довольно усмехнулся, кинул себе в рот треугольный ломтик, протянул коробочку менеджеру и тот с радостью взял себе кусочек. Вкус у шоколада был отменный, горько-сладкий. Жуя вкусность, вернулись к работе.

В шесть рук справились достаточно быстро, общим решением выкинув только противогазы, но оставив себе футляры от них – отчасти для дополнительной маскировки, отчасти потому, что вещмешков ни у одного из них не осталось, а в гофрированные цилиндры можно было много чего напихать. Результат порадовал всех троих: навешенные сзади катушки надежно прикрывали от чужих взглядов ноги красноармейцев. Жанаев последним куском провода подпоясал гимнастерку. Середа глянул, кивнул и сделал так же, повесив на подпояску и кобуру с пистолетом. На удивленный взгляд Лехи пояснил:

– Я без пояса как-то себя бабой чувствую, распояской. Не зря в плену ремни отбирают, не зря. Сильно это из седла вышибает.

Жанаев кивнул, потом скрылся в кустах. Как засек Леха – он уже третью сигаретку курил. Семенова привели в порядок быстро. Позвали Жанаева, поглядели друг на друга – все ли в порядке, Середа удовлетворенно кивнул головой, расселись по местам, прикинули, куда ехать, и Леха аккуратно тронулся с места. Переключение передач прошло удачно, теперь машина практически и не виляла по дороге.

Такая успешность привела его в восторг. Теплая, приятно щекочущая волна пошла от желудка, пробежала по телу, вызвав сладкую мгновенную истому. Сердце забилось часто-часто, накатило радостное возбуждение, словно кто-то сильный и добрый вдохнул новые силы в уставшее тело, протер мягкой теплой тряпочкой уставший мозг. Энергия переполняла веселого Леху, хотелось петь и танцевать, все вокруг стало радостным и ярким, словно и лес и дорогу старательно помыли и почистили. Он будто летел по дороге, машина неслась уверенно и стремительно и повиновалась малейшему его желанию. Голова стала ясной, все в этом мире было понятно Лехе, и он мог в нем все, тем более что рядом отличные ребята, с которыми можно свернуть горы! И расчетливый Семенов, и умный Середа, и добрый Жанаев, который так по-дружески отдал ложку за обедом, – их всех Леха в этот момент искренне любил, почти как свою маму, а может быть, даже и сильнее. Он знал, что этот мир принадлежит ему! Он все видит, все слышит и все может! Прилив сил сделал его глаза зоркими, как у орла, стальные руки крепко держали руль, он просто слился с послушным вездеходом в единое целое. Его мозг царил над всем! Прилив сил сделал Леху неуязвимым, ему были смешны эти тупые фрицы, и он знал, что проедет сквозь их войска как невидимый и неслышимый дух. Все было вокруг подвластно любому желанию Лехи. Потому что Леха был Великим Воином и Мужчиной! Он ощущал восхитительное чувство, что видит суть вещей, что может при желании разглядеть даже отдельные атомы и их взаимосвязь, если только захочет. Воздух прозрачными вихрями вился вокруг него, приятно овевая, мотор пел ему песню, и мир просто волшебно преобразился, став из угрожающего и опасного волшебным, красочным и обещающим множество побед и удовольствий. Лес вокруг стал словно текучим, при желании Леха мог бы изменить тут все, но ему было сладко нестись вихрем по дороге. Откуда-то всплыла в памяти очень подходившая к моменту музыка, и от переполнявших его чувств Леха завопил во всю глотку:

– Тат-тара-тара, тат-тара-тара, тат-тара-тара, тат-тара-та!





Боец Семенов




– Эй, надо решить, что делать, если с немцами встретимся! – перекрикивая рокоток мотора, окликнул пехотинец артиллериста.

– Значит, так: кричу: «Хальт!» – Леша тормозит. Кричу: «Алярм!» – уносим ноги!

– А если все тихо? – весело крикнул Леха.

– Тогда едем дальше. Я заметил, что ихних регулировщиков за последний день видел всего один раз. Они вместо себя теперь столбы с указателями ставят. Вот близко к фронту – часто попадались, – заявил уверенно Середа.

– Это которые с бляхами на груди? – уточнил Семенов.

– Они самые. Фельджандармы. Эсэсманы, – кивнул знаток немецкого языка.

– Боятся их гансы, – отметил очевидный факт боец.

– А то! Драконы настоящие, только огнем не плюются, – даже с некоторой вроде гордостью за этих самых фельджандармов заявил Середа.

Вездеход, который бойко несся по дорожке, подпрыгнул на выбоине, Семенов прикусил язык и словно опомнился. Ему было непонятно, с чего это степенный и сдержанный Середа разболтался, почему так весел Леха и почему он сам, вымотанный до предела, после всего лишь порции обычного советского горохового супа из концентратов так вдруг приободрился. Винтовка в руках казалось легкой, словно пушинка, не то что пудовая «трехлинейка», которую он метнул из последних сил. Потом даже пистолет было не удержать в прыгающей руке. Так позорно промазал, в другое время было бы стыдно, а сейчас боец был счастлив, причем и сам не смог бы объяснить – с чего чугунная усталость и страх сменились легкостью и весельем. Никогда такого самочувствия не было, очень как-то непривычно. Но теперь боец знал – с ними ничего не может произойти, они все могут и справятся с чем угодно.

Леха опять загорланил какую-то дикую песню без слов. Семенов через некоторое время додумался до такой в общем неочевидной мысли, что музыка эта может показаться немцам неподходящей. Боец даже присвистнул, восхитившись самим собой и тем, что таких глубоких мыслей у него раньше просто не было, он внезапно поумнел. Немножко даже гордясь своей наблюдательностью и предусмотрительностью, он подергал за плащ-палатку артиллериста и поделился с ним своими соображениями.

Середа с уважением посмотрел странными глазами, в которых радужки почти и не было, только тонкая каемочка вокруг расширившегося на полную катушку зрачка, и важно кивнул:

– Эту – можно. Это Вагнер. Немецкий компонист![62]

И со значением поднял кверху указательный палец. Радуясь тому, какие замечательные ребята собрались вместе с ним, Семенов от переполнявшей его радости потряс в воздухе винтовкой и толкнул в бок пыхтящего сигареткой Жанаева.

Вездеход разогнался и мчался вперед, словно паровоз какой-то. Немцев навстречу не попадалось, лес словно вымер. Выскочили на поле, опять никого не увидали, Леха заткнулся на некоторое время, но, когда опять въехали в лесок, завопил с утроенной силой.

И Семенова удивило, как лихо и задорно у потомка получается орать во всю глотку, изображая музыку этого неведомого Вагнера… из «бывших», наверное.

Тут Середа рявкнул бодро это самое свое: «Хальт!» – вездеход по инерции прокатился еще немного и встал. Боец повернул голову, дивясь тому, как хорошо и ловко поворачивается его голова на его шее, и без особого удивления увидел сбоку, на обочине дороги, лошадь.

Середа спрыгнул с вездехода и заговорил с кем-то, тараторя по-немецки. Опять вовсе не удивившись, Семенов увидел, что тут же, на обочине, удобно развалившись в странном низком не то стуле, не то кресле, сидит немец без пилотки, без ремня и в расстегнутом до пупа кителе. Вокруг немца стояли бутылки – много, с десяток.

Бойкий Середа уже прихватил одну из них, звонко звякнул ее горлышком о бутыль в руках сидящего немца, сказал вдруг громко, что он «просит»[63], после чего и немец и артиллерист приложились к бутылкам. Семенов обнаружил с веселым изумлением, что у него теперь странное зрение – он может разглядеть каждую ниточку в мундире немца, каждую вдавлинку в каждой пупырчатой алюминиевой пуговице его кителя, но при этом не может одновременно увидеть немца, лошадь и лесок за спиной немца. Получалось только по отдельности, и это чрезвычайно веселило бойца. Немец был изрядно пьян, тоже что-то бормотал Середе. И это тоже смешило красноармейца, потому что речь немца то странно сливалась в одно непрерывное слово, то как бы по буквам растягивалась, и это было больно уж чудно. Стоило, пожалуй, немца застрелить, и Семенов уже стал брать винтовку поудобнее, на что сидевший в кресле немец и внимания не обратил, но тут Жанаев ухватил соседа за рукав – жестко и цепко. Боец поглядел на азиата и засмеялся от души – бурят как-то странно съежился, втянув голову в плечи, так что каска практически лежала на его плащ-палатке, и в маленькую щелку между каской и камуфлированной тканью смешно торчала лишь дымящаяся сигаретка. А еще Жанаев забавно шипел и куда-то осторожно показывал пальцем. Приглядевшись, Семенов увидел с другой стороны дороги еще лошадей, а также ходивших и сидевших у странных палаток немцев – и довольно много. Палатки эти что-то напоминали и, подивившись своей наблюдательности, боец понял, что это такие же, как у них, немецкие плащ-палатки, только на них с Жанаевым и Середой эти куски ткани были надеты как плащи. А вот тут за кустиками их ловко и толково собрали как-то вместе по нескольку штук, и они стояли уже как палатки. Стрелять в немца боец раздумал, занятый тем, что разглядывал, как именно сделаны эти шатерки. Остроумно, определенно остроумно!

– Вир гратулирен зи![64] – сказал торжественно, как на собрании, Середа. И опять звякнул бутылкой о бутылку и приложился к горлышку. Потом ловко прихватил еще пару бутылей, плюхнулся на свое место и рявкнул Лехе, который с блаженным видом наблюдал за всем этим действом:

– Форвертс![65]

Водитель понял с лета, и вездеход дернулся вперед по дороге. Немец что-то недовольно забухтел, угрожающе погрозил пальцем, но не смог встать с низкого своего кресла, да еще и уронил бутылку, залив чем-то красным себе живот и штаны. Это было так смешно, что Семенов и обернувшийся Середа заржали в голос, словно застоявшиеся жеребцы.

Проехали еще минут пятнадцать. Середа беспечно крутил головой, насвистывая тот же мотивчик, что до этого горланил Леха. Потом почему-то приказал остановиться. Остановились, заехав в кусты. Семенов вопросительно поглядел на артиллериста, да и Жанаев высунул голову, точь-в-точь как черепаха из панциря в документальном фильме про Кара-Кум – и это было очень смешно. Семенову давненько не доводилось так веселиться.

– Вот, день рождения праздновал, сукин кот, – сказал Середа, раздавая бутылки сослуживцам.

– Стихи прямо, – почтительно отозвался Леха, прикладываясь к бутылке.

Артиллерист многозначительно и важно приосанился, поиграл бровями. Видно было, что ему приятна эта похвала.

– Проберет его цыганский пот! – неожиданно для самого себя ляпнул Семенов.

– Отличные стихи, в тему, – уважительно, без тени насмешки констатировал Леха.

– Это Петров говорил, – признался боец.

– А я бы кого-нибудь бы пришиб, – вдруг заявил обычно мирный Середа.

– Немца? – как-то глуповато спросил Жанаев.

– Хороший вопрос! – сказал Леха.

– А кого же еще? Турок же здесь нету, – ловко пошутил артиллерист, и Семенов с Лехой захохотали, прикладываясь к бутылкам с густым, сладким красным напитком.

Жанаев как-то странно кивнул. Успокоенно так.

– Этого именинничка нельзя было, – огорченно сказал Середа.

– Да, там его товарищей много, – кивнул в ответ глубокомысленно Семенов.

– С роту, пожалуй. Кавалеристы, в лоб им пряник.

– Нет, обозники. Там телеги дальше стояли.

– А все равно, чтоб им в лоб!

– Бензином бы разжиться, – вклинился Леха, облизывая красные липкие губы.

– Это верно, – переглянулись пехотинец с артиллеристом.

– Тогда поехали! – распорядился Леха, и все опять расселись по местам.

Опять дорога была безлюдной, да еще водила свернул в сторонку, по дорожке не пойми почему понравившейся. Но эта дорога загнулась кренделем и пошла куда-то не туда. Покрутились залихватски, наконец выбрались на дорогу, которая вела в нужном направлении… вроде. Прокатили по ней, и тут Леха резко затормозил, так, что примлевший Середа чуть не свалился долой с вездехода.

– Это вас ист дас[66], грубо говоря? То есть пуркуа[67]? – тихо спросил очухавшийся артиллерист.

– Давай этот бронетранспортер угоним, – ответил тоже тихо водила.

Услышавшие эти слова бойцы с заднего сиденья стали вертеть головами. И точно – метрах в ста впереди стоял гробообразный здоровенный кузов на гусеницах. Задняя двустворчатая бронированная дверь была открыта, и там сидел, поглядывая в их сторону, человек в черном комбинезоне.

– Если он там один – то я «за»! – сказал тихонько Семенов. Ему уже сразу понравился этот мощный бронированный грузовик.

– Да хоть и двое! – бодро заявил Середа. – Сейчас мы их уработаем! Чур я первый!

Подъехали. Немец сидел и флегматично на них поглядывал. Семенов почему-то сразу решил, что это тыловой чмошник. Технарь какой-то. Больно у него вид был небоевой, и комбинезон засален и замаслен. Да и старый уже.

Не слезая с вездехода, Середа о чем-то бодро спросил сидящего в бронетранспортере. Тот вяло и без особой охоты ответил. Середа удивился, потом опять спросил техника о чем-то. Семенов вылез вроде как размять ноги, огляделся. Вокруг было настолько явно безлюдно, что просто сразу же понятно, что немец тут один-одинешенек.

Вблизи этот бронетранспортер смотрелся еще более солидно, чем со ста метров. Грубая, толстая броня, которую можно было бы сравнить с танковой, во всяком случае, на глазок (а видел сейчас Семенов самую суть вещей насквозь), – толще, чем у погибшего танчика «Дочь Антилопы». Да и, пожалуй, не хуже, чем у других, но не того, что ворошиловский. Вот то, что в щитке наверху не видно пулемета, а ящики по бортам раскрыты настежь (что давало стоящему гиганту вид сиротский и покинутый, словно заброшенная изба с распахнутыми пустыми дырами окон и дверей), бойца насторожило. Не выглядела эта техника боеспособной, хоть и бодро стояла на своих разлапистых гусеницах и странных дырчатых колесах, таких же, как и на их вездеходе, только у вездехода, конечно, колесики были маленькими, словно игрушечными.

«Мудрят фрицы, – подумал со смешком Семенов, – все что-то химичат: то к трактору мотоцикл прилепили, а тут вон явно грузовик ополовинили. Колеса-то передние чисто от грузовика – резиновые».

– Пойду, фрица уработаю, – тихо шепнул Середа, повернувшись к товарищам.

Не спеша слез и вразвалку пошел к меланхоличному немцу. Подошел вплотную, полез за пистолетом – и тут пожилой в общем-то немец (ему явно было за сороковник) очень бойко пнул со всей мочи артиллериста сапогом в низ живота… ну в общем, куда-то туда. Ошарашенный Середа отлетел на пару метров от машины и скорчился, Семенов вскинул винтовку. Но немец – куда только флегматичность делась – задом наперед, но очень шустро, словно рак в нору, юркнул в чрево бронетранспортера. Пуля влетела уже в пустой проем. Выстрел опоздал, оставалась маленькая надежда, что немец, может, под рикошет попал. Выдернул затвором гильзу, загнал в ствол новый патрон. Удивился тому, что так подробно видит все детали кувыркающейся в воздухе гильзы, словно мир замер и время потекло медленнее. Глянул на Жанаева, который успел схватить за шиворот кинувшегося к бронетранспортеру с кинжалом в руке Леху, цыкнул на них обоих:

– Раненых тут нам не надо! Он теперь с оружием и за броней. Постреляет как курей! А то вообще уедет!

Леха обиделся, а бурят проворно полез в брезентовую сумку, показал на ладони что-то похожее на два серых гусиных яйца. Как дошло до понимающего весь мир Семенова – эти штуковины явно были гранатами. Только непонятно, как с ними работать. Не видал Семенов раньше гранат такой системы. Один конец был кругленьким, с другого между двух стальных рожек торчал полукруглый голубой куполок. Ясно было, что с ним надо что-то делать. Вопрос вот – что именно?

– А ну марш за машину! – цыкнул Семенов. Леха странно посмотрел на бойца и внятно заявил:

– Да пошел ты!

Боец только открыл рот, чтобы ответить, но заметил какое-то нехорошее шевеление в бэтээре и бахнул в открытый проем навскидку. В ответ случилось неожиданное – на верх броневого борта звучно грюкнулось тяжелое железо пулемета и затем прогрохотала очередь. Семенов только и успел рявкнуть:

– Ложись!

Правда, сам не лег, присел только за вездеходиком, увидел злые глаза Жанаева, подмигнул. Выглянул осторожно: Леха оторопело стоял столбом, увидел рожу Семенова, перекосившуюся от злобы, и тут уже выпендриваться не стал, залег, но по-дурному – между маленьким вездеходиком и БТР. На открытой местности. Хорошо немец тоже мазанул – пули от его очереди прошли высоко и бесполезно. Но то, что у него был пулемет, огорчило Семенова. Сидя за броней да с пулеметом!.. И хрен его укусишь. Хорошо не уехал – значит, не может, не зря у этого бронированного гроба вид нежилой, сломан, вероятно.

Середа сумел оклематься, выстрелил в проем на корме из пистолета, неуклюже подполз совсем близко к гусенице. В общем, ни то ни се. Немец явно гранат в запасе не имел, а то быстро бы всех расставил по местам – швыряй, как из дота, пока руки не устанут, или пока не укроешься, если что. Быстро бы всех угомонил. Так что повезло, опять повезло. Но и выковырять его из бэтээра – непонятно, как. Опять осторожно выглянул: артиллерист съежился практически под кормой у бронетранспортера. Немец тоже притаился.

– Не пойму, – сказал тихо Жанаев.

– Что?

Бурят показал гранату. Не любил Семенов такие штучки, непонятны они ему были, и он их опасался.

– Надавить?

– Давыл.

– Потянуть?

– Тинул.

Оба задумались. В наступившей тишине скрежетнул металл. На одном борту бэтээра, потом – на другом. Семенов своим сверхчутьем понял – поглядывает немец в бортовые бойницы, пытается понять, где противники сидят. А сидят противники очень удачно, хотя как раз тут подходит та самая поговорка о тех, кому везет. Встали-то не специально, а где Леха остановился. И получилось – как раз там, куда немцу попасть труднее всего. Завозился Середа, и тут же над ним выбила искры новая очередь. И опять фриц закинул пулемет плашмя на бронеборт и влепил уже точнее – пара пуль звучно грохнула в бочину маленького вездехода. Пристрелялся, гад. Тут уже не до шуточек. Ответно выстрелить Семенов не успел, немец свое оружие сдернул.

– Во! – вдруг сказал Жанаев.

– Что?

Бурят показал, что сумел отвинтить покрашенный голубым колпачок, и теперь тот лежал отдельно от гранаты, соединенный с нею только белым тонким шнурком. Ну понятно – дергай да кидай. Переглянулись.

– Прыкрой! Пашел!

– Угу!

Мягким котом на четвереньках азиат запрыгал к Середе. Семенов, успевший впихнуть в магазин винтовки недостающие патроны, открыл огонь, стараясь стрелять как можно быстрее. Немец огрызнулся несколькими короткими очередями – из проема и с верху кузова. Еще несколько пуль брякнули в вездеходик, гулко – в борт, звонко – по колесам.

– Угробит, гад, машину! – взвыл благоразумно переползший на безопасную сторону Леха. Семенов не ответил, лихорадочно загоняя в карабин новую обойму. Несколько раз добавил из пистолета Середа. Тут наконец глухо и как-то утробно бахнуло дважды. Даже как-то вроде и тише, чем винтовочные резкие выстрелы. И сразу же следом зачастил снова пистолет.

Семенов выглянул осторожно. Над гробом бронетранспортера возносились в небо клубы грязного бурого дыма. Артиллерист уже стоял в полный рост, смотрел через дверной проем на корме вглубь немецкого агрегата, откуда тянулся бурый тяжелый дымок. Рядом поднялся Жанаев, глянул в кузов; повернувшись, махнул рукой. Семенов, все еще держа карабин на изготовку, подошел. Середа уже вскарабкался внутрь бронетранспортера, лязгал и громыхал там чем-то железным. Семенов пропустил вперед гордого собой бурята, влез следом.

От взрыва гранат остались совсем незначительные повреждения, труп немца валялся в проходе между лавками, устроенными вдоль бортов. Артиллерист сгоряча взялся было выволакивать тело, но закусил губу от боли в потревоженной ране на ладони. Жанаев и Семенов, не сговариваясь, помогли ему, и втроем они вышвырнули сочащийся кровью труп вон из кузова. Осмотрелись в пустоватом даже на вид бронетранспортере. Воняло сгоревшим толом, следы от мелких осколков были повсюду. Одна граната взорвалась в кабине, где погибший, видимо, пытался отсидеться с пулеметом, а вторая – в середине кузова. Немец успел выскочить, спасаясь от первой, но наскочил на второй взрыв.

Семенов первым делом поднял лежавший на обтянутой искусственной кожей лавке пулемет, из которого фриц отстреливался. Странного вида, какой-то очень необычный, вроде бы и похожий на знакомые «дегтяревы», но все же другой. Нет, так-то все вроде как и положено – ствол с газоотводной трубкой под ним, приклад, сошки, тяжелая ствольная коробка с рукояткой взвода, прицел, но какое-то все не такое. И ручка странно выгнута, и спусковых крючков сразу два вместо одного. И воткнутый сверху плоский коробчатый магазин. Но знакомая увесистая тяжесть автоматического оружия приятно грела душу, это было куда приятнее тяжести карабина.

– А корыто это и впрямь грохнутое! – заявил появившийся в проеме кормовой двери, словно в картинной раме, Леха.

– Что с ним?

– Колес половины не хватает и гусеница порвана. Переднее тоже раскурочено. Он потому и не пытался удрать, что не мог.

– А с бензином что?

– Я не знаю… не смотрел, – спохватился потомок и исчез.

Семенов понюхал воздух: пахло чем-то вроде самогона. Пригляделся – из-под лавки, смешиваясь с кровью, на днище подтекали струйки чего-то пахнувшего. Вытянул оттуда посеченный осколками советский сидор, развязал горловину. Пахнуло еще гуще, захрустело битое стекло. Потянул оттуда что-то завернутое в тряпицу, аккуратно стряхнул осколки от пары разбитых бутылок, в горлышках которых остались торчать пробки из кукурузных початков. Жанаев тем временем деловито срезал с сидений кожзаменитель.

– Совсем пустой бак! Зато инструментов куча, – раздался снаружи голос Лехи.

– Сгребай все! – велел Семенов, старательно обшаривая все внутри салона.

– Ты чего? – спросил Жанаев.

– Магазины к пулемету ищу. Не с одним же он бегал, – пояснил боец.

– Ты гляди, что на пулемете написано, – удивился ученый Середа.

– И что там?

– «Митральеза… Хателлераульт… Мле» – с запинками и не скоро прочитал почти по слогам артиллерист.

– Ишь ты, «митральеза»… Звучит прямо как «митрополит». «И почему это, отче, так говорят, что «митра палит», а не «митра стреляет»?» – «А потому, сыне, что ты – дурак, а не дурыба», – вспомнил старую шуточку о крестьянине и митрополите Семенов.

Середа коротко хохотнул, оценив тонкий юмор, потом со значением добавил:

– Итальянская, наверно, стрелялка. Или французская!

Обладатель пулемета пожал плечами. Его, в общем, мало волновало, где было сделано это боевое железо. Из пробитого дважды трофейного сидора получилось достать только мокрый и дырявый холщовый мешок с кругом колбасы и початой буханкой хлеба. И от того и от другого густо воняло самогоном. В кармашке сидора нашлось пара горстей винтовочных патронов россыпью – таких же с виду, как и немецкие, к винтовке. От них тоже попахивало – самогон был дурно очищенный, вонял изрядно.

Наконец нашелся еще один магазин – пустой совсем, он валялся рядом с дверью, в углу салона. Леха, забравшийся глянуть, что там возятся его приятели, сам того не ведая, помог в этом.

– О, котик! – весело сказал потомок и показал занятому серьезным делом Семенову куда-то за спину.

Тот обернулся и увидел, что бронещиток для пулеметчика с обратной стороны – видимо, для того, чтобы радовать глаз стреляющему, – украшен большой цветной фотографией домашнего, но злого котяры, а на второй половинке нагло лыбилась грудастая блондинка, та еще срамота. Боец плюнул на грязный пол и полез подальше от срамоты – тут-то пустой магазин ему и попался. Нет худа без добра! Леха как ни в чем не бывало хохотнул, сказал непонятное: «Межвременные котэ и сиськи!» – и полез шариться в кабине, которая была расположена чуточку ниже, чем сам салон. Достал оттуда термос, раскрутил колпак, понюхал.

– Кофе с молоком. Теплый! Еще вроде как фляга есть.

Покряхтел, согнувшись в неудобной позе, вытащил фляжку в уже знакомом фетровом чехле. Жанаев согнал его с водительского кресла, раздался треск сдираемого кожзама. Потомок осторожно выбрался в салон, распрямился. Благо крыши у салона бронетранспортера не было.

– Ну тут больше ничего нет! Валим отсюда?

– Ты инструменты собрал? – спросил Семенов.

– А то! Тяжелый получился куль. А он нам зачем?

– Да хоть выкинуть, чтоб им не пригодился. А то и в деревне на хлеб поменять. Мужик – он такой, жадный, ему всякая железяка ценна. А там небось сталь неплохая.

Вылезли на свежий воздух. Задержались только для того, чтобы обшарить мертвого немца да снять с него сапоги. Сапожки неожиданно оказались очень хорошими, хромовыми.

Нашлось у покойника только резиновый кисет с табаком, хитрая машинка для сворачивания цигарок, початая тощая пачка тонкой папиросной бумаги – настоящее сокровище для куряки-бурята, да в кармане штанов – подарок для Лехи, пистолет незнакомой марки «Штайер», тоже без запасной обоймы.

Покатили дальше, оставив за собой еще дымящийся БТР и труп на полянке.





Менеджер Леха




Леха умирал. Он прекрасно понимал это, хотя мысли путались и рвались, и додумать ни одну из них до конца не получалось. И помирать было очень больно и неприятно, все опять же выходило не так, как в фильмах или играх, где героический герой, красиво откинувшись на руки не менее героических товарищей и грудастых красоток, проникновенно передает последнее «прости» тетушке Джейн и кузену Вилли, признается в любви Эмили и тихо помирает со счастливой улыбкой, словно его мороженым закормили.

Тут же было очень больно, совершенно не было сил хоть что-то сделать, мутило, и в живот словно кол кто воткнул. Леха хотел проверить, потрогать рукой, заранее боясь нащупать там мокрядь и рваные дыры с выпученными оттуда кишками (его кишками!) – но рука не двинулась. И это открытие поразило Леху до глубины души. Он впервые в жизни не мог пошевелить рукой. Вообще. Никак. Сдвинуть ее с места хотя бы на сантиметр. С колоссальным трудом удалось слабо пошевелить пальцем. Одним. После этого даже дышать стало трудно, словно последняя капелька сил потрачена была этим шевелением указательного пальца правой руки. Такая тоска навалилась! Выть хотелось! Но и на вой сил не было. Стало страшно, до озноба.

Как же так вышло? Ведь все шло отлично?

Леха попытался вспомнить хоть что-то. Получилось слабо. От вспомнившейся вдруг вчерашней ловкости и самоуверенности неожиданно затошнило. Кинулся идиот на пулемет – с кинжалом! Как такое в голову-то могло прийти? А каким бравурно-фанфарным голосом он кричал ребятам, что колеса с бэтээра кто-то снял? Тошно, тошно, тошно. Дурость сермяжная. И ржал над весьма плоскими шуточками Семенова. Чисто Петросян был при этом Семенов, разве что бородатые остроты все-таки были помоложе на семьдесят лет… при чем тут остроты? На фиг, мысли путаются… Что случилось? Что все-таки случилось? В памяти был провал полный: такой, словно Леха надрался, как в прошлый Новый год, когда сначала принял с мужиками вискаря, потом с бухгалтершами шампанского, а за столом пил все подряд и на следующий день только глазами хлопал, когда ему рассказывали, что он вытворял…

Но сейчас-то пьянки не было! Не было ни вискаря, ни шампанского, ни водки, ни сухого! Опять затошнило… А ведь если вырвет… ох, даже думать невозможно… то и голову набок не повернуть… Куда же ему попало-то? В позвоночник, наверное. В фильме такое было: поврежден позвоночник – и ни рукой, ни ногой не пошевелить… От бронетранспортера-то уехали нормально. Вроде бы… Потом кто-то обстрелял их из лесу… Или уже после этих драконов с бляхами?

Невозможно думать, пить хочется. Очень хочется пить, высохло внутри все, думать невозможно… Да, читал, такая жажда у раненых часто, от кровопотери. Значит, кровью истекает. Или в башку что прилетело?..

Нет, сначала все-таки были эти, с бляхами. Сидели на перекрестке, жрали что-то. Двое. И бляхи на груди – эти, с орлом. Один нехотя встал, через силу, выполняя рутинную работу, пошел на дорогу, точь-в-точь как гаишник. Только вместо полосатой палки у него был жестяной диск на палочке… Властно отмахнул им на обочину. А Леха сбавил скорость, вильнул, вроде выполняя указание, а потом газанул мимо. Накормил пылью. Смешно было… Как же пить хочется!.. У фельджандарма от удивления глаза выпучились, как у рака. Он еще орал что-то вслед и даже гнаться пытался. Пешком, дебил. За мотоциклом. Ну точно как тот гаишник, от которого они с Владькой удрали. И не было им потом ничего, номера-то на «жигуле» таким слоем грязи были покрыты, что куда там прочесть… Да и сам «жигуль» грязный был, хрен поймешь, какого цвета… А немцы вслед не стреляли… Значит, не поняли, что это не арийцы. Жанаев вообще ухитрился в каску спрятаться, скукожился, демон… Точно – не поняли. Не стреляли.

Леха попытался глубоко вздохнуть, ожидая боли от потревоженных ран, но так ничего и не почуял, потому как вздохнуть не получилось. Удавалось лишь хватать упругий воздух маленькими частыми глоточками. Словно устриц выхлебывал. Пить хочется. Наверное, даже глаза сморщились, как сушеные яблоки, так пить охота. Язык во рту как зацементированный. В шею попало? Леха сконцентрировал всю свою волю и попытался помотать головой. Все, что удалось – башка завалилась набок немного, а дальше помешало что-то упругое. Назад вернуть уже не вышло. Пить хочется как… А даже глаза не раскрыть. Словно веки склеили… Как же это вышло? Совершенно нелепо на таком фоне, когда все совсем плохо, – зачесалось под мышками…

Стреляли из лесу. Пару раз. Точно по мотоциклу. Наверное. И Семенов в ответ полоснул очередью, но как-то странно – оглянувшись Леха видел, что у пулемета ствол задран. С деревьев стреляли?

Тошнит, все время тошнит… И голова как нафаршированная каким-то дерьмом… И пить…

А те промазали, точно. Как пуля попадает в вездеходик – это уже Леха слыхал. Совсем рядом, ох, даже думать больно… Какой-то мозговой запор… Что случилось? Попить бы – может, вспомнил бы… Воды бы. Только воды. Никаких джусов или там пива… Воды…

А пуля когда в борт бьет, то глухой такой удар, щелчок. А в колесо – звонко, как в… черт его знает как во что, думать не получается… Пить… Что угодно, но попить… Раненые пленные тоже все время пить просили… Еще удивлялся, дурак, почему у них голоса такие слабые, словно бумажные… Не бывает бумажного голоса. Это не так… А сам даже и рта открыть не мог. Значит, тем было немножко легче… Обидно… Только ноги унесли, почти, и вот… В кои-то веки… Ох как плохо.

Леха попытался позвать на помощь, но только сипло пискнул. Даже для мыша несуразно, не то что для человека. Тут же испугался – ведь не ясно, где лежит и кто рядом. Если немцы – добьют и не почешутся. Это им раз плюнуть… Даже еще проще… Насмотрелся за последние дни на всю жизнь, сколько бы ее там ни оставалось. Еще раз попробовал открыть глаза. Чуточку приоткрылся левый. Тускло. Пятна какие-то. Пить еще больше охота. Нет, надо что-то делать. Иначе точно сдохнешь – и всё.

Наплевав на то, что он, может быть, весь в дырах, как сыр голландский, и любое движение просто добьет открывшимся кровотечением, Леха изо всех сил попытался повернуться на бок… не получилось. Постарался открыть глаз… тоже без толку. Взвыл от бессилия и досады. Опять этот жалкий писк. Хоть и очень плохо было Лехе, а и то как-то совестно стало так пищать. Но подыхать молча – еще страшнее. Черт с ним, пусть и пристрелят, уже хуже не будет. Хуже некуда. Точно – некуда. Как кошмарный сон, когда жутко – а не пошевелиться и не крикнуть. Но не сон. Наяву это. Потому – хуже кошмара.

Напрягся в ожидании, вроде услышал что-то. Или показалось? В полуоткрытый глаз жгучей струей впился ослепительный свет. Леха с трудом зажмурился. Веки закрывались с усилием бронезаслонок. Световая труба это, что ли? По телевизору говорили, так бывает, когда помирает человек. Шум в ушах, и словно летишь по световому тоннелю. Шум есть. Полета нет. Значит – еще не… Кто-то довольно грубо подгреб разваливающегося на части Леху под шею, приподнял – и нос учуял знакомый запах табачища, а в сохлые губы уперлась холодное горлышко фляги с легким привкусом алюминия. И вода! Холодная! Она словно обжигала и тут же лечила воспаленную глотку Лехи. Показалось даже, что она не успевает долететь до желудка, а с шипением всасывается прямо в пищеводе.

– Думал, тебе каюк, – душевно произнес над ухом азиат.

Леха не отрываясь пил и пил, словно верблюд после месячного загула по пустыне. Теперь холодные слитки драгоценной воды уже попадали в желудок, и крутеж в животе медленно затихал.

– Перегодь, отлежиз, – внушительно заявил бурят и оторвал от хватающих воздух губ горлышко фляги.

Лехины губищи некоторое время самостоятельно пытались нащупать в воздухе лакомое, словно ротик младенца, потерявший сосок посреди кормления, но Жанаев был непоколебим. Тушка Лехи завалилась обратно, а рядом кто-то другой зачавкал и жадно забулькал.

«Не немцы. Повезло. И Жанаев цел», – отстраненно подумал Леха и неожиданно для самого себя вырубился. Словно его по башке битой долбанули.

Сколько он был в отключке – не сообразить. Ощущений не было никаких. Провалился – и вынырнул. И вроде бы чуток почувствовал себя получше. На самую каплюшку, капелюшечку. То есть чувствовал он себя по-прежнему омерзительно, но теперь уже было куда хуже… то есть, значит, стало все же немножко лучше. Пальцы шевелились – точно. Все три. Почему три, их же больше? Больная голова не соображала, но с тремя пальцами вроде как лажа какая-то выходит. Их же больше вроде. Довольно долго Леха старательно и напряженно соображал – а сколько должно быть пальцев. От усилий снова ослабел и вырубился. Все-таки нельзя было вот так сразу напрягать измученный мозг.

Зато когда опять пришел в себя, добрый Жанаев опять дал приложиться к фляжке. И это было редкостное наслаждение: такого, пожалуй, и не припомнить! Словно вливал жизнь по глоточку. Но тревога никуда не ушла. На секунду даже какие-то мутные мысли в голову про коварного азиата пришли, но мысли были большие, в голову не поместились и исчезли. Рассыпавшись на нечитаемые огрызки.

Глаз наконец-то удалось открыть. Сначала не понял ничего. Устал, закрыл глаз, заснул. Проснулся. Опять осторожненько глаз открыл: в виде бонуса с чего-то раскрылся за компанию и другой. Долго всматривался. Дошло вдруг – лежит в каком-то шатре, но очень маленьком. Почему-то это напугало. Рядом кто-то сипло застонал. Напугало еще больше, и от этого опять уснул, как провалился.

Проснулся от того, что кто-то на руку наступил. Опять бурят с фляжкой приполз.

Попил, еще поспал. Все тело болело, словно последние дни из тренажерного зала не вылезал. А попутно в этом же зале его еще и били все это время. Дурацкий какой-то тренажерный зал. Но пальцев на руке оказалось уже пять. Это удивило. Размножались, что ли, эти чертовы пальцы? Смог поднести руку к лицу. Пересчитал. Точно пять. Чудеса.

Кто-то бубнил неподалеку знакомым голосом. Присмотрелся, повертел теперь уже и головой, которая хоть и гудела нудным, шерстяным каким-то шумом, но уже могла поворачиваться, хоть и с трудом. Обнаружил, что и впрямь находится в шатре – палатке из какого-то смутно знакомого материала. Тщательно осмотрел себя, удивляясь, словно видел свои руки и ноги впервые. Странные они какие-то были, но вроде как свои, точно. Немного удивился, увидев рядом свернувшегося в калачик бурята. Опять странно. Один бурят воду носит, другой тут спит. Двое бурятов. А снаружи кто-то что-то бубнит. Наверное, там еще буряты.

Ни-че-го-не-по-ни-ма-ю! Чудесатости идиотские.

Лежать уже не мог, все бока словно кто-то грубо оттоптал. Посидел, подумал. Думать не получилось. Пить по-прежнему хотелось. Вспомнил, что вроде был ранен. Осмотрел себя. Ничего не нашел. Опять осмотрел себя. Опять ничего не нашел. Спохватился, что уже давно сидит и осматривает себя, словно по кругу, раз в десятый. Пополз к выходу, в котором, кроме каких-то кустов, не было ничего видно. Под мышками чесалось, словно его кто-то кусал. И вроде как мурашки какие-то по телу бегают. Или ходят? Одни – бегают, а другие – ходят… навстречу. Вылез. Снаружи увидел маленький костерок, практически без дыма. Двое мужиков знакомых. Один смотрит какими-то снулыми рыбьими глазами, а другой из фляжки пьет.

– Леха, иди сюда! – позвал тот, что пил из фляжки.

Это он кого зовет-то? Чего им надо? Какой еще Леха? Имя вроде знакомое.

– Пить хочешь?

И фляжку показывает.

Пить хотелось, и Леха старательно пополз на четвереньках к вожделенной фляжке, размышляя, кого же здесь зовут Лехой, а заодно удивляясь тому, что ползти так далеко. Тот, который сидел с мутными глазами, издал какой-то странный звук, совершенно непонятный.

– Это ты рыгнуть собрался, плюнуть или откашляться? – тревожно и неприязненно спросил мужик с фляжкой.

– Не знам, – странно ответил мутноглазый и повалился на траву.

А Лехе оставалось проползти еще столько же, сколько он смог до этого разговора. Хотя и было там метров шесть всего, до костерка, но это на первый взгляд. На самом-то деле всякий раз, когда Леха переступал рукой или ногой, пространство внезапно изменялось и становилось другим. И большой шаг превращался в маленький. Это было очень пугающе.





Боец Семенов




– Адууха малтанай хэр байнаб? Ногоонтнай хэр урганаб? – участливо, но не без ехидства спросил Жанаев.

– А?.. – хрипло переспросил его с трудом очухивающийся боец Семенов.

Бурят повторил вопрос, и до Семенова дошло, хоть и с немалым трудом, что его узкоглазый товарищ спрашивает о том, как растет на его пастбищах трава и как поживает его скот. Стандартное приветствие, принятое у бурятов, выдавалось обычно Жанаевым, когда он хотел съязвить. Красноармеец подумал. Судя по общему состоянию души и тела, трава на пастбищах не росла, а насчет скота… По ощущению во рту, которое с легкой руки Уланова во взводе называлось «эскадрон переночевал», со скотом был полный порядок.

– Будэш ишо? – спросил бурят, протягивая тяжелую и холодную фляжку.

– Ага… – выдавил из себя с натугой Семенов и присосался надолго. Взгляд фокусировался с трудом, руки и ноги словно из свинца были сделаны и слушались плохо. И мысли были под стать, катались в голове с гулом, словно гантели по дощатому полу в казарме. Плохо было бойцу, а наверное, было бы и еще хуже: третью флягу уже ему притащил азиат, а пить хотелось по-прежнему.

– Что это со мной?.. – прохрипел больным голосом Семенов.

Его товарищ только плечами пожал. Нельзя сказать, что сам Жанаев выглядел как огурец – и глаза ввалились, и скулы вылезли, и сам весь осунулся и как-то посерел кожей, но смотрел внимательно, двигался он почти нормально, чуточку враскоряку, но быстро. Вот о себе такого сказать Семенов не мог, отвратнейше он себя чувствовал; попытался подняться на ноги – повело в сторону, смог только на четвереньки встать. Да потом не удержался и опять прилег. Азиат, сидя рядом, с тревогой наблюдал за возней.

– Кушать будэш? – заботливо спросил он.

При мысли о еде Семенова неожиданно замутило, и он отрицательно помотал головой. И сам себе удивился: уж что-что, а покушать было бы уместно, столько времени не жравши… Но опять замутило, и земля зашевелилась, словно живая.

– Ты это, сам… как это… эдихэ, – в несколько приемов выговорил Семенов деревянным языком.

– Зай![68] – легко согласился бурят. Деликатно сел поодаль, пошуршал сумками, позвякал тихонько чем-то.

Утомившийся от всего этого Семенов уснул, как под лед провалился. Снилась какая-то муть, жуткая и незапоминающаяся.

Проснулся от того, что его кто-то тряс за плечо. Опять оказался Жанаев. Еще одну флягу принес. Семенов выдул и ее в один мах, и ему чуток полегчало.

– Остальные где? – спросил он.

– Спят! – ответил бурят. Подумал и добавил: – И вода пьют.

– Все плохи?

– Ишо хуже. Дохлые мал-мал. Жыв так, да. Но как дохл.

Бурят не очень хорошо говорил по-русски, особенно когда волновался. С Семеновым ему было проще общаться. Но волновался он сильно, потому как раньше не видал подобного. Его товарищи словно валяли дурака, но получалось это жутковато, и несколько раз Жанаев всерьез испугался, что придется утром рыть для них могилу. Та еще ночка у него получилась. Только уже утром понял, что худшее миновало, и сильно обрадовался. Плохо одному в этих лесах остаться. Потому и ухаживал за страдальцами, как заботливая нянька, а со старым сослуживцем даже уже и юморить начал.

– Рассказывай. Только сядь подальше, колбасой пахнешь, а мне не по себе что-то… – сказал Семенов.

Бурят сел в привычную свою позу, по-турецки сложив ноги, и негромко стал описывать, что да как происходило тут ночью. Семенову оставалось только удивляться рассказу. Сам он не очень твердо помнил, что было после того, как их кто-то обстрелял из пары винтовок. Помнил еще, что сначала хотел рубануть очередью как надо, а потом подумал, что раз едут на немецком тарантасе и в немецких касках, то стреляют, скорее всего, свои, и потому влепил очередь явно мимо. Помнил еще, что такая провидческая мысль восхитила его самого своей глубиной и мудростью, хотя сейчас ничего особенного в простом этом решении он не видел.

Жанаев вообще оценивал их вчерашнее действие, как «шумашестиэ». Пожалуй, он в этом был прав, выходки и впрямь были достаточно безумные. Но то, что они вытворяли, пока ехали по дорогам, еще как-то понималось, хотя и удивляло теперь дурашливой лихостью и безоглядностью, а вот когда все трое приятелей стали по очереди вырубаться, тут-то бурят всерьез испугался. С трудом удалось загнать вездеходик в гущу леска подальше от дороги, и тут у Лехи окончательно выключилось сознание. Бурят пытался договориться с остальными двумя товарищами, но те совсем из ума вышли. Семенов как заведенный стал заряжать и разряжать магазины к своему пулемету, а когда бурят к нему обращался, отвечал, что вот сейчас закончит, и продолжал делать одно и то же, то выщелкивая патроны, то вставляя их обратно. Середа тоже вел себя странно, ни с того ни с сего начав повторять фразу, что какая-то неведомая Ленка – дура. Потом не то уснул, не то сознание потерял. Перепугавшийся бурят еще успел до темноты нарубить штыком лапника и веток, устроил под здоровенной елью лежбище, застелил все это нарезанным в бэтээре кожзаменителем и, стянув с товарищей немецкие плащ-палатки, состряпал нечто вроде тех шатров, что делали немцы. Середа к тому времени уже сидел с закрытыми глазами и пускал слюни, Леха похрапывал, а Семенов, невзирая на темноту, лязгал и лязгал патронами, словно в него злой шутхыр[69] вселился. Бурят затащил двоих спящих в палатку, пристроился сам и спал урывками. Просыпаясь только для того, чтобы услышать все тот же тихий лязг. Не выдержал и посреди ночи вылез к свихнувшемуся товарищу. Все попытки отвлечь того от странного занятия провалились, Семенов соглашался с тем, что ему говорилось, вроде как разумно обещал сейчас закончить – и продолжал все то же самое. Единственное, что сработало, так это фляжка с водой и приказ: «Пий!» Сумасшедший выдул флягу чуть ли не одним жадным длиннющим глотком и после этого вырубился так же, как и двое других.



Трясущимися руками бурят сунул в рот сигаретку и, наплевав на маскировку, покурил, чтобы немного успокоиться. Уволок и Семенова в палатку, покараулил, вздрагивая от ночных шорохов, с тревогой встретил серенький рассвет, спрятался от моросившего дождика в палатку, потом проснулся от странного хрипа. После этого только и бегал к ручейку неподалеку, наполняя флягу, потому как, не приходя в сознание, трое пили жадно.

После очередного забега за водой обнаружил, что Семенов вылез из палатки и дышит, словно рыба на берегу. Порадовался тому, что сослуживец не помер, продолжил поить – и потихоньку сознание вернулось и к Семенову, и к Середе, а вот Леха долго не мог прийти в себя. Сейчас Середа опять спит, и этот Леха – тоже. А сам бурят ничего понять не может.

Семенов и сам ни черта не понимал.

С чего ему так было дурно? Ну выпили немного вина вчера. Сладкое, как церковный кагор. Ну не ели два дня. Тоже бывало. Немцы гоняли, маршировать пришлось несколько десятков километров. Но все равно непонятно, с чего такая полная разбитость?

В голове от мыслей стало тесно, и она опять разболелась, что для Семенова было опять же совершенно неожиданно – раньше голова у него практически никогда не болела. Принять вариант, предложенный бурятом, суеверно полагавшим, не злые ли духи тому причиной, было недостойно двух красноармейцев, да еще и взрослых мужчин впридачу. Кое-как пришел в себя Середа, неприязненно молчал, пока Жанаев разжигал маленький, незаметный днем костерок. Наконец и Леха приполз, словно побитый пес. И оказалось, что потомок забыл свое имя и не откликается, да еще и никого из присутствующих не узнает.

Дела-а-а!..

Весь день прошел уныло и убого, хотя к вечеру всем троим стало получше и даже супчика горохового похлебали, тем более что бурят сварил его пожиже. Опять рухнули спать.



Только на следующее утро почувствовали себя хоть сколько-то сносно.

Тут-то и завелся Середа, которому приспичило все же разобраться, что это на них так подействовало, что тяжкое похмелье показалось бы в сравнении с этим майской розой и сплошной радостью. Семенов поддержал его в поисках причины – и потому, что самому интересно было, и потому, что знал – если что хохол в голову взял, то не своротишь его; упрямые они, хохлы.

Немного стыдясь, артиллерист признался, что позавчера у него был необычайный душевный подъем и прилив всемогущества. Леха кивнул головой – он тоже себя почувствовал на некоторое время всемогущим. После этого Семенову было легче признаться, что он тоже был велик и мудр. Ясно, что удачный побег и ловкое завладение транспортом и оружием могли вызвать эмоциональный подъем, но что-то никакой радости, пока уходили от погони, не припоминалось – только навязчивый страх. А вот перекусили супчиком – и понеслось. Спросили Жанаева – тот искренне удивился. С ним никакого «шумашестиа» не было. Обжегся супом, да, было. Вкусный суп, к слову, оказался.

Опять все задумались, потом в один голос и Середа и Леха воскликнули:

– Шоколад Жанаев не жрал!

Запасливый Середа откопал в сумке пустую коробочку, которую не выкинул на всякий случай, удобная была коробочка, из плотного картона. И пахла вкусно, шоколадом.

Тщательное изучение коробки ничего особенного не дало, разве что когда дотошный Середа стал читать все, что было на коробке понаписано, то запнулся о странную надпись: «с первитином». Красноармейцам это слово ничего не говорило, зато Леха ожил и обрадовался:

– Вот теперь ясно!

– Что тебе ясно? – недоверчиво спросил Середа.

– Все! – безапелляционно сказал потомок.

– Излагай! – приказал Семенов.

– Да все просто! Первитин – это наркота такая[70]. Стимулятор вроде, типа экстази.

– Ты поспокойнее, не волнуйся. Что за наркота? Вас ист дас?

– Да обычная. На танцах ее еще едят. Ну чтоб плясать всю ночь. Типа как бы у своего организма в долг силы берешь, – судорожно вспоминал ранее слышанное об экстази Леха.

– Мой органон отравлен алкоголем, – непонятно и недоверчиво пробурчал Середа.

– Не, точно, все понятно! Мы вчера приняли этого шоколада с наркотой, вот нас и развезло, как кайф кончился. Да на старые дрожжи! Да с устатку! Да не евши! И кагором лакирнули, – радостно от того, что стало понятно, чем их так крючило цельные сутки, затараторил Леха.

– То есть залезли в долги, а потом органон должок с процентами взыскал? – уточнил Семенов.

– Точно! Эта наркота как бы стопоры снимает. Тратишь всю энергию, сколько есть. Некоторые, бывают, дохнут. От обезвоживания.

– То-то у нас сушняк был такой лютый, словно с большого бодуна. Слушай, а что ж выходит, немцы на такой фармацее сидят? Это же медицина, да?

– Ну получается так.

– Это хорошо, – мстительно заявил Семенов, мысленно прикинувший, как было бы здорово дорваться до фрицев, которые после этой своей шоколадки в негодное состояние пришли.

– Зато пока под кайфом – много чего наворочать могут. Мы вон смотри – и ноги таскать не могли после побега, а как шоколадку съели, так и понесло нас куролесить.

– Ага. То-то и сейчас чуть живые. Ну их к черту с таким шоколадом, – подвел итог Семенов.





Менеджер Леха




Когда удалось понять, что это такое произошло с ними, и почему один лишь бурят остался нормальным, потомка сильно удивило, что его товарищи о наркотиках слыхом не слыхивали и проявили просто дремучую девственность в этом вопросе. Леха аж вспотел, старательно растолковывая этим провинциалам, что к чему в погоне за кайфом. Правда, не так чтобы уж очень соловьем разливался – успел поймать тяжелый предостерегающий взгляд Семенова и вспомнил, что болтать языком надо с опаской. Потому ограничился только коротеньким рассказом, что вот есть определенная публика, которая жрет, курит и нюхает всякое и потому балдеет и получает особые ощущения, которые на своей шкуре троица и попробовала. И да – потом за удовольствие надо платить. Впрочем, если опять принять наркоту, то опять будет кайф… ну то есть приход… ну то есть вот эти необычные ощущения. Только потом мозги погорят на фиг. На этом менеджер и остановился, переведя дух от лекторского запала и опасаясь, не ляпнул ли лишнего.

Удивленный услышанным Середа, впрочем, ничего не заподозрил, просто подумал, наверное, что в крупных городах публика с жиру бесится, о чем и сказал вслух. Не пойми с чего он считал Леху жителем Москвы, а менеджер и бурят с дояром не кидались переубеждать.

Леха перевел дух, помолчал. В голову почему-то полезло, что, в общем, артиллерист прав, было с чем сравнить. Особенно когда жрать нечего и одеться-обуться тоже проблема. Как-то до этих приключений не вставали перед ним такие вопросы, вообще не вставали – всегда было и что покушать и что надеть-обуть. За всю свою жизнь не пришлось ни разу голодать. Очень незнакомое и неприятное ощущение, надо признаться. С другой стороны, задница еще болела, уколы штыком давали себя знать, особенно после лихой тряски в мотоциклетном седле. И вчерашняя лютая жажда так и стояла кошмаром.

Раскисать не дал дояр, посчитавший, видно, что вчерашний день отдыхали – и хватит. Потому пришлось вставать и идти к вездеходу. Осмотр особо не порадовал – бензина было на самом донышке, что показал всунутый в горловину бака прутик. Не без опаски, напрягая травмированную голову, Леха попытался завести агрегат и, к немалому изумлению водителя, машина послушно завелась. Порадовавшись суеверно-уважительным взглядам бурята и Семенова, потомок сумел не рассмеяться, а сохранить протокольное выражение лица, заглушил мотор, поставив вездеход поудобнее. Потом, не торопясь, принялись за инвентаризацию имущества. Долго копались в сумках для плащ-палаток, наконец разобрались, для чего нужны колышки, веревочки и прочие фишки с прибамбасами. Изменения, внесенные в поставленную Жанаевым палатку, оказались удачными, теперь в шатер легко помещались все четверо. Для какой-то хитрой цели шатер развернули на новом месте, на этот раз накидав вместо лапника охапки папоротника. Попутно на костерке в отмытых котелках грели воду и с громадным удовольствием по очереди помылись теплой водой, пользуя найденный в сидоре, который хозяйственный Жанаев тщательно, но неуклюже залатал, кусок мыла. Предмет гигиены одуряющее вонял чем-то лихим, отчего становилось ясно, что дезинфекция будет суровой. На Леху, постоянно почесывавшего под мышками, Семенов смотрел все подозрительнее; наконец, когда дошла очередь до помыва, решительно забрал у потомка трофейный китель, вывернул его наизнанку, внимательно осмотрел, водя ногтем по швам, потом хмыкнул, позвал чисто вымытых бурята и Середу и те тоже утвердительно кивнули, увидев там что-то знакомое для них. Но судя по рожам – не шибко приятное.

– Руки подними! – велел Лехе дояр.

Потомок не стал спорить, а послушно задрал лапы. Семенов и его товарищи внимательно осмотрели Лехе подмышки, причем Середа удивился тому, что у летного писаря подмышки чисто бритые, и даже заподозрил было, что Леха татарин, потому как вроде татары бреют себе все и везде. Семенов же, как человек практический, подумал, что у потомка раньше уже были вши, вот и следы лечения.

– Что? Вши? – искренне удивился и даже испугался Леха.

– Ну да. А ты что думал? Не горностаи же… Немец-то, по наградам судя, повоевал уже, а в Польше этого добра полным-полно. Народ там бедный, диковатый. У нас там старшина Карнач побывал во время освободительного похода. Очень удивлялся – мужчины даже в деревнях – в шляпах и костюмах, как тилигенты какие, а все вшивые. И не моются. Нет такой привычки. И у немцев тоже этого нет, вот вшивыми и ходят.

– Немцы ванны принимают! – уверенно сказал в ответ Середа.

– Да хотя б и так – много ты тут ванн видел? – обрезал его Семенов.

– Ладно вам… что мне-то делать? – тоскливо спросил Леха, судорожно вспоминающий, какие страшные болезни разводят и передают вши.

– Да сейчас почистим, пропарим. Мышки у тебя бритые, так что воши не зацепились, и гнид нету. А так бы – спалили бы тебе шорсть или сбрили. Черт, ни одной бритвы на четверых нет, все фрицы себе оставили.

– А в голове, в голове нет ничего? – волновался Леха.

– Этого не скажу, голова у тебя не прозрачная. Ты, видно, про волосы спрашивал?

– Кончай дурковать. Слушай, я серьезно!

– Да не волнуйся ты так, справимся. Подумаешь, вши. Эти, к слову, платяные, точно. А они границы не нарушают. Те, что платяные – они в одежке, те, что волосные – в волосах, ну еще… – Тут деликатный дояр смутился немножко и смущенно продолжил: – Они в паху водятся. Надо, кстати, там у тебя посмотреть, фриц-то покойный бравый был, вполне мог и намотать с прошмандовки какой гулящей.

– Не Фриц, его Карлой звали, – поправил буквоед Середа, блаженно гревшийся на солнышке после мытья, попутно копаясь в барахле.

– Да хоть Гинденбургом, – огрызнулся Семенов.

– Вы такие спокойные, словно с вшами все время дело имели, – удивленно заявил Леха, поспешно выбираясь из возможно заразившихся от мерзкого кителя штанов.

– Экие у тебя труселя знатные! Пышные труселя, прямо сказать, – оценил артиллерист нижнее белье менеджера.

Семенов переглянулся с бурятом, – забыли как-то, что штанцы, в которых к ним потомок вышел, на человека неготового оказывают сногсшибательное впечатление.

– Ну так мы же не штабные, нас постоянно то санинструктор ротный, то фершал батальонный проверял. Потому как вшивый красноармеец – это чепэ. Сыпной тиф и прочие гадости. Для того и головы бреют, и вещи смотрят, и пропарка, если что, в вошебойке. Да все давно, с Гражданской уже налажено, – пояснил колхозник.

– Во, я ножнички нашел! – сказал возившийся в наваленном на вездеходе неугомонный Середа.

– Ты что там копаешься? – спросил Семенов.

– Да руку перевязать хочу, побаливает, а тут как раз аптечка – сейчас почитаю, что зачем. Ножнички же – как раз ему волосню посрезать в срамном месте. Дать?

– Давай!

Леха не очень сноровисто стал стричь свои курчавые шерстяные залежи, по возможности старательно осматривая каждую прядку, боясь увидеть на волосках только что показанных ему на одежде небольших – миллиметра по три в длину, серо-коричневых полупрозрачных веретенец с лапками на передней части.

Тем временем Середа с Семеновым переглянулись и прыснули оба.

– Да чего вы! – рассердился и так обиженный судьбой потомок.

– Постриг принял?

– Да.

– И ничего не нашел?

– Ничего… вроде как.

– И правильно. Портки-то с фрица носил Середа. Ему и волноваться. А он не волнуется. Знаешь, почему?

– Да хватит тебе тянуть! – взвыл Леха.

– Не чешется у него. А где вши – там чешется. Ладно, постригся – хуже не будет. Давай, иди мойся! Вода готова, – велел Семенов.

– А китель? Выкинем?

– Зачем? Сделаем самодельный утюжок и прогладим одежку по швам. Воши и пригорят вместе с гнидами. Солдатская смекалка, как Уланов говорил.

– Что еще за утюжок?

– А котелок вон; кладешь в него угольки, он нагревается – и через мокрую портянку пропаришь. Дешево и сердито.

После мытья менеджер почувствовал себя счастливым. Такая радость обуяла, что давно подобного не чувствовал. И даже насморк приутих. Помытые места уже и не чесались вроде, и как-то все стало казаться в более радужном цвете. Но радоваться жизни и предаваться неге не дал артиллерист, затеявший чистить свой «парабеллум», а заодно заставивший и менеджера достать свой новоприобретенный блестящий «Штайер». Бурят примостился рядом с карабином, а Семенов, наоборот, зарядил свой пулемет, и тот стоял рядом в полной боеготовности.

– На тот случай, если кто припрется, а мы тут все в разобранных деталях, – пояснил он вопросительно посмотревшему на него Лехе.

Чистка получилась, в общем, неудачной. Сначала обломилось у бурята – шомпол оказался непривычно коротким, и прочистить им ствол было невозможно. Потом долго копались с «парабеллумом», который артиллерист сумел разобрать, а вот сложить головоломку обратно оказалось очень и очень непросто. Свой пистолет Леха даже и разбирать не стал, свои способности в сборке-разборке он критически оценил как никакие, ровно от слова «вовсе».

Потерпев фиаско в чистке, зато вволю повертев незнакомое оружие в руках, поприкладывались и, узнав, что Леха раньше никакого боевого железа в руках не держал, кинулись его учить – и так шумно, что спохватившийся Семенов тут же отправился на пост, ужаснувшись вслух, что они два дня, считай, без охраны дурака валяли. Жанаев недовольно засопел: он все-таки старался и караулить тоже, но промолчал. В конце концов, Семенов был прав.

– Ты что, за все время никакого оружия в руках не держал? – удивился артиллерист.

– Да я это, в штабе, писарем служил, – ответил Леха фразой из популярного фильма.

За некоторое время, вполголоса переругиваясь, но научили «штабного писаря» более-менее прилично держать в руках винтовку, прицеливаться, перезаряжать и вставлять патроны в обойму, а обойму – в магазин винтовки.

На удивление Лехи, карабин немецкий оказался тяжеленьким, держать его в руках на весу было непросто, ствол так и описывал круги. Совмещать мушку и прицел менеджер научился в общем быстро, только при этом диву давался, как реал отличается от компьютерных игр. Аж вспотел, возясь с винтовкой. Скептически посмотрев на его старания, артиллерист вежливо порекомендовал не стрелять навскидку и стоя, а лучше – лежа и с упора. Иначе, дескать, патронов не напастись будет, тут не фабрика, и складов нет.

Леха молча проглотил ехидство, покладисто лег, стал примеряться, как стрелять с упора. Тут его кто-то пнул в пятку. Оказалось – Жанаев. Сволочь! Больно получилось. Почти так хлестал его по заднице в канаве, когда ползли.

– Ты какого хрена?! – вскипел потомок.

– Прыжмай нога земля крепко. Отстрелыт, – ответил невозмутимый азиат.

– Чего? – окрысился менеджер.

– У тебя пятка торчит, потому как носком в землю уперся. Первая же пуля – твоя. И все: с таким ранением, в пятку – ты не стрелок и не боец, – посмеиваясь, пояснил Середа.

– Ювенальной юстиции на вас нет! – в сердцах ляпнул Леха, но стопу прижал, как сказали. Очень получилось неудобно.

– Ты ежели спорить хочешь, мы можем старую штуку сделать – сунем тебе камешек в ботинок, чтоб научился свои пятки любить и не подставлять под пули. Как, интересует? Походишь часок с камушком под пяткой – что сильно слабее пулевой дырки по ощущениям, – мигом поймешь, что к чему. Дык как, искать камешек? – спросил Семенов, а Жанаев широко улыбнулся.

– Ладно, верю, – пробурчал Леха. Он как раз прислушивался к своим ощущениям, и, надо признаться, они были странными. Очень непривычными.

Он впервые в жизни держал в руках боевое оружие. Предмет, специально созданный очень грамотными людьми для того, чтобы убивать других людей. До попадания во всю это катавасию Леха придерживался скорее гуманистических взглядов: считал, что убивать людей негуманно и, хотя и играл азартно во всякие милитаристские игры, истребляя противников сотнями, но при этом прекрасно понимал разницу между фигурками на экране компа и живыми людьми. Теперь что-то в его сознании перевернулось. Во всяком случае, появилось понимание того, что если тебя собираются убивать, то это дает и тебе право убить, не глядя на то, что у врага седая любящая бабушка, особые национальные традиции и даже многовековая культура.

Тяжелый карабин впечатлял своей изысканностью, толковостью создания и точностью исполнения, в нем не было ничего лишнего. Все детали отлично подходили друг к другу и работали безукоризненно. Строгость вороненой стали, блестящий никелем затвор, гладкое лакированное дерево ложа и приклада, окованного металлом, – все говорило о том, что сделано это оружие гениально. Оно было и красиво странной, хищной красотой, и удобно. Даже под гнутой рукояткой затвора с симпатичным шариком на конце было изящно в дереве выбрано аккурат под ладонь. Само в руки просилось это оружие. Только вот оно было взято с боем у вражеского солдата, который до этого чудом (ну, не совсем чудом, неказистый Семенов как-то на чудо не походил, так что лучше б не так патетично) не перестрелял Леху и его приятелей. Да, собственно, и пришел сюда на чужую землю этот зольдат именно для того, чтобы убивать таких вот Лех.

Увидев войну воочию, менеджер и сам изменился, и его ощущения как-то изменились. Раньше он судил о войне как о чем-то далеком, постороннем и даже не особо привлекающем внимание. Ну воевали когда-то, ну и что? Мало ли с кем когда воевали. Больно надо себе голову заморачивать. Это все прошло и быльем поросло.

А тут война стала очень уж шибко личным делом. Можно даже сказать – шкурным.

И отсюда ему уже не казались логичными разные модные интеллектуальные изыски типа тех, что проигрыш в войне этой, наоборот, позволил бы всем пить баварское пиво и кушать вкусные немецкие сосиски. Как-то после всего увиденного у Лехи напрочь пропали мысли о том, что немцы вдруг стали бы делиться сосисками с побежденными. Объедков – и то не давали. Какие там сосиски с пивом… И вспомнившийся спор в интернете о том, что давно пора все забыть и ставить противнику памятники, как и своим воинам, – тоже показался диким кощунством. Как сравнивать можно своих и врагов?

Нет, к немцам Леха не питал какой-то животной ненависти, он прекрасно понимал, что у тех своя правда. Они действительно считают эту землю уже своей. И все, что на этой земле есть – где только встал их кованый сапог, – тоже уже было их имуществом. Так рассуждает любой вор и бандит. Хоть благородные пираты и легендарные викинги, хоть всякая шушера подзаборная. Гопник тоже считает айфон в руке у проходящего ботана своим. Это как раз нормально. Если смотреть с точки зрения гопника. Но вот если встать на противоположную точку зрения – того, кто этот айфон купил на заработанные деньги, – поведение гопников как-то теряет блеск и лоск. То, что увидел за последние дни Леха, почему-то четко прописало светлых европейцев-культуртрегеров именно в слой бандитов. Этакие культурные гопы, которые очень хорошо подготовились к гоп-стопу. И с какой стати ставить этим гопам памятники? Потому что они солдаты? А что такое солдат? Чем европеец-викинг, таскавшийся по Европе, чтобы порубить голов и награбить вещей, отличался от гитлеровских зольдатов? Да ничем ровно. Банальный бандит, только немцы – в составе особо крупной банды. С танками и артиллерией. И теперь и Лехе придется с этими бандитами махаться – потому как попал лицом к лицу с ними, и деваться ему некуда.

Остался бы в той деревне – была такая мысль, и любовница очень соблазняла, – да почему-то стоял перед глазами виденный несколько лет тому назад жуткий фильм. Где как раз почти такую же деревню уничтожали со всеми жителями. Фильм был настолько реалистичным, что сейчас-то Леха мог себе признаться – он банально побоялся остаться. Лучше уж с мужиками. Это показалось безопаснее, чем вот так жить без защиты и ждать, когда за тобой придут. Кино-то было на реальных событиях основано, несколько сотен деревень вот так – с жителями вместе – спалили цивилизованные европейцы[71]. И теперь фильм этот сильно действовал на нервы еще и тем, что выходило – удрал он из деревни, бросил ее без защиты. То-то и Семенов был в то утро хмурым, и Петров тоже. И то и другое было плохо, и поди пойми, что хуже.

– Чего задумался, детина, чего ты голову склонил? – мягко, по-южному выговаривая букву «г», спросил заинтересовавшийся Середа. Он уже смотал с руки грязные тряпки и теперь подошел к учившим Леху, чтобы те помогли с перевязкой.

Леха в двух словах выдал то, что подумал. Ну не стал говорить про айфоны, не упомянул про сосиски с пивом, а так, вообще. К его удивлению, ни артиллерист, ни оба пехотинца не стали обзывать его дураком и спорить. Согласились сразу, только Середа еще и добавил:

– В Одессе когда гостил, слыхал там всякие шуточки, похожее попалось: диалог такой двух местных.

– Расскажи, – попросил Леха.

– Да первый субчик говорит: «О, Сема, глянь какой у меня клевый спинжак!» – А Сэмэн ему отвечает: «Клевый клифт! Токо в ем шо-то шевелится!» – Тогда первый пугается и спрашивает: «Шо, шо шэвелиця?» – Второй заявляет: «В твой клифт какой-то фраер залез!» – Тогда первый горестно вопит: «Не, ну шо за люди? Эй, ты, фраерок, а ну быро вылазий с моего спинжака!» – То же, в общем. Шо мое – то мое, а шо твое – то тоже мое. Старое бандюгановское присловье.

– Так для того и воюют. Иначе зачем воевать-то? Тут вон какие расходы! Понятно, что раз начали войну, то рассчитывают окупить все это. Иначе и войны бы не было, – заметил Семенов.

– Просто у нас, в нашем времени… ну то есть в городе, – спешно исправил свой ляп Леха, – многие всякие умные рассуждали про всякую воинскую честь и что вроде как уважать врага надо, потому что он исполняет так же воинский долг, а если что делает, то ведь по приказу…

– Эти городские… шибко грамотные. Все знают – и что булка растет на деревьях, и что война – благородное дело. Нас бы этот фриц, который Карл, без всякого приказа пострелял. И благородьство воинское, угу… безоружных стрелять. Много у вас в городах дармоедов, которые ни черта делать не умеют, только болтают, а жрать хотят сладко и вкусно. Умники. Книжки оне читали, как же… Потому их должно кормить, а работать должны другие. А как война – так их дядя должон защищать, а оне – сразу выковыриваться. Видел я кувырянных, оченно в тыл рвались – а здоровые мужики, вполне бы тут пригодились. Одного такого из вагона выпихивали вместе с чемоданами, а он вопил: «Товарищи, я очень нужен нам!»

– Ладно тебе, я вот тоже городской, – примиряюще сказал Середа. А потом поинтересовался: – Ведь вот соврал небось для красивого словца? Про этого эвакуированного? Ужель сам видел?

– Ну не сам… но старшина говорил, что своими ушами слыхал. Люди ж разные – одни добровольно на фронт, страну защищать, другие в самое пекло войны кинулись – в жаркий Ташкент. У нас в военкомате такая очередища была! Из добровольцев, на фронт. А тут встречь им – здоровенные мужики спасаются, кувыренные.

Леха немного удивился, потому как в его среде служить в армии было лоховством, а уж самому напрашиваться на войну – тем более. Но говорить это не стал. Не к месту и не ко времени. К тому же Середе так никто и не сказал, что Леха вообще-то и не писарь вовсе, и не из летной части, а пришлый потомок.

Разговор как-то сам собой увял, мужчины занялись раной артиллериста. Из любопытства и Леха нос сунул. И ему не понравилось, что он увидел: кисть у Середы вспухла, была красной, отекшей, с дырой посередине, и эта дыра, в отличие от виденных в фильмах, не зияла насквозь, но понятно было с первого взгляда, что сквозная. Края дырки вздулись и расщеперились в стороны.

– Промыть бы надо, – невозмутимо сказал Середа.

– Можно помочиться, – предложил Семенов.

Леха удивился, но артиллерист, в отличие от него, никаких отрицательных эмоций не проявил, не оскорбился. Видно было, что он такой способ дезинфекции знает.

– Тут в аптечке марганцовка нашлась, давай пока ею. А края йодом помажем.

– Ишь ты, прям как в аптеке! – отозвался Семенов.

– Гноя нет. Хорошо, – веско сказал Жанаев. Он опять попыхивал папироской, вид у него был довольный.

– Пальцы плохо сгибаются, – поморщившись от боли, пожаловался артиллерист.

– Хорошо еще, что вообще гнутся, – резонно возразил Семенов.

А Лехе вдруг пришло в голову странное сравнение, сначала неясное, невнятное, но чем дальше, тем контуры становились четче, и наконец мысль выкристаллизовалась. Глядя на деловито возившихся с раной товарищей, потомок подумал, что они к войне относятся как к тяжелой, грязной, утомительной, но, увы, – необходимой работе. Вот как на даче дерьмо из сортира вычерпывать. Радости никакой, но делать надо, потому что иначе нельзя. А вот увиденные им немцы производили совсем другое впечатление. Не то чтобы они выглядели туристами-экстремалами, но что-то в них было противоположное от красноармейцев, для многих из них война явно была чем-то вроде спорта. Большим Приключением в жизни. Им на войне было весело.

По коже Лехи морозом продрало, когда он вспомнил увиденную словно бы давным-давно, а на самом деле – всего-то позавчера сценку, когда его тезку товарищ пытался поставить на ноги, а тот, другой Лешка, обессилел и встать не мог. Так вот потомка больше всего потрясло выражение лиц пары немцев, ждавших окончательного результата. На их молодых физиономиях не было ни ненависти, ни презрения, ни сочувствия. Никаких подходивших к происходящему человеческих чувств. Только интерес, любопытство какое-то – тут Лехе в голову почему-то пришла в голову фраза «энтомологический интерес». Наверное, в телепередаче от «Дискавери» про жучков каких-то услышал. Причем это Леху и ужаснуло больше всего. Если бы немцы корчили страшные рожи, скрипели от лютости зубами и потрясали пистолетами и кинжалами – было бы как-то понятнее. Человечнее, что ли. А так – словно в телевизоре на букашку смотрят. Даже не на спортивные состязания: нет азарта, просто любопытство – поднимется этот таракашка на ноги или нет. И так же спокойно пристрелили. Молодого раненого парня по имени Лешка.

От этого вспомнившегося потомку как-то подурнело, замутило. Глянул на разукрашенную щедро йодом ладонь артиллериста – еще хуже стало.

– Зря так много льете – кожа потом лоскутами отвалится, жжет ведь йод-то, – проглатывая дурноту, сказал Леха.

– Это ничего, главное, чтобы не загноилось, тут у нас клиник нету, – отозвался бледный Середа. Все-таки разбередили ему рану, а она была не ссадинкой, как ни крути.

Тут в голову потомку пришло, что вообще-то опять все собрались в кучу и никто на часах не стоит. Потому он, как и положено уже взрослому мальчику, тем более – не занятому ничем полезным, взял карабин, не без натуги вставил туда обойму, клацнул затвором (трое покосились на его действия не без опаски) и, пояснив, что посторожит, пока они тут… это, отправился на свой первый в жизни караульный пост.

Начало получилось не слишком удачным. Леха прекрасно понимал, что должен засесть так, чтобы увидеть непрошеных гостей, а они чтобы его не заметили. В конце концов, даже в тех же «Танчиках» отлично было показано – важно заметить врага первым. И маскировка там была важной фичей, Леха в этом быстро убедился и всегда старался замаскировать свой танк. Но то в игре. На деле же получалось как-то нескладно – если хорошо удавалось спрятаться в этих дурацких кустах, то ни фига не было видно, а если нет – получался и сам как на витрине. В конце концов, изрядно побродив, нашел примятое место, явно лежал кто-то из своих – не бурят, так дояр. Прилег и обнаружил, что снизу в кустах листьев меньше и потому по-над травой видно отсюда достаточно далеко. Осторожно отмахиваясь от свирепых комаров, менеджер пообвыкся к месту, пообжился. Уверенная тяжесть карабина, его продуманность и странное ощущение силы и мощи в своих руках приободрили. Когда совсем недавно Леха припрятал в карман сиявшие золотом патрончики из вскрытого цинка, сделал он это из сугубого мальчишества: просто понравились блестючие цацки, если уж честно. Сейчас он поймал себя на мысли, что думает об оружии и патронах иначе. Патроны были консервированной смертью, а трофейная винтовка – таким же символом власти и силы, как царский скипетр. Странное это было чувство, непривычное, пугающее, но почему-то приятное.

Неприятным было другое – оказалось, что человеческие глаза так расположены, что все время остается полно места, которого не видишь. Не видишь, что по бокам и особенно – что сзади. И как ни верти головой – мертвое пространство не уменьшается. Лес все время шелестел, перешептывался, издавал всякие звуки, и чем дальше, тем больше казалось, что кто-то подло подкрадывается именно оттуда, откуда не видно. Леха рассердился сам на себя за такую внезапную паранойю и постарался отвлечься. Подумал о том, как оно там сложилось, на берегу озера, после его исчезновения. Попробовал вспомнить, какие соски были у Лильки, но с этими мыслями не срослось, потому как сразу же понял: пока он тут, в 1941 году, – там, на озере, никакого лагеря для тренинга нет и быть не может. И Лилькины груди в узеньком лифе тоже как-то не вспоминались, заслоненные роскошным бюстом первой в его жизни женщины, отдававшейся ему так страстно, что виденные ранее «куклы» порнофильмов жалко заплакали на задворках памяти. Вот и поди ж ты – простая колхозница, а такая страстная фемина… Нет. Чего уж перед собой-то дурака валять, не годится это пошловатое слово. Женщина. Именно так – с большой буквы.

Леха мечтательно задумался, но тут его блаженное состояние было грубо нарушено недвусмысленным топотом в кустах совсем рядом. Попаданец подхватился. Направил карабин в сторону шума и растерянно подумал – кто ж это может так громыхать? Ну не немец же? Не человечий топот вроде.

Из-под кустов, смешно подергивая кожаным носиком, выкатился крупный еж. Остановился, близоруко вытаращился на торчащий перед его мордочкой ствол винтовки и определенно выругался по-ежиному. Не удержавшись, менеджер легонько ткнул дулом в полосатые иголки, и еж, фыркнув, тут же свернулся в колючий клубок.

– Драное ежище! – усмехнулся облегченно Леха.

– Это еще фигня, – сказал за его спиной знакомый голос, и артиллерист присел на корточки, глядя на гостя.

– А что не фигня? – спросил очень недовольный тем, что Середа подошел незаметно, потомок.

– Кошки. Ночью. На посту. Где неделю тому назад было нападение на часового с плохим исходом. Вот они могут напугать ого как, – со знанием дела отозвался южанин. И сказал без подначки, просто сообщил хорошо проверенный факт.

– Ты поговорить пришел, что ли? – намекающе спросил менеджер.

– Нет, подменить. Я ж последнее время не караулил ни разу. Так что возмещаю. А ты иди, помогай с добром разбираться. Нам с места двигаться надо скоро, так что готовь татайку. Ну и вообще, перед маршем водиле отдохнуть надо, – разумно ответил Середа.

Потыкал веточкой в еще туже свернувшегося ежика и спросил:

– Bist du frappiert?[72]

К удивлению Лехи, еж, словно понимая вопрос, возмущенно захрюкал-зафырчал.

– Das ist Krieg, du, zerlumpter Igel![73] – поучительно ответил ежу артиллерист и стал устраиваться поудобнее.

– Чего это ты? – несколько испуганно спросил менеджер, которому в этом сюрном диалоге померещилось, что для Середы вчерашняя наркота не прошла даром.

– Так спокойнее, – рассудительно ответил часовой, – спросят немцы этого ежика: «Видел кого в лесу»? – А ежик честно ответит: «Ходили тут ваши, веткой в меня тыкали», – немцы и не будут нас здесь искать.

Полюбовался на Лехину физиономию и тихо заржал, довольный произведенным эффектом.

Поняв наконец что его банально разыграли, как детку малую, менеджер отправился к своей машине, вроде бы и долг исполнив, и чувствуя, что был он на посту не в своей тарелке.

Смешанный запах табака и вкусного дымка от костра вывел прямо к тому месту, где хозяйственный Жанаев готовил что-то съестное, попыхивая сигареткой.

– Ищо не, намайе хулисыт[74], – не повернув головы, но вежливо сказал ему бурят.

Вообще-то жрать уже хотелось, но раз не готово – так не готово. Чтобы не стоять глупо столбом, пуская вожжой слюни, менеджер отошел к вездеходу, еще раз проверил бензин, получил тот же результат – на донышке, не прибавилось. Повозился с рукоятками, поставил на ручной тормоз, что, видимо, забыл сделать, когда сюда приехал, посожалел, что нет колес с резиной – можно было бы попинать, как полагается всякому уважающему себя пацану, ритуальное что-то было в этом действии. Осмотрел пулевые дыры в бочине и блестящие отметины от пуль, зацепивших колеса. Поежился, представив, что если б вовремя не переполз на другую сторону, вполне могло бы зацепить – низко пули немец покойный послал. В общем, с деловым и значительным видом занимался тем, чем должен заниматься уважающий себя мехвод перед маршем.

Как проверить системы – и какие именно системы? – Леха не очень себе представлял, даже толком не понимал, где тут спрятан мотор и как к нему добираться. Нет, понятно, что есть соответственный лючок и так далее, но, во-первых, машина была завалена изрядно всяким добром, во-вторых, открыв для себя мотор, вряд ли бы он хоть что-то в нем понял. Работает, и ладно.

Развернул и посмотрел немецкий мундир, брезгливо держа его на вытянутой руке. Постарался найти затаившихся вшей, но не нашел. Потрогал пальцем награды.

Опять же странное впечатление – какие-то они одновременно и дешевые и пугающие, что ли. Три похожие медальки на затрепанных ленточках еще не так злы, а вот два жестяных жетона – один со слезшей черной краской, а другой словно цинковый – как-то попугивали. Может быть, скрещенными мечами, штыком и гранатой. Может, просто своим дизайном. Тут Леха не к месту вспомнил, что в германской армии к дизайну относились всерьез, кто-то из известных модельеров вроде коллекцию одежды делал, но вспомнить, кто именно, – не получилось[75]. Потом в голову закралась ехидная мысля, что каков дизайн – такова и армия, вот и нелепые образцы одежки для российской армии, сделанные кутюрье, ни к черту не годились. Потом подумал, что если бы не прошел вермахт, словно орды орков, и не пролил столько крови, то, может, и не котировались бы так немецкая форма с наградами. Кто помнит про румынскую или там итальянскую армии? Хотя их части тоже вон до Волги дошли, в Сталинграде их прищучили уже. Да никто про них не помнит. А может, у них форма была и похлеще. И награды не жестяные, а серебряные и золотые. Да что с того толку? Не за то вояк ценят, в конце-то концов.

– Любуешься? – спросил из-за спины подошедший неслышно Семенов.

Леха слегка вздрогнул, подумав про себя, что больно уж все подкрадываются ловко, надо за этим делом следить. Впрочем, дояр – ладно, он вообще, как этот… Чингачгук ходит, с ним не так обидно.

– Не, проверял насчет вшей да заодно вот медальки глянул. Интересно, за что?

– А пес его знает… Но вот эта черная бляха ниже всех, наверное, самая убогая. А медали… наверное, за взятие разных городов, вона и на пластинке латунной – какой-то город. Красивый!

– На Прагу похоже, – заметил Леха, бывший в чешской столице и даже посетившей экскурсию «По местам боевой славы бравого солдата Швейка». Впрочем, после первых трех пивных следующие помнил уже с трудом. Еще его смущало, что вроде как Прагу немцы не штурмовали и с чего давать медаль с гравированным видом этого старого города – ему было точно непонятно.

– Ты там был, что ли? – спросил с интересом Семенов.

– Да, ездил туристом на три дня. Пиво попить.

– На поезде? – показал свое знакомство с благами цивилизации дояр.

– На поезде долго. На самолете.

– Не врешь? Пиво попить в Прагу на самолете летал? Ты что, из этих, буржуев? – очень сильно удивился собеседник.

– Ну да, как же… Просто в наше время на самолете летать не очень дорого. А еще можно подгадать и купить билеты на демпинговые рейсы или там горящие путевки, так и совсем дешево, – примирительно ответил Леха.

– Обалдеть! – только и нашел что сказать Семенов. Подумал немного, потом уточнил: – Слушай, а что ты про наркоту эту толковал? У вас что, это в ходу?

Потомок почесал в затылке, потом неохотно произнес:

– Есть, в общем. Модно считается. Я сам это дело – не очень, а так публика и марихуану, ну то есть коноплю курит, и героин колет, и кокаин, и первитин этот – тоже…

Семенов помолчал, еще подумал.

– А вы там голодали? Еды хватало?

– Нет, что касается харчей, то с этим «но проблем»… ну то есть, нет, не голодали. А что?

– Да не пойму я ничего. Вы ради чего живете? Знаю, что из конопли можно дурь курить, был у нас в деревне Ехрем-никудышник, он все дурь шмалил. Так он никудышник и был, всей деревне зазор. Остальным такая дрянь и в голову не приходила. Потому как конопля не для того, полезная она. Парусина, холстина, веревки, канаты, масло… и черт-те что еще. Чего вам не хватает-то? Я как вспомню похмелье после этой гадости – все еще тошнит. А вашим, получается, это самое важное, что ли?

Настала пора Лехе задуматься. Конечно, с точки зрения этого полудикого деревенского жизнь у потомка была слаще меда. Семенов, наверное, и досыта не всегда ел. И как ему объяснить, что не самое главное в жизни – жратва и кров над головой. И теплый ватерклозет, и горячая вода, и отопление, и та же возможность путешествовать туристом хоть куда. Вон из соседнего отдела два идиота, балдеющих от дайвинга, аж в Меланезию залезли, в какую-то там лагуну Трук, где утоплен японский флот и валяется на дне чертова куча кораблей и самолетов. С точки зрения менеджера, это было глупостью полной, так далеко таскаться, чтобы полазить по ржавым остовам среди заросших всякими водорослями и кораллами пушек, надстроек и прочей кучи металлолома.

Тут Леха и сам задумался. Популярные в покинутое им время будущего вопли о свободе личности и личном совершенствовании отсюда смотрелись как-то вяло. Тем более что, в общем, свобода почему-то сводилась к гей-парадам, а самосовершенствование – к желанию попробовать в жизни все… Попадалось несколько раз в инете ехидное выражение, что, когда говорят о том, что надо попробовать в жизни все, почему-то имеют в виду съемку в порно, наркотики и гомосексуализм, а отнюдь не спорт, астрономию и квантовую физику. Для Лехи это казалось тяжеловесным умничанием, но сейчас отсюда виделось и понималось иначе.





Боец Семенов




Неприятное открытие Семенов сделал случайно, когда решил на всякий случай проверить – чем это он занимался, переснаряжая всю ночь пулеметные магазины. Сначала сам не понял, позвал Леху, который – и тут надо отдать этому городскому потомку должное – старательно проверил вездеход и в общем порадовал Семенова ответственным подходом к делу.

– Вот глянь: это мне кажется или патроны разные? – спросил подошедшего потомка, показывая выщелкнутые из магазинов унитары.

Леха не спеша – видимо, подражая солидности товарищей в важных вопросах, – пошевелил пальцем показанные на мозолистой ладони патрончики. Семенов терпеливо ждал, ему и самому хотелось бы ошибиться.

– Точно, отличаются. Вот у этих и пуля потоньше и гильза короче. И пуля из… черт его знает, что за металл, но белая, а у этих – медная. А в чем проблема?

– К винтовке – вот эти, длинные, с медной пулей. А к пулемету – эти, с белой. Хранцузы… вечно у них все не как у всех. Нет, значит, этой… а, взаимозаменяемости. И к винтовке патронов – кот наплакал и к пулемету тоже. Хорошо вовремя заметил, а то заклинило бы к чертовой матери в самое неподходящее время. Или ствол порвало. Ладно, будем надеяться, что не придется в перестрелки долгие влезать. Ты готов?

– Да. Но ты сам слышал – бензина тоже мало. Недалеко уедем. Мне опять вшивый камзол надевать? – брезгливо кривя губы, спросил потомок.

Семенов промолчал, хотя – стыдно признаться – испытал некоторое облегчение. Как вспомнишь позавчерашнюю наглость – так морозом по коже. Чудом не нарвались в своем лихом проезде. Бог дураков хранит – другого объяснения нет. Пора двигать дальше, и поаккуратнее. Тем более что всего мало. И, может быть, без вездехода – аккуратно, лесами – будет и проще. И деревушки можно обойти, и публику неприятную загодя увидеть. Хотя с этим вездеходиком вроде как везло. Удача – понятие весомое. Но где бензин брать? Да что про бензин говорить – нормальных человеческих харчей тоже не было. Трофеи, считай, кончились, немножко сухой колбасы осталось да хлеба – странного, непривычного на вкус – с полбуханки. А их четверо, и все здоровые мужики, да еще и в плену оголодали. Эх, незадача…

Посмотрел на ожидающего ответа потомка, кивнул. Леха, не споря, но без всякой радости напялил на себя китель. Перед этим Семенов придирчиво поосматривал швы: вроде ни гнид, ни вшей…

Собрались быстро, с сожалением глянули на опустевший лагерь – как всегда на войне, жалко было покидать спокойное и безопасное место, где ничего плохого не случилось, и двигать дальше – туда, где ждало черт знает что, как любил выражаться несдержанный на язык потомок.

Теперь ехали уже куда осторожнее, выбирая дорожки понетоптаннее, пару деревень объехали по окраине, благо вездеходик бодро пер и по полям и по перелескам. Сидели, нахохлившись, без того дурашливого азарта. Немцев видели несколько раз, два раза пеших – в деревнях, еще грузовик встречный попался да потом четыре телеги с унылыми мешковатыми дядьками. Впрочем, дядьки были все с винтовками, и оружие у них было под рукой, а что мундиры сидели не щеголевато, так тут не танцы в райцентре. Переглянулись и решили не связываться. Как оказалось – правильно, потому как через полкилометра следом за дядьками просквозил, отчаянно пыля, мотоцикл с пулеметной люлькой, на котором перли три бравых ганса. И вот эти мотоциклисты вид имели боевой и дерзкий, да и жестянки всякие у них на мундирах наглядно об этом говорили.

Жанаев опять дымил, как паровоз, а Семенов поглядывал на него с тоской, потому как покурить хотелось сильно, да вот сам себе он это запретил. Теперь в лесу нужен был нос, не забитый табачным дымом, а кроме него самого, в лесу остальные были не гожи.

Еще и полдень не наступил, когда вездеходик зачихал-закашлял и очень скоро встал посреди дороги.

– Стоп машина… – заявил Середа печально.

– Аут оф фьюел[76], – отозвался растерянно потомок. И сказал уже понятно: – Вот теперь бензин кончился весь. Давайте машинку в кусты затолкаем, а то приедет кто на наши головы…

Затолкали. Почесали в затылках. Все было не унести, потому разобрали, что нужнее всего. Получилось много. Но если для Семенова груз был привычным – пехотинец всегда ходит как навьюченный ишак, – то вот Лехе все это очень не понравилось. Зато он с радостью поменялся с Середой своим вшивым мундиром, отдав заодно и пилотку. Теперь Середа должен был идти во главе маленького отряда, а остальные следом, надеясь, что каски и плащ-палатки не выдадут в них красноармейцев. Надежда была в общем убогой, потому как вид обмоток, ботинок и торчащих из прорези гимнастерок был достаточно показателен, но что еще делать? Была мысль идти как пленным под конвоем Середы, но тут возникала проблема с оружием: пулемет и винтовка должны быть наготове.

Немного поломали голову, что брать из наличного, все утащить всяко не выходило. Разумеется, взяли все оружие. Тут даже и не сомневался никто. Потом, помня, что боец всегда с котелком, лопаткой и ложкой, прибрали первонужное. Собрали все сумки и сумчонки, даже пустую гранатную. Сидор штопаный себе Жанаев забрал, остальные повесили вместо привычного и мягкого сидора жесткие и неудобные, но вместительные футляры от немецких противогазов. Середа похихикал, заявив, что вполне эти железяки годятся для мебели как табуретки, на что Семенов мрачно возразил, что лучше бы рюкзак или ранец – тоже вместо мебели, подушка хорошая получается, а на этом футляре и сидеть неловко. Взяли еще пару катушек с проводом, который мог и с толку сбить встречных немцев, и пригодиться на обмен. В любой деревне провод вполне пригодится. Остальное так и оставили на вездеходе. Сапоги с технаря оказались впору Середе, и теперь он щеголял аккуратно обтертыми тряпочкой блестящими голенищами.

– Интересно, далеко ли до наших? – поинтересовался боец.

Середа и Жанаев переглянулись, синхронно пожали плечами. Потом Середа усмехнулся невесело и сказал:

– Идем на восход, не промахнемся.

– Ну пошли, что ли? – как можно более равнодушным тоном сказал Семенов.

– Так точно, – отозвался по-уставному Жанаев, а сентиментальный потомок похлопал ласково по рулю выручившей машины и погладил бочину, измазав руку в пыли, отчего сконфузился и стал вытирать ладонь пучком травы.

– Значит, Середа впереди. Мы следом. Немцы вроде только ездят, потому надеюсь, что услышим их раньше. Если слышим что – мы трое в кусты и там как бы возимся, чтоб только каски видать.

– А катушки? – спросил Леха.

– Катушки на обочину сразу. Связисты черт знает где лазят. Картинка привычная. Но уж если докопаются – тогда «артиллерию» попрошу знак подать – начинаем стрельбу и отходим в лес.

– Ладно. Что лучше подходит: «Химмельдоннерветтер»[77] или «Рундпфунгерпфенгер»?[78] Еще можно «Готтен тотенмуттерэрмордер»[79] или «Нигилистен динамитен театеркассе фербрехен»[80], – невесело пошутил артиллерист.

– Лучше б что покороче. А то пока ты это выговоришь, нас уже перестреляют, как гусей.

– Ладно. Как скажу громко: «Цу бефель!»[81] – так, значит огонь. Черт, патронов у нас для внятного огня – фиг да нифига.

– Ну мы не по шасэ идем, тут публики негусто тоже. В общем – какие вопросы?

– Эта каска – жутко тяжелая. Шея уже устала, – пожаловался Леха.

– Се не каска. Се шапка-невидимка. Заслужил – носи, – посоветовал ему Середа, а бурят с Семеновым коротко хохотнули, хотя немецкие стальные шлемы и впрямь были куда тяжелее советских.

– Все, пошли, – сказал красноармеец, и гуськом по травянистой обочине тронулись дальше, на восток.

Боец все время напряженно думал – не глупость ли они делают. А ну как на своих нарвутся? Стреляли же по ним из лесу. С другой стороны, по дороге идти было куда быстрее и легче, чем по здешним лесам. В которых черт ногу сломит. Сплошные болота, будь они неладны.

Хотя как только кончится эта дремучесть и пойдут дороги пооживленнее – такой маскарад не сработает, потому как годится только до первого патруля или до первой же пары фельджандармов. Что такое комендантская служба и служба тыла, Семенов знал неплохо, доводилось видеть. А раз так, понимал, что и у немцев всяко не хуже, просто не хватает у них сил на то, чтобы все контролировать. И отлично они обживут захваченные районы. Это пока еще неразбериха такая. Толком не успели наладить.

Знакомый запах, который вынес теплый ветерок, заставил бойца завертеть головой. А вслед за этим запашком кто-то странно захрапел совсем недалеко от дороги. Зашипев не хуже Жанаева, боец перехватил пулемет на изготовку и глазами показал товарищам, что пойдет – глянет. Те поняли с лету – бурят, сдернув с плеча винтовку, тут же присел на колено, поглядывая назад и в сторону хрипа, Середа так же устроился с пистолетом в руке, но таращился он по ходу движения; немного помедлив, то же сделал и Леха.

Стараясь как можно тише продвигаться в придорожном кустарнике, Семенов двинулся не прямо на шум, а чуток забирая в сторону. Запах стал ядренее, и вскоре боец увидел, откуда он прет, этот так надоевший за последние дни запашок. В подлеске, перекосившись, стояла обычная телега, от которой густо перло сладковатым тошным душком. Впряженная в телегу тощая, изможденная лошадка встряхнула головой и, потянувшись к Семенову, коротко заржала, зафыркала губами. Боец закинул пулемет на ремень: тут никакой опасности не было, да и лежащие на телеге тела были в знакомой, родной форме. Боец похлопал лошаденку ласково по шее, негромко позвал своих товарищей.

Вскоре все четверо стояли рядом с телегой, бурят тут же ловко и умело помог приятелю выпрячь лошадку, потому как тоже с первого взгляда понял, что телега эта свое отъездила – переднее колесо у нее развалилось вдрызг, и транспортное это средство намертво застряло, зацепившись за старый пень. Лошади деваться было некуда, и она сильно пострадала от голода и жажды, да и передняя нога у нее была поранена.

– Все вокруг объела, докуда дотянуться смогла, – объяснил Лехе Семенов, что тут произошло.

Жанаев тем временем со знанием дела осмотрел рану на ноге кобылки и кивнул головой на вопросительный взгляд сослуживца. Нестрашная рана; лошадь, конечно, заморенная, но вполне вылечить можно. Середа, в отличие от двух знатоков сельского хозяйства, больше заинтересовался теми, кто лежал на телеге.

– Это раненые наши, – сказал он настолько очевидное, что бурят недоумевающе глянул на него. Разумеется, наши. И ясен день, что раненые. Бинты сразу видны были, белое в лесу издалека заметно. Жанаев враз понял, что вот застряла тут невесть откуда приехавшая телега с пораненными красноармейцами, лошади повезло – выжила, а те, кого на телегу положили – нет, померли они: может, от ран, а может, и от голода с жаждой. Причем один – тот, у которого голый, густо волосатый торс сплошь забинтован и на животе повязка густо пропиталась уже высохшим, коричневым – помер давно, лицо у покойника было черно-чугунного цвета, вздутое, с вывернутыми «негритянскими» губищами, а вот боец посередине выглядел куда свежее – помер, наверное, пару дней назад. Может, если б раньше пришли… Да ничего бы не смогли, чего уж самим себе врать – ног у покойника не было по колени, считай, культи забинтованные. Война, что поделаешь. Потому Жанаеву раненые были неинтересны, им уже ничем не поможешь, а лошадке помочь надо.

– Не повезло ребятам, – печально заметил артиллерист.

Леха кивнул, удивляясь тому, что ни Семенов, ни бурят не проявили товарищеского сочувствия. Открыл было рот, хотел что-то сказать, но Семенов с бурятом как раз выпрягли лошаденку, и та на заплетающихся ногах, но целеустремленно пошла куда-то вглубь леса, ковыляя так, чтобы не беспокоить раненую ногу.

– Пошли с кобылой, явно она воду чует, – сказал Семенов и, подхватив волочившиеся по земле вожжи, пошел рядом с лошадью. Лехе с артиллеристом волей-неволей пришлось идти следом.





Менеджер Леха




– Вот не думал никогда, что, читая Гаршина, все такое своими глазами увижу – тихо бурчал на ходу Середа.

– А кто это – Гаршин? – думая о своем, рассеянно спросил Леха.

– Известный русский писатель, прогрессивный; революционер, считай. «Лягушку-путешественницу» читал?

– Смотрел, – рассеянно ответил Леха, имея в виду известный мультфильм, потом спохватился, не ляпнул ли чего, но артиллерист не обратил на оговорку никакого внимания. И чтобы не заметил чего идущий рядом, менеджер тут же спросил сам: – И при чем тут лягушка-путешественница?

– Она ни при чем. Тут такое дело – Гаршин, видишь ли, в войне с турками вольноопределяющимся участвовал, в бою заколол вражеского солдата, да и сам на пулю нарвался. А дело было в зарослях, густые кусты вокруг, драка там получилась свирепая – вот его и нашли только через четыре дня. И все это время он пролежал рядом с мертвым турком, который довольно быстро разлагался на жаре. Вздувался, подтекал, пузырями покрывался. Вонял опять же – как вот эти наши. И все это – руку протянуть. И не отползти от него, сил нет.

Леха промолчал. Ему было не по себе, неприятно удивили спокойные Жанаев и Семенов, лишь бегло глянувшие на покойников и тут же все внимание обратившие на полудохлую лошадь. В то же время Леха чувствовал, что эмоции эти – какие-то тупые. Умом он не мог представить – а что делать-то надо? Столько трупов за короткое время он видел только в игре «Метро». Но в игре-то были виртуальные, хоть и старательно прорисованные картинки, а тут – живые люди. Тот же Петров. Живой, потный, радующийся тому, что скоро притащит танкистам топливо, – и красно-голубые брызги, выметнувшие из его спины… И все, нет токаря Петрова. И не будет. И не похоронили. Так и остался валяться в лесу. Как десятки добитых пленных – по обочинам и в кюветах. Как десятки убитых гражданских.

Леха не знал, как определить то, что с ним происходило. Словно он покрывался скорлупой, черепаховым панцирем, только прозрачным. Отсюда – из реального мира – смешным казались адреналиновые виртуальные битвы. Почему-то вспомнилось, что в том же «Метро» главный герой то и дело снимал с гнилых трупов противогазы и натягивал себе на морду, – и вместо того, чтобы брезгливо передернуть плечами, потомок грустно усмехнулся. Хорошо же разбирались создатели игры в том, что такое подгнившие мертвецы… Сюда бы их, для знакомства. Потом почему-то вспомнил комикс про ходячих мертвецов-зомби, так там и того более – персонажи обмазались содержимым вспоротого брюха гнилого мертвеца, чтоб казаться для зомби своими. Но пошел дождь и моментально смыл. Фантазеры, мля, идеалисты. Тут вон мылись, мылись, а запашок после закопанных танкистов так и остался. Менеджера замутило. Потом он представил себе, как умирал от жажды тот раненый, что лежал посередине, между уже померших товарищей, – и затошнило сильнее.

А его компаньоны шли себе впереди, сопровождая ковыляющую коняшку, и ухом не вели. Привыкли, что ли? Или просто грубые натуры? В том времени, из которого в этот ад кромешный Леха и попал, объяснение было бы простым – дескать, это не люди, а быдло, грубое, бесчувственное, не креативное, лишенное по своей примитивности истинно человеческих эмоций и не способное сопереживать ближним. Тут же это объяснение было не годным, фальшивым и натужным. Тогда почему? Рационализм жителей сельских районов? Практичность?

– И никто не узнает, где могилка моя… – потерянно бурчал Середа.

Даже странно: и когда их гнали в колонне пленных, и во время побега – молодцом держался парень. И когда мчали азартно в чужих карнавальных нарядах – тоже орлом глядел, а как немца-то именинного лихо облапошил! А тут что-то скис, вид потерянный какой-то. Сам Леха тоже себя чувствовал не лучшим образом. Пытался разобраться в себе – и не получалось. Чем-то именно эти погибшие подействовали на нервы. Непонятно почему, но вот именно эти. Даже не гражданские.

Лошаденция действительно привела к воде – небольшому прозрачному ручейку, который, продираясь по лесу, намыл из-за всякого лесного хлама разного размера бочажки. Животина стала пить воду аж со стоном, вздрагивая всем телом.

– Что дальше делать будем? – спросил Леха Семенова, аккуратно умывавшегося из того же бочажка. Тот не спеша закончил умывание, попил водички, потом ответил:

– В ближайшей деревне махну лошадь на харчи. Много за нее не дадут, заморенная. Да битая впридачу, но это дело поправимое, а нам и харчей не пуды нужны. Бензина, конечно, не раздобудем – ну да не баре мы, пешочком оно и спокойнее.

– А если немцы в деревне?

– Ты же сам видел, не во всех они деревнях сидят. Выберем ту, что поспокойнее. А если не захотят меняться – пойдет кобылка с нами, она немного в себя придет – в ходу и тебе не уступит. А уступит… Ну тогда мы ее на мясо. Конина съедобна, нам надолго хватит, было б где нажарить.

– Тех, что на телеге, – так и оставим? – не удержался Леха.

– А что ты предлагаешь?

Менеджер хотел было ответить, но удержался. Землю рыть у него получалось плохо: когда послали его с лопатой углубить воронку, копать в итоге все равно пришлось буряту да дояру. И у них это ладилось как-то легко и с виду запросто. Потому выходило, что, предложив похоронить почему-то именно этих ребят, ни с того ни с сего выбрав их из сотен таких же, Леха просто взвалит работу на тех, кто копать может (Середа с дыркой в ладони тоже в это дело не годился), вот и получалось, что, проявив благородство, менеджер просто заставит работать бурята с дояром.

– Ты, парень, нынче на войне. А на войне убивают. Тысячами. И главная задача тут – убивать. До смерти. Не убьешь ты – убьют тебя. И это – главная работа. Так понятно? – глядя ему прямо в глаза, с расстановкой спросил колхозник.

– Понимаю, – понуро ответил потомок.

– А раз понимаешь, держи хвост пистолетом! Троих закопать – это час работы, даже если мелко рыть. Мы за час пару верст отмахаем. Вот и смекай, что нам полезнее.

Менеджер глубоко и печально вздохнул.

– Городские… – с легким оттенком превосходства сказал буряту колхозник.

Тот молча кивнул, копаясь в одной из многочисленных немецких торб.

Пока скотинка пила воду, вливая ее в себя словно в бездонную бочку, мужики рассмотрели лошадиную рану; так же старательно и серьезно, как до того обрабатывали дырку в ладони артиллериста, почистили, смазали чем-то и присыпали порошком, проконсультировавшись по поводу немецких надписей на склянках со знатоком германского языка. Лошадь все это терпеливо перенесла, словно понимала пользу для себя. Дальше нашли полянку, где кобылку пустили попастись, спутав из предосторожности ей передние ноги, дояр подхватил винтовку и убыл на разведку, а троица осталась караулить животное и ждать результатов.

– Надо черстветь душой. Нельзя эмоции в себе допускать, – словно продолжая давний разговор, сказал Середа.

Бурят презрительно фыркнул, показывая всем своим видом, что категорически с этим утверждением не согласен. Артиллерист минуту-другую словно бы боролся с собой, потом будто в холодную воду кинулся, решительно заявив:

– Я не трус. Но меня такое сильно пугает. В бою погибнуть – пустяк, не страшно, а вот так – жутко. И что хотите можете говорить. У меня мороз по коже, как представлю, что лежишь, знаешь, что хана, сегодня товарищ слева помер, а товарищ справа – вчера похолодел и стонать перестал. А ты лежишь и знаешь, что никуда тебе не уползти. И днем мухи с комарами. А ночью – сырость и холод. И точно знаешь, что все: тут, в этом самом лесу, твоя жизнь молодая и кончится. И мало того что кончится, так твое тело, мяско с жирком, глаза стекленелые будут жрать всякие эти… вороны там разные, хорьки… и эти, что мушиные диты[82]. И все твои радости, мысли, чувства – все только для корма опарышам этим. Для того папа с мамой растили.

Артиллериста передернуло от омерзения. Помолчали. Потом он продолжил:

– И будешь так вечно валяться, сначала как скелет в лохмотьях, потом череп отломится и с телеги скатится, как мяч. И как не было тебя. И даже найдет если кто в этой глухомани, никому не интересно, что был вот такой хороший человек, веселый, девушки любили, а осталась куча костей и тряпок никчемных…

Леха кивнул. Середе удалось очень образно и точно передать в понятных словах именно то, что чувствовал и сам менеджер.

– Намда бy гомдыт, энэтнай тиимэ бэшэ даа[83], – непонятно выговорил Жанаев. Потом спохватился и, явно волнуясь, пояснил по-русски: – Извины, не так эта. Не правата твоя. Мы – мужчыны. Дело так – дом защищать. Положено, – нашел он с облегчением подходящее и понятное слово.

– С этим не спорю. Но мне от того, что видел, – жутко, – сбавляя температуру высказывания, устало пояснил артиллерист.

– И мня тоже в страхе, – кивнул бурят.

– Да ну? Я думал, ты как из камня сечен, – удивился неподдельно Середа.

– Мясо. Живой! – потыкал себя пальцем в щеку бурят.

Видно было, что ему трудно от волнения подобрать подходящие слова на чужом языке, тем более что говорить надо было о вещах необиходных, о которых и вообще говорить было не очень принято, но тут, как старший, он должен был объяснить этим младшим по возрасту и по жизненному опыту, то, что, в общем, они должны были бы знать и сами. Что мужчина для того и создан, чтобы у него была семья и дом, и свою семью и свой дом мужчина должен защищать, если припрется кто злой и жадный до чужого добра, потому как злой чужой ничего хорошего не даст, а твое отнимет. И для защиты надо с другими мужчинами своего рода и племени действовать вместе, потому как в одиночку воин не выстоит. Разве что только какой былинный. А обычным – надо вместе. И война – это мужское дело, и потому бурят с неодобрением смотрел на женщин в военной форме, хотя когда у него сильно болел живот и его привезли в лазарет – резала его и удаляла что-то опасное под названием «аппендицит» статная светловолосая красивая доктор. Хороша была доктор, Жанаев бы ее с радостью второй женой взял, но все равно считал, что воевать – дело не для женщин. Потому что на войне – очень страшно. Так страшно, что хоть вой волком. Но нельзя. Просто потому, что ты мужчина и война – твоя работа. Потому свой ужас надо сдерживать, иначе сдохнешь зря – видел Жанаев, как впустую и глупо погибали под бомбами и в бою запаниковавшие, потерявшие голову люди. А зря ему погибать нельзя – у него есть дом и семья, и он должен к ним вернуться. И ужас – тоже враг, тоже мешает и губит. Объяснить это было трудно, потому бурят волновался, путал слова и понимали его с трудом.

Но все-таки – понимали. Может быть, и потому еще, что говорил он правильные вещи, исконные. Заложенные природой в мужскую программу, как про себя определил Леха. Середа тоже кивнул, когда вымотавшийся, словно камни таскал, Жанаев выговорился, на что ушла уйма времени. Даже лошадь наконец нажралась и улеглась поваляться посреди несъеденной травы.

Обоим горожанам стало чуточку полегче. То, что каменный с виду азиат тоже боится, то, что им с Семеновым все-таки страшно, и они так же ощущают всю окружающую жуть, – немного радовало даже.

«Вот Маргадон – дикий человек, а то же чувствует», – про себя сказал Леха и кивнул своим мыслям. И реалистичная картинка жуткой одинокой гибели умирающего раненого с ампутированными ногами как-то поблекла, стала не такой стереоскопичной, режущей, появились другие мысли, отгонявшие жуть на периферию сознания. Например, захотелось поесть. Без Семенова как-то это показалось нехорошо, потому сделали тихий аккуратный костерчик и не спеша сварили очень жиденький супчик, потратив остатки провианта.

Когда суп был готов – даже, пожалуй, трижды готов, и уже вечереть стало, появился наконец уставший лазутчик. Вид у него был хмурый и какой-то непривычно потерянный.





Боец Семенов




Товарищи помалкивали, не лезли расспрашивать, только поглядывали вопросительно, хлебая по очереди пустой супчик. Видели, что не в себе вернувшийся с разведки, потому давали время в себя обратно прийти. Было б что опасное – так уже бежали бы по лесу, а раз сидят, супчик не торопясь хлебают, то что-то другое. Это как раз и озадачивало, потому как все трое знали – вывести выдержанного крестьянина из равновесия сложно. Проявил уже себя Семенов так, что вполне заслуженно стал если и не командиром маленькой группы, то уж вожаком – точно. Ну как минимум старшиной группы.

И сам боец это чувствовал, знакомое это было ощущение, дома такое испытывал, когда главой семьи стал. Домашние могли и поворчать и покапризничать, но как что сильно важное случалось – тоже вот так же поглядывали, выжидая, что разумное скажет старший в семье, глава. И сейчас спутники очень напомнили семью, только, конечно, жена и дитя посимпатичнее были, можно было и полюбоваться, душой отдохнуть, а тут, глядя на осунувшиеся щетинистые физиомордии товарищей, сразу думал, что жрать нечего совсем, последнюю еду, для объема сильно разведенную кипятком, доедают, ночи холодные, а ни одной шинели на четверых, и с оружием – мышкины слезы, и особенно – с патронами. А путь долог, и опасностей чертова прорва, начиная с вездесущих фрицев и кончая обычной простудой, которая в таких условиях не то что из строя вывести может, а и в землю уложит легко.

И ничего другого, кроме как выходить к деревням, не оставалось, и хорошо еще, если обменять есть что. Оно, конечно, могут добрые люди и за так покормить, но это не по-мужски – побираться, словно нищебродам каким. Да и давно известно – чем богаче дом, тем люди в нем скупее, снега зимой не допросишься, а у бедных последнее брать, пользуясь их добротой… нехорошо, в общем. С другой стороны, шинели в лесу не растут, да и с харчами не фонтан; можно, конечно, щавеля с грибами набирать, только это не та еда, чтобы на ней сидючи, воевать в полную силу; так, только чтобы ноги не протянуть. Нормальная еда нужна. Хлеб нужен, крупа, мясо. Иначе будут отощалые бойцы ни к черту не годны, разве что смогут ноги таскать. И то еле-еле, как осенние мухи. А это на войне погибельно.

Одно только и порадовало за все прошлое время – что перестал мучиться Семенов мыслями о том, что надо бы этого потомка Леху убить. Были такие мысли, не только у Петрова, не только. Ненависти или там зависти к сытенькому, пухлому Лехе боец никакой не испытывал, но страшно боялся, что попадет этот источник знаний в чужие руки, и получит страна лютый и неисчислимый вред от безответственной болтовни Лехи, а вместе со страной, понятное дело, этот лютый вред ударит и по родне, и по семье Семенова. И этого допустить было никак нельзя. Ведь ценное оборудование уничтожают, если его вот-вот враг захватит, чтобы не служило оно врагу. Насмотрелся уже Семенов за время своей короткой военной карьеры, как карты с документами жгут, склады взрывают, машины ломают, прицелы и замки пушек прячут, а у винтовок выкидывают затворы и отбивают приклады. Вот и Леха получался таким особо ценным имуществом – как карты, документы, радиостанции, оружие, те же танки наконец. Особенно эти мысли Семенова донимали, когда загремела вся компашка к немцам в плен. В первую ночь несколько раз уже было совсем собирался с духом, чтобы придушить похрапывающего рядом потомка, но так и не смог. Не смог – и все тут. Сейчас радовался той нерешительности своей и тому, что Леха – вот сидит, супчик хлебает. Все-таки правильно почуял тогда, что этот недотепа – свой. Спроси если кто, что для Семенова было это волшебное понимание – свой-чужой, – наверное, не смог бы это боец внятно объяснить, как не смог бы объяснить всякие отвлеченные заумные понятия вроде «любовь», «гражданский долг» или что-то еще в том же духе. Но если кто для Семенова становился своим – то вреда своему никакого боец не мог нанести, это в нем было заложено давным-давно, из замшелых косматых времен, когда выживание было самой главной целью, и человеку, у которого нет «своих», выжить было невозможно. Потому тогда еще это понимание было вколочено в разум людей, на уровне инстинкта, вшито намертво в подсознание. Без своих – никак нельзя. На них только и можно рассчитывать в серьезном деле, а война – это очень серьезное дело.

Леха тоже вроде выводы сделал, особенно после разговора с Петровым. Замкнулся. Стал следить за языком: боец не раз видел, как потомок открывал было рот что-то брякнуть, но передумывал мигом и рот опять закрывал. Не дурак, значит. И в плену себя вел достойно, и в побеге молодцом, а уж разобрался с заковыристым мотоциклом, выручив всю группу, совсем как герой. Хорошо, что Семенов его не убил. Перед собой-то оправдывался, что приказ исполняет, но и не будь приказа, все равно бы не убил. И это – хорошо. Плохо то, что по ночам мерзнуть приходится. И дальше будет хуже. Можно, конечно, проситься на ночлег в деревнях, но это дело рискованное – прикатят фрицы на мотоциклетке, возьмут теплыми, сонными. Можно устраиваться в копнах сена, благо сенокос прошел, и сено теперь было. Но опять же – у немцев лошадей много, насмотрелся. И берут они сено, где хотят, опять же нарваться легко, в лесу спокойнее намного. Но для леса нужны шинелки или другая теплая одежка.

Немцы, к удивлению Семенова, все, как на грех, были без шинелей, так что у них разжиться не получалось. Когда увидел давеча мертвых товарищей на телеге, мелькнула поганенькая юркая мыслишка, что наконец-то шинелки и попались, ан даже на первый взгляд стало ясно – нет. Не будет поживы. Раненых положили в спешке прямо на голые доски, не прикрыли ничем, так что единственное, что на секунду привлекло внимание, – так это странноватый старомодный латунный знак на рваной гимнастерке того, что лежал ближе к лошадке. И надпись была на этом знаке непривычная (а Семенов, после того как его научили грамоте, жадно читал все, что на глаза попадалось) и гласила: «Честному воину Карельского фронта»[84]. Видать, редкостью были на Карельском фронте честные воины, раз их такими знаками награждали. В возрасте был этот мужик, двое других умерших раненых его моложе, да вот только обмундирование на всех троих было залито кровищей и порвано, словно их собаки трепали стаей. И на троих было три ботинка, к тому же тот волосатый, на ком была пара, ухитрился еще при жизни так башмаки расшлепать, что они уже каши просили, отвалив подметки, неаккуратный был человек. И ремней у покойников не было, и карманы пустые, и никаких сумок. В общем, нечем с них поживиться, кроме дранины, которой только пол мыть, а чинить – ниток не напасешься. Хорошо еще, полуживая лошадка имелась.

Семенов немного пришел в себя. Спросил старательно облизывающего трофейную ложку, словно на ней поджарка мясная прилипла, Жанаева:

– Харчи все кончились?

Бурят кивнул. Но спрашивать ничего не стал, с пониманием человек. А городской шебутной Середа не утерпел:

– Вид у тебя, словно ты черта увидел. Не нашел деревню поблизости?

И тут же сконфузился. Потому что понял – одной фразой сморозил сразу несколько глупостей.

– Что ее искать, иди себе по дороге – так и упрешься.

– Поговорить не получилось?

– Почему не получилось? Очень хорошо поговорил. Старичок такой вежеватый попался, на телеге ехал. Лошадку нашу ему сторговал, по рукам ударили; много не даст, зараза, но сыты будем и кожушком разживемся. Я ему не сказал, что нас несколько, сказал, что один я.

– Умно, – поощрил внимательно слушающий бурят.

– А то, – без улыбки ответил Семенов.

Помолчали, причем боец заметил, что любопытство ест поедом всех его товарищей, но вопросы задавать не спешат, ждут, когда сам разродится. А он сам не знал, как внятно рассказать о том, что произошло, сам еще в себе не разобрался.



Сначала-то все шло прекрасно: следы попутал на всякий случай, от детишек, которые в лесу грибы собирали, благоразумно уклонился, решив, что с мелочью этой, тем более девчонками, кашу не сваришь. Напугаются только, дурехи, незнакомого человека, не ровен час, визг поднимут. Пропустил, сидя у дороги, бабу, лицом ему не глянувшуюся, потом еще какого-то мужика в кепке и пиджаке, а вот к старичку благообразному вышел, оставив винтовку неподалеку, чтобы не пугать зря. Дедок оказался тороватым, спорили долго, торговались от души, словно с цыганами на ярмарке, потом ударили по рукам, объяснил старичок, как его дом найти, растолковал, как незаметно с задворок подобраться, чтобы соседям на глаза лишний раз не попадаться; договорились, что придет Семенов ночью, а дедок будет лучинку палить у окошка и дверь оставит незапертой. Даже табачком-самосадом угостил, опять же сала пообещал, помимо картохи и хлебца. В общем, удачной получилась встреча, результативной, как говаривал покойный Уланов. Дальше Семенов опять же на всякий случай не пошел прямо к лагерю с товарищами, а добрался кружным путем, приговаривая про себя, что бешеной собаке семь верст не крюк. И уже будучи неподалеку от лесного привала – нарвался. Знал бы – седьмой дорогой обошел, но задним-то умом все крепки…

– Нашел я, когда обратно возвращался, откуда эта телега взялась. Ну с покойниками-то, – мрачно сказал Семенов.

– Медсанбат, что ли? – уточнил Середа.

– Нет. Медсанбат – это ж, считай, как больница уже. А тут под парой елок лапник накидан слоем и ветки на елках обрублены сажени на две вверх. Да и раненых там было полтора десятка всего. Не медсанбат.

– Это что, получается, нам о полутора десятках раненых заботиться надо? – испугался Середа.

– Чего о них заботиться, они как те, что на телеге. Только померли раньше и все сразу. И не сами, не от жажды или голода, – внятно разъяснил боец.

– Не пойму что-то, мы ж по дороге видели таких чертову прорву? При нас же добивали. Ты и сам видал. А на тебе лица нет, – осторожно вступился в разговор и Леха.

Горожане, что уж тут, все им, торопыгам, суетиться… А Семенову и хотелось рассказать, и слов было подходящих не найти, и выглядеть неумехой бестолковым не было желания. Сейчас ругал себя, что унюхал все тот же запах гнусный и, подумывая о вожделенных шинелках, свернул в сторону. Вонь, конечно, неприятная вещь. Но погибшим бойцам шинели, ремни и ботинки уже не нужны, и хоронят даже без них: толковал, помнится, старшина Карнач, что по приказу положено эти вещи снимать перед погребением, а от вони легко избавиться, если дурнопахнущую вещь закопать в землю на день-два, земля любой запах в себя возьмет.

Вот что сразу удивило бойца – что первый же попавшийся ему мертвец, молоденький светловолосый парнишка со стрижкой под ноль, был совершенно голым, даже подштанников на нем не было. Только бинты да кровища. Вроде как немцы не раздевали так убитых, не видал такого, а тут вон как. Покружившись на месте, где во время боев явно был пункт сбора раненых, понял, что зря зашел – все, кто тут валялся на подстилках из пожухлого елового лапника, были обобраны до нитки, валялись голяком. Что тут произошло, никакой загадки не представляло, благо остались хорошо видные следы и от гусениц, наверное, танковых, потому как тяжело вдавило отпечатки в землю, да гильзы уже знакомые – длинненькие от немецких винтовок и коротышечные – от автоматов, очень внятно рассказали, что тут случилось.

– Знаешь… если что-то такое произошло гадкое – так скажи, не надо в себе держать. Лучше сразу станет, – заметил потомок.

– Ну как скажешь… Мне так и не понятно – зачем было им девчонке-медсестричке палку загонять в женскую мякотку? Они же мужчины, солдаты, крестьяне-рабочие. Такие же вроде люди по виду. А она девчушка совсем. Они ж ее так сказнили, что она перед смертью от боли землю грызла. Почему? Зачем? Не могу понять… – глухо ответил Семенов, и остальные тоже заткнулись. Даже потомок.





Менеджер Леха




Вообще последнее время он что-то слишком уж часто поражался увиденным, не сказать сильнее. Так и было отчего. Старая, никому уже не нужная история, чисто вымороченная, бумажно-киношная, без вкуса, цвета и запаха, прочно обосновавшаяся во всяких сериалах, где целлулоидные актеры играли довольно бестолково целлулоидные ходульные ситуации, зачем-то напялив на себя странно сидевшие на них гимнастерки. Фальшивая даже на неискушенный взгляд, эта военная чушь Лехе никак не нравилась, он всегда телевизор переключал, увидев волосатых красноармейцев и красноармеек, больше похожих на обычных хипстеров, у которых вдруг крыша съехала или мода поменялась. Ну разве только когда у актрисок были хорошие ножки – все красноармейки в фильмах носили оченно рискованные мини-юбки.

Вживую все было совершенно не так, и поневоле брало за душу железными крючковатыми когтями. Ледяными до озноба.

– Может, сходить ее закопать все-таки? – не очень напористо спросил после долгого молчания Середа.

– Ей уже все равно, да и лапником я ее прикрыл, – отозвался Семенов.

– Воевать надо, – заметил бурят, сделавший какие-то свои выводы из услышанного.

– Да. Потому харчи нужны, – кивнул дояр. И посмотрел внимательно на потомка.

Тот в этот момент как-то слишком живо представил, что и он мог так вот лежать, покалеченный, а потом пришли и, шутя и смеясь, прибили его к земле штыком, и, пока он умирал, на его глазах насиловали симпатичную, душевную и заботливую к раненым медсестричку, не давая умереть спокойно, мучая его кроме боли еще и бессилием спасти ее. Супчик в желудке как-то странно зашевелился, вроде как собираясь долой. Леха сглотнул слюну, борясь с тошнотой, спросил:

– Похоронить мы их не можем, но мы могли бы туда сходить, поискали бы бумаги, откуда убитые, потом сообщили бы… – Под взглядами товарищей речь усохла и кончилась.

– Там документов не было. И бумаг вообще. Никаких, считай. Нагажено, правда было, но там какая-то немецкая газета. Нужна тебе пользованная немецкая подтирка? – хмуро спросил дояр. Менеджер пожал плечами.

– Кому какая надобность была все бумажки собирать? Мы же когда шли в колонне, мертвецов валялось до дури, и рядом с каждым – бумажонки из карманов. Немцы ума лишились? Они ж не китайцы, те вроде все бумаги подбирают.

– Не немцы, – уверенно сказал бурят. Потом, явно работая на публику, достал свои курительные принадлежности, многозначительно показал Лехе квадратик бумажки и ловко свернул цигарку. Закурил, держа ее в кулаке, чтоб огонек не был виден, пыхнул дымком.

– Если не немцы – то тогда кто? – не понял менеджер.

– Местные селяне, богоносцы и хранители, – иронично отозвался артиллерист.

– Да ты гонишь! – удивился Леха.

– Тебе ж Жанаев наглядно показал. Без бумажки не покуришь, а козью ножку из чего-то сворачивать надо. Газет-то в деревню нынче никто не потащит. Деревенские – они жадные и рачительные. Нашел кто-то тутошний место побоища и сгреб себе всякое. В хозяйстве все пригодится.

– И бумажки?

– И бумажки, – кивнул Середа уверенно. – Помянутый хитрый селянин соскучился явно по куреву. И что-то не нравится мне это.

– Мне тоже, – признался нехотя Семенов.

– А я думал, ты своих защищать будешь, – удивился артиллерист.

– Да какие они мне свои… – пожал плечами колхозник.

– Ну ты ж тоже из сельской местности, – подначил Середа.

Бурят внимательно поглядел на говорившего. А Леха понял, что на нервах не только он, его бойкий сосед чувствует себя так же погано, вот его и разбирает словесный понос.

– Это у вас, городских, все на блюдечке с голубой каемочкой, булки на деревьях растут, – ввернул в отповедь слышанное как-то Семенов.

– А у вас? – подначил его Середа.

– А у нас – шиш. Из деревни все только драть горазды. И раньше не шибко богато было, а сейчас и тем более: хрен ты где мануфактуру найдешь. А военное – что одежка, что обужа – все крепкое, качественное, надолго хватит. А потом можно перелицевать. Перешил – и носи снова. Это только перед войной стало жить хорошо, а до того-то – всякое бывало. Я вот – голодал. Ты ж небось не жрал такие лакомства, как вареный корень лопуха или там щи из крапивы, а?

– Не, мы лебеду ели, – усмехнулся Середа.

Дояр только махнул рукой: напоминал ему этот языкатый парень покойного Петрова, только этот был добродушный и не бесил.

– Нам надо еды на первые два-три дня. Потому как нашумели мы тут, надо подале убежать. Жрать готовить будет просто некогда. Надо, значит, не меньше фунта хлеба на человека в сутки. Это на нас четверых – два больших деревенских каравая. Муки бы неплохо и крупы. Их готовить можно быстро. Считай, на ходу. Крупу водой залил, идешь себе, а она в котелке разбухает, через час недолго поварил – и кушай кашу. Кроме крупы можно и муку взять, из нее болтушку с салом варить. Сало, кстати, тоже очень бы пригодилось. Сперва в котелке муку слегка обжарить, затем залить водой или молоком и варить на малом огне четверть часа, добавив сало на посредине. Пальчики оближешь.

– Кончай тут ресторанные речи, и так слюни потекли, кулинар ты столичный, – осек Семенова артиллерист.

– Просто мука – дело на все руки. Нам вон старшина Карнач показывал, как лепешки на саперной лопатке жарить. Говорил, что и блины можно так печь.

– Риск слишком большой. А я продолжаю настаивать, что менять лошадь на другую еду – глупо, тем более имея в составе отряда бурят-монгола, умеющего готовить конину. Дурь получается: это как найти ящик водки, продать, а деньги пропить, – твердо сказал Середа.

– Чтобы из этой лошадки мяса наготовить – надо неделю потратить на лежку в чаще, коптильню и работу. Да и потом жевать то мясо – не пережевать. Ты конину ел?

– Ел я конину, вполне себе вкусное мясо, на мой взгляд, баранина уступает в разы. Жестковатое, да, – кивнул головой артиллерист.

– Где и когда? – заинтересовался Жанаев.

– Здесь. Недавно. Когда нашу батарею ополовинили, побили пушки и тягло, кроме конины и жрать было нечего, – точно ответил Середа.

Бурят кивнул.

– Варить конину долго, вялить – и подавно. Коняшка немолодая, жизнью траченная, жевать ее мясо – занятие на любителя, – уперся дояр.

– Ну хорошо, Семенов, раз ты тертый деревенский, крапиву-лебеду ел, может, все же не пойдешь в деревню? Корешков нароем. А крапивы я тут недалеко видал цельную плантацию.

– Да некогда нам этим заниматься. Корень лопуха и корень камыша лучше варить. Брюхо лучше принимает. И долго варить, это не каша. Да и крапива хороша только когда молодая. А тут она уже заматерелая. В твой рост будет. Из такой крапивы уже мешки плести можно. Кстати говоря, то же касается и конины. Мясо старой лошади о-о-очень такое, знаешь, сложно жующееся, – хмуро, но терпеливо ответил дояр.

Середа вздохнул. Видно было, что он не переубедился.

– Гробить коняшку ради ста кил мяса, которое еще хрен сохранишь – дни еще теплые, – жалько. Вот барана или козла если выменять – да, прямой расчет. А коняшку – жалко. Лучше уж шмат сала, мешок муки и крупы. Вопрос в соли. Жрать конину без соли – то еще удовольствие. Сохранить без соли – тоже. А соли у нас нетути.

– У нас есть трофейная соль от немцев, вроде как немецкий паек – двадцать пять грамм соли на солдата. На скотину точно не хватит, пакетиков соли было три штуки, – заметил к слову Леха.

– Итого – заготовленная конина пропадет. И еще – прибить и разделать скотину – это весь день точно уйдет. Все будут по уши в крови, а мыло у нас есть? – кивнул колхозник.

Середа поморщился.

– Тут товарищи говорили, что жрать захочешь – и подметку прожуешь, – ответил он.

– Только вот нам надо сразу запастись алоэ и маслом для лечебных клизм, после того как та конина картечью выходить будет. Читал я такое, было дело, что у азиатов-китайцев вроде такая казнь была, когда осужденного кормили только мясом, и у него мясо вызывало такой запор, что палкой не пробьешь. И дох такой преступник от кишечной непроходимости в китайских муках, – заметил Леха. Ему не улыбалось жевать непонятно какую конину.

– Нелепость какая! Ну сколько тебе еды дадут? Пуда два, больше-то не унесешь! Два пуда это – тридцать два кило, а лошадь весит больше двухсот всяко, выгодный обмен-обман, да! Плюс хвост. И от мертвого осла уши впридачу. Кулацкие настроения какие-то, – заворчал артиллерист. Как и положено украинцу, он очень туго поддавался на переубеждения в споре.

– А нам выбор невелик. Так ить деревня-то на еде всегда сидела, она и условия ставила. Менять-покупать – это все в пользу деревни. Тем более время поджимает не деревню, а нас. Над ними-то не каплет, а вот над нами… Оно, конечно, мы можем явиться с пулеметом наперевес и реквизировать, что на глаза попадется. Хотя деревня – она тоже гадости делать умеет. Можем и не уйти, зароют на огородах в виде компоста, – терпеливо пояснил Семенов, чем удивил Леху.

Середа выразил мимикой, жестами и прочими телодвижениями категорическое несогласие и потом предложил пойти всем вместе. Но осторожный дояр и здесь не уступил:

– Мне одному сподручнее. А если что пойдет наперекосяк? Я-то ночью в лесу не потеряюсь, а как вас потом искать? Нет уж, сидите тут, отсыпайтесь. А я сейчас тронусь потихоньку, мне еще у деревни надо будет посидеть, пооглядываться. Мало ли.

– Винтовку с собой не бери, лучше вон у Лехи пистолетик возьми, по ночному времени и в избе удобнее будет. И еще пусть на толокно меняют, и шмат сала, на край – бутыль с льняным маслом. Яйца тоже вполне в обмен, вареные, они долгонько хранятся, если на жаре не держать. Или меду еще можно бы, – стал подавать дельные советы артиллерист, убедившись, что не видать ему конины как своих ушей, а не менее упрямый Семенов все же пойдет в деревню.

– Масло-то нам зачем? – удивился менеджер.

– Пожарить чего. Вкусно будет, – на манер Жанаева ответил артиллерист, похоже и сам задумавшийся, зачем им масло.

– Кого жарить-то? Нам вон только один еж попался! – занудел Леха.

– Видчепись![85] Да хоть что пожарить! Хоть пиявок!

– Ну это ты дал!

– Польский национальный деликатес – пиявки на гусиной крови, между прочим. И чехи такое жрали.

– И как готовить?

– Это когда у гуся ощипывается грудка, на нее садятся пиявки, а когда наберут крови – снимаются и жарятся на масле, и получается королевский деликатес! – гордо заявил Середа.

– Ну если нам гусь подвернется, мы и без пиявок обойдемся! – засмеялся тихонько Семенов.

– Одно другому не помеха, – торжествующе заметил гордый своей маленькой победой Середа.

Леха ничего не возразил, вспомнив, что вообще-то насекомых в его время тоже за деликатес почитали. Всяких там кузнечиков, сверчков и тараканов. Ничем пиявки не хуже. И, к слову, сейчас он бы и кузнечиков, жаренных на масле, поел бы с удовольствием, негусто было с едой последнее время.

Дояр тем временем быстро собрался. Перед тем как уходить, точно и старательно рассказал, где эта деревня, где дом деда, посоветовал не суетиться – если все будет отлично, он вернется с харчами к полудню, чтобы не следить по росной траве.

– А если не вернешься? – сухо спросил Середа.

– Если не вернусь… Тогда идите дальше без меня, – так же сухо ответил Семенов. Встал, пожал руки, отдал винтовку Лехе, себе взял теплый, нагревшийся в кармане летчицких галифе блестящий пистолетик, сидор, благоразумно опустошенный Жанаевым, пару немецких торб, противогазную сумку, и почти неслышно повел отдохнувшую лошадку по лесу.

Оставшиеся проводили его взглядами, и потомок с винтовкой сел в караул. Отсидел свое время, заменил его Середа с пистолем, а Леха отправился с удовольствием в палатку, где все же было гораздо теплее, чем на открытом воздухе, прижался спиной к спине свернувшегося в клубок бурята и уснул, как провалился. Спал он тревожным рваным сном, где все кто-то спорил на какие-то темы, особенно почему-то на тему съедобности коня в памятнике Юрию Долгорукому, причем кто-то вроде похожий на гендира, одновременно при этом являясь погибшим Петровым, заявлял, что бронзового коня жрать можно, только вставив стальные зубы, иначе жестко будет, но Жанаев, глянув опытным взглядом, сразу понял, лошадка – не жилец и, не медля ни секунды, выхватил из-за голенища нож и перерезал горло ничего не успевшему понять животному, а затем жадно припал к алому фонтану бьющей из артерии крови, по закону степей не давая упасть на землю ни одной капле. Это поведение категорически не понравилось Лехе, тем более что устроил это все бурят не где-нибудь в затишке, а прямо посреди концертного зала, почему-то находившегося в торговом зале гипермаркета, сплошняком заставленного стойками с товаром. Одинокая фигурка, очень знакомая по силуэту, мыкалась среди всего этого великолепия, таща тяжело нагруженную тележку. Леха кинулся помочь, но тут же устыдился, потому как оказалось, что он, во-первых, совершенно голый, а во-вторых, несмотря на то что бежал изо всех сил, расстояние между ними не сократилось ни на сантиметр. Тяжело дыша, менеджер наблюдал, как Семенов в гипермаркете медленно бредет между полок и закидывает в тележку упаковку страусиных яиц, сухой маринад, пачку конских презервативов для изготовления бурдюков, соль-сахар-спички, молодую парную конину, мед шмелиный, шоколад с первитином, долго стоит у полки с маслами, но вместо льняного берет конопляное. На кассе его терпеливо ждут немцы. Видны характерные каски. Потомок отчетливо понял, что ему надо вручить дояру кредитную карту сети магазинов «О’кей», иначе тому не удастся прорваться мимо немцев-кассиров, но карты нигде не было. Потомок плюнул на то, что голый, рванулся вслед уходящему колхознику… и проснулся.

Это безобразие Лехе приснилось под утро. Осталось только унять колотившееся сердце и отдышаться.

Азиат все так же сидел, словно с места не уходил. Кивнул Лехе, вылезающему из палатки. Вскоре вылез и Середа. Попили водички, потом поделили горстку сухарных крошек, что тщательно наскребли по сумкам. Аккуратно собрали палатку, разложили все для того, чтобы с приходом Семенова можно было быстро сняться с насиженного места.

Время тянулось, словно удав по цементу. Вроде все дела переделали, но колхозник еще не вернулся, и потому неугомонный Середа принялся обучать Леху обращению с винтовкой, приговаривая, что нечего тут нос задирать, даже и летные писаря должны с винтовкой уметь обращаться, не зазорно это.

– Винтовка – она как девушка, понимает ласку и деликатное обращение! Но и уверенность тут нужна, возьмешься за нее неправильно, некрепко – отоварит всерьез, – толковал Середа тоном опытного пикапера, знающего все о девушках… и винтовках.

– Ногу, что ли, себе прострелишь? – хмыкнул недоверчиво Леха, внимательно осматривая удобно лежащий у него на ладонях карабин.

– Можешь и ногу, если сдуру. Но я имел в виду отдачу. Мне понравилось, как в первый-то раз стреляли. У половины расчета синячищи были. Если чоловик не общался с «мосей» – синяк почти гарантирован. Ты меня спросишь – почему? А я тебе отвечу, потому как приклад надо в плечо плотно вжимать, иначе стукнет прикладом «мося» от души. А уж если досталась «девочка», у которой нагель осел и от того она «дерется» – так просто песня о грустном получится. Винтовку, как девушку, взять надо умеючи и спуск давить ласкаючи. Иначе «мося» мало что продинамит – хрен попадешь, так и еще отоварит нехило, – пел соловьем артиллерист.

– Болташь многа, покажь лучше, – посоветовал Жанаев, который остался без винтовки и потому чувствовал себя не очень комфортно.

Пулемет стоял рядом, но на него красноармеец поглядывал не без робости – незнакомая сложная штуковина нагоняла на него неуверенность. И прицел не пойми какой, и вообще непонятно все. Еще бурята грызло то, что вчера как-то не успел, не сказал, что нельзя Семенову одному идти, надо было вдвоем двигать. В лесу Жанаев не очень был своим, но все же не степняк какой, разобрался бы, что куда – в Бурятии леса есть, и много, доводилось ходить, хотя из общения с окружающими знал бурят, что его родину почему-то почти все представляют если и не пустыней, то уж всяко безлесной плоской степью. Теперь его мучило, что ушел товарищ в одиночку. Нехорошо вышло. Больно уж уверенно Семенов приказал – смутился бурят. Надо, надо было возразить – и еду донести вдвоем проще и легче, и прикрыл бы, если что. Вот, например, если подвернет Семенов ногу – никто и не поможет. А когда тянешь груз большой, ногу подвернуть – плевое дело. Потому бурят сидел хмурый и неразговорчивый, на себя злился, что промолчал вчера.

Середа поглядел на советчика взглядом, которым, бывало, оглядывал нерасторопных и непонятливых подчиненных командир батареи, но Жанаев не смутился. Зря взгляд пропал. Потому, провозившись из принципа с поучениями еще пару минут, артиллерист и впрямь стал дрессировать летчицкого писаря в прикладывании. Прицеливании и опять прикладывании. Несмотря на то что Леха в скором времени взмок, время все равно тянулось медленно-медленно. А Семенов все не возвращался, хотя солнышко поднялось высоко. Извелись от ожидания все трое, но старались не показывать друг другу, что волнуются.

Первым не выдержал все-таки Леха.

– Мне кажется или уже полдень? – спросил он.

– Насколько я могу судить по своим часам, оставшимся у рыжего ганса в кармане, сейчас уже за полдень. Солнце вниз пошло. Что скажешь, дитя природы? – повернулся Середа к азиату. Тот не обратил внимания на подначку, пробурчал:

– Прошел полдень.

– Нравишься ты мне, товарищ, прямо Финдлей какой-то! – опять порадовал Жанаева непонятным неугомонный артиллерист.

– Какое еще финлэйд? – почему-то разозлился бурят.

Середа понял, что перегнул палку, перестарался от нервности и волнения, от тягостного ожидания. Зря товарища прищемил, тот ведь тоже из мяса, как оказалось, значит – тоже на нервах весь.

– Человек такой, шотландский, боролся с английским империализмом, очень немногословный. Про него еще народный поэт товарищ Роберт Бернс написал стихи.

– Книжки читал? – не то поощрительно, не то осуждающе спросил азиат.

– А то ж! У нас хорошая была библиотека, много чего интересного. Книга – она источник знаний, – не без пафоса сказал артиллерист.

– Про Финдлея-то этого, что там было? – спросил в свою очередь утомившийся от ружейных приемов Леха.

– Ну если охота, то вот, помню, в переводе Маршака. Охота послушать? – осведомился покрасневший Середа.

– Давай. Только тихонько.

Артиллерист откашлялся в кулак и тихонько продекламировал:

– Кто там стучится в поздний час?

«Конечно, я – Финдлей!»

– Ступай домой. Все спят у нас!

«Не все!» – сказал Финдлей…





И дальше, в таком же лапидарном стиле, припершийся гость уламывал хозяина – или хозяйку? – на посиделки всенощные. И уломал, черт языкастый!

Помолчали. У Лехи вертелся на языке вопрос: «А чем это шотландец неразговорчивый в этом стихе с британцами боролся?» – но он благоразумно решил не накалять ситуацию. Азиат тоже вроде как удовлетворился сказанным. Когда молчание стало тягостным, Леха не выдержал и сказал:

– Что делать будем? Раз Семенов так задержался – у него явно проблемы.

– Идти нада, – отозвался бурят, начав демонстративно собирать вещи.

– Куда?

– На муда, – неприязненно заявил Жанаев и добавил: – Выручать нада.

– Вообще-то он говорил, чтобы мы шли дальше без него, – нейтрально напомнил Середа и выжидательно посмотрел на товарищей.

– Мало ли что он говорил, – огрызнулся Леха.

Честно говоря, двигаться куда-либо с безопасной полянки было страшно. Но идти дальше без ставшего привычным и находившим всегда выход из положения дояра было еще страшнее. С ним как-то спокойнее было. Увереннее. Как за танком.

Собрались быстро, благо вещей не воз. Присели подумать.

– Ты тут сиди, – сказал Жанаев артиллеристу.

– С чего бы вот? – удивился тот.

– В общем, правильно, а то если Семенов запаздывает, придет сюда – а тут никого. Ты у нас связным будешь, – поддержал бурята Леха.

– Во счастье привалило! А если и вы пропадете с концами? Мне тут до зимы сидеть?

– Мы не пропадем. Уж разок-то стрельнем, услышишь.

– Или по вам стрельнут, – не сдавался артиллерист.

– Мы тихом ходом. Без шумов, – успокоил его бурят.

Леха промолчал, вспомнив совсем не к месту кучу американских ужастиков, где после того, как разделялась группа идиотов, так сразу хоррор[86] и начинался.

– Не волноваивайся. Мы тихом.

– Ну да, конечно…

– А ты что предлагаешь? Просто свалить отсюда? Без Семенова, без жратвы? И далеко уйдем? – морщась от ощущения того, что любое решение будет гадостным, осведомился кислым тоном потомок.

– А давай ты тут посидишь, а я вместе с нашим молчаливым другом мухой сгоняю? Ты ж тоже городской? Толку-то от тебя… А у меня – глазомер. Я ж наводчик, мне это по должности положено, – воодушевился Середа. Леха за секунду представил, что он тут останется один-одинешенек, эта парочка тоже исчезнет, и что дальше делать? Совсем тошно стало.

– Нет. Рука твоя ранена, – отрезал бурят, ткнув пальцем в бинты на кисти артиллериста.

– И что с того? Мы не клоуны, на руках идти не будем, – парировал Середа.

– Если тащить придется Семенова с харчами – толку от тебя меньше, – нашел достойную лазейку потомок.

Крыть было нечем, потому наводчик зло плюнул в сторону и кивнул, соглашаясь через силу. Бурят накинул на себя плащ-палатку, Леха сделал то же. Винтовку без всяких яких взял Жанаев. Потомок решил было идти налегке, но пулемет ему вручили и вкратце показали, как стрелять.

– Если нарветесь на кого, так хоть от живота пали, а все-таки моральное воздействие окажет, – пояснил артиллерист.

Бурят кивнул. Посмотрел на небо, на поскучневшего Середу, буркнул: «Баартай!»[87] – и, не оглядываясь, нырнул в лес. Леха, пытаясь поудобнее перехватить громоздкую тяжеленную железяку, поспешил следом. Железяка никак не хотела устроиться как должно, и на борьбу с ее переноской Леха тратил слишком много сил. Наконец кое-как приспособился и уже кроме спины шедшего впереди приятеля смог и по сторонам поглядывать, дивясь тому, что низкорослый и жилистый Семенов тащил пулемет с легкостью, еще и не выматываясь. Когда Леха был готов уже кинуть отмотавшее все руки и намявшее оба плеча оружие на землю, бурят предупреждающе зашипел, присев на корточки. Потомок сделал то же самое. Перевел дух. Впереди через кустарник на опушке леса просвечивало открытое пространство. Тут Жанаев если и не полз, то пробирался пригнувшись, сторожко. Оказалось – дорога. Посидели, послушали. Вдалеке, приближаясь, тарахтел мотоцикл. Подождали, пока проедет мимо, опять глянули на до тошноты знакомую чужую каску и униформу, поглотали немного пыль, поднятую мотоциклистом, и перемахнули на ту сторону. Опять пришлось переть куда-то по лесу, и Леха со страхом обнаружил, что не помнит дорогу обратно и если сын степей, или как его там, потеряется или заблудится – черта лысого они найдут лагерь с Середой. Поневоле стал жаться ближе к Жанаеву, но, когда наступил ему на ногу, тот зашипел весьма сердито и изобразил мимикой бурное негодование. Некоторое время Леха держал дистанцию, но потом, к стыду своему, обнаружил, что опять жмется к товарищу, как котенок к кошке. Пулемет доставлял чем дальше, тем больше беспокойства, а легкомысленно сунутый в карман запасной магазин будто оброс колючими острыми углами и точно натер кожу.

– Фух, пришлы, – тихо сказал бурят и опять не то пополз, не то пошел пригнувшись.

Потомок последовал его примеру, радуясь, что закончились хождения. Но рано радовался – таким нелепым образом пришлось пробираться долго. Успел трижды вспотеть, пока наконец новодельный косоглазый Сусанин залег и жестом показал Лехе место рядом с собой. Не спеша протянул руку, словно разрубив пространство перед собой пополам, потом провел в свою сторону и ткнул пальцем себе в грудь, провел от себя в сторону Лехи и ткнул пальцем в потомка.

– Смотреть!

И сам стал наблюдать со вниманием. Менеджер попытался привстать в кустах этих, но спутник погрозил ему кулаком. Пришлось приноравливаться.

Место было удобное для наблюдения – окраина поля. Небольшой холмик, на котором они лежали, позволял разглядеть часть довольно большой деревушки, задворки ее. Но ничего интересного на глаза не попадалось, Семенова точно видно не было, да и немцев с их техникой тоже не было в деревне. Собаки лаяли, да кто-то кричал нечеловечески, потом Леха заметил несколько здоровенных серо-белых птиц с длинными шеями, понял, что гуси.

Селяне занимались своими делами, на таком расстоянии большей частью не вполне понятными для горожанина, впрочем, неподвижно лежавший рядом бурят вроде бы тоже ничего особенного не заметил. Во всяком случае, через продолжительное время он опять пошипел, пхнул в плечо и показал, что надо ползком убираться. Леха не без гордости отполз метров двадцать, делая все так, как учили, и на этот раз ползший сзади Жанаев не лупил по заднице больно и не ругался.

– Что? – спросил Леха спутника, когда тот поднялся на ноги.

– Там смотреть, – махнул рукой бурят и они опять осторожно пробирались по леску.

Теперь лежка оказалась подальше от деревни, зато, можно сказать, у парадного въезда. Озабоченный Жанаев опять разделил секторы наблюдения. Некоторое время наблюдали. Потом поманил пальцем менеджера и спросил на ухо:

– Что на тряпка? Лозунг?

– Где? – так же тихо отозвался потомок.

Усмехнувшийся печально азиат ткнул пальцем. Присмотревшись, Леха обнаружил, что над въездом в село на двух не то столбах, не то толстых жердях висит рекламный транспарант-растяжка из какого-то желтоватого материала. Вот надпись видно было плохо – натянуто нетуго, халтурно. Впрочем, Леху этим было не удивить, он знал минимум шесть случаев, когда рекламные вещуги вешали вообще вверх ногами, так что плохая натяжка – это нормально. Эти гастарбайтеры…

Тут Леха задумался, потому как странно было бы в деревне что-то рекламировать. Да и время нынче другое. Пригляделся до боли в глазах, толком опять не понял. Надпись была сделана каким-то убоищным корявым шрифтом, совершенно дикого дизайна. Потом дошло, что написано, скорее всего, рукописно, так что дизайн тут тот еще, сугубо для сельской местности. Что написано – было совершенно непонятно. В первую очередь еще и потому, что не могло такого быть. Первая буква была четко «Х». Третью тоже было видно ясно – и это была явно «Й». На второй букве получалась складка, но смысл от этого был странен. Дальше можно было прочесть «жив…». Тоже слово не полное и почему-то напомнило многочисленные надписи на стенах: «Цой жив». Но первое слово точно не с «Ц» начиналось. Леха перевел взгляд, чтобы заслезившиеся глаза немножко отдохнули от напряжения. Уперся взглядом в травинки перед лицом.

– Что написана? – нетерпеливо спросил Жанаев.

Потомок опять стал вглядываться в кусок ткани. Третье слово неожиданно легко прочиталось – и потому удивило еще больше. «Батька» в понимании Лехи ясно был кто. Естественно, Лукашенко. Только непонятно опять же, при чем тут Лукашенко? Он же еще не родился… Заканчивался слоган, как и полагается по законам маркетинга, восклицательным знаком, нарисованным четко и однозначно. Последние три буквы явно были «….лер!» Что за «лер» – в голову никак не приходило. Потомок только виновато пожал плечами. Вроде и по-русски написано, а не разобрать.

Тут Жанаев напрягся и зашипел, показывая пальцем опять в направлении растяжки. Леха тоже увидел пару не то молодых парней, не то мужиков – один из них был босой, но оба в кепках. Парочка лениво продефилировала по окраине деревушки и скрылась между сараев. И собственно фигня была эта парочка, только вот у обоих этих гопарей на плечах висели винтовки. И это сильно меняло впечатление – и о них самих, и о деревне.

Наблюдатели переглянулись и, не сговариваясь, постарались отползти подальше. Леха встал на ноги, опять же после бурята, и, так же пригнувшись, пошел за ним следом. Чертов пулемет совсем руки отмотал.

Через дорогу перемахнули в обратном направлении, по тихому приказу бурята немного полежали за кустами: как понял менеджер – на случай, если кто следом увязался, мало ли кто видел их, могли ведь заметить и глазастые мальчишки, и селяне, черт их знает, это ведь их земля.

Следом за ними никто не крался и дорогу не стал перебегать. Теперь Жанаев пошел так быстро, что Леха запыхался, поспевая за ним. К счастью, опасения оказались надуманными – вышли как должно, на ту самую полянку, где оставили Середу. Леха удивленно завертел головой, потому как ни вещей, ни артиллериста не оказалось на месте. Бурят тоже удивился, но ненадолго, потому как довольный собой Середа гордо вылез из своего укрытия, когда убедился, что свои вернулись. Впрочем, физиономия у него быстро вытянулась, когда бурят кратко изложил результат разведки.

– Судьба играет человеком, а человек играет на трубе, – печально сказал артиллерист.

Потомок с некоторым удивлением отметил, что Середа явно сделал какие-то нехорошие выводы, как и озабоченно выглядевший бурят. Сам Леха пока не понял, что так опечалило обоих его компаньонов. Спрашивать не стал, решив, что сами выговорятся.

Почему два гопника с винтовками так озадачили уже обстрелянных солдат, Леха тоже не понял. Да еще и этот говор волнующегося бурята, в котором легко разбиралось только «Семенов»… В общем, потомок понимал, что надо идти в деревню, брать на кукан босоногих кепошников, найти товарища и разобраться с харчами. Задача, в общем, не слишком сложная, тем более что после своего анабасиса менеджер уже был уверен: свинтить двух этих охламонов в деревне будет куда проще, чем одного пожилого немецкого техника. Опять же пулемет по всем играм (ну почти по всем) был мощной вундервафлей.

– Там лозунг, читать, – пояснял Середе бурят, потом подергал за рукав Леху, кивнул: помогай, дескать. Потомок, несколько смутившись, изложил детали головоломки. К его удивлению, артиллерист, словно заправский Шерлок Холмс, тут же воспроизвел всю фразу целиком.

– Ясненько! «Хай живе батька Гитлер!», вот что там написано, – уверенно заявил Середа.

– Однако! А как же осторожный Семенов этого не увидал? – спросил ошарашенный такой рекламной слоганиной Леха.

– Темно, когда шел. Другой стороны вход, – поморщился бурят.

– Видно, милый старичок специально так подстроил, – кивнул, соглашаясь, Середа.

– Ну так чего сидим? Идем в эту гребаную деревню, стреляем этих сволочей с винтарями, они не прячутся, одной очередью снять можно, – раздухарился, вспоминая свои «коллофдьютивские» подвиги Леха.

Спутники переглянулись.

– Совсем дурак! – выразил их общее мнение Жанаев.

– Не, ну а чего? – заершился Леха.

– Ну а того! Старшина, а простых вещей не понимаешь, – отозвался Середа.

– Нас трое, а их – двое!

– Сколько их – неизвестно. Раз с оружием ходят напоказ – при том, что на дороге деревня эта стоит, а рядом совсем проходит и шоссе, хотя и второстепенное, по которому немцы катаются, значит, оружие им немцы носить разрешили. И транспарантик тоже это подтверждает. Видели вы парный патруль. Может, их и впрямь на всю деревню двое, а может, и десяток. Потому как у парного патруля должны быть подсменки. Ну ломанемся мы в деревню, окажется там с десяток таких «кепошных». Они свою деревню как пять пальцев знают. А мы чужие. И ни хрена тебе пулемет не поможет. Не говорю о том, что раз они, вишь, батькой Гитлера держат, то в случае чего – легко пошлют кого шустрого немцев оповестить. Молчу про то, что до шоссе рукой подать, а выстрел – он на несколько километров слышен. Тем более пулеметная очередь.

– Ну мало ли что висит! Сказали повесить – и повесили, – возразил Леха, твердо помнивший кучу рекламных ляпов.

– Семенов не вернулся, – отрезал бурят.

– А может, приняли его хорошо, выпил многовато? Или, может, что ценное сейчас узнает в разговоре? У нас на батарее был один такой фрукт: как куда пошлют, так там и застрянет, языком зацепившись, – предположил артиллерист.

– Не такой он, – без тени сомнения тут же ответил Жанаев.

– Что скажешь, старшина? – спросил Леху артиллерист.

Потомок не понял, почему его так назвали. Взглянул на напрягшегося бурята, сообразил – видно, по петличкам так выходит. Подумал, откашлялся. Начал с очевидного:

– Раз Семенов не мог там запить-загулять, значит, его загребли. Если не хуже.

– Верно, – кивнул поощрительно Середа.

– Мы его должны выручать. Если живой.

– Опять верно.

– Атаковать не можем – сил мало и немцы рядом.

– Не поспоришь.

– Ну так получается, что ни хрена мы сделать не можем, так, что ли? – внезапно разозлился потомок.

– Почему ни хрена? Еще какого хрена! Раз эти громадяни[88] за фрицев решили встать, мы можем вполне продолжить лицедейство. С тягачом-то у нас отлично получилось!

– Угу. И выдадим мы Жанаева за немца, а они и уши развесят. Мундирчик-то у нас один на троих, – остудил артиллерийский полет мысли Леха.

– А я один и схожу, – не захотел отказываться от понравившейся ему мысли Середа.

– Семенов уже один сходил. Хорошо если не прикопали его уже, за лошадку-то.

И Жанаев поддержал потомка, решительно заявив:

– Дурь!

– Не дурь. На немца они не прыгнут! – засомневался артиллерист, которому не хотелось хоронить идею.

– Плохо ты этих селян знаешь. Нет, в одиночку ходить нельзя.

– Точно так, – мрачно согласился с потомком Жанаев.

– Тогда что предлагаешь? – окрысился Середа.

Леха пошмыгал носом. А и действительно – надо что-то делать, а что делать – черт его знает. И эти двое на него смотрят выжидательно. Дьявольщина – а ведь с надеждой смотрят-то. И вообще, после поездки на тягаче изменилось к нему отношение, даже Семенов зауважал, а уж на что парень – кремень. И азиат этот косоглазый тоже по-другому относиться начал, душевнее как-то. Ухаживал, когда Леха в отходняке лежал, прямо как мама. Ну хуже мамы, конечно, но все равно заботливо. Вот ведь попал! Не объяснять же этим двум, что страшно в эту деревню лезть, а без Семенова идти еще страшнее, и помирать неохота, и на рожон лезть – тоже. И что весь боевой опыт – компьютерные игры и всякие телесериалы, которые, в отличие от игр, и смотреть тошно… Так, важно успокоиться, а то вон пальцы дрожат. Или это от проклятущего пулемета? До сих пор не отдышался толком, тяжела железяка. Это не в монитор таращиться. Неожиданно для самого себя менеджер выдал:

– А раз у нас хорошо получилось с одним немецким мундиром – надо раздобыть еще один!

– Разумно, – кивнул Середа, и бурят тоже подмигнул.

– Когда мы туда шли – по шоссе мотоциклист проехал. Бухту телефонного кабеля мы с собой отмотали. Значит, привязываем один конец к дереву, тянем через дорогу, другой конец – к полену покрепче, и как мотоциклист покажется, так мы и натягиваем. Чтоб ему аккурат башкой в провод и воткнуться. Его из седла долой, мы его под белы руки – и в кусты. И на мотоцикле в село. А если что – удрать проще. Не получится удрать на мотоцикле, побежим к Жанаеву, а он нас прикроет беспорядочной стрельбой из трофея. Как затея? – горделиво спросил Леха, в душе ужасаясь такой предложенной им же самим эскападе.

– Первый сорт! – с уважением показал большой палец бурят.

– Только торопиться надо, до темноты должны успеть. Мне в этом лесу натощак еще ночь сидеть совсем не с руки. К слову: а что мы говорить будем, когда в деревню заявимся? – уточнил артиллерист.

– Пленный сбежал, ищем. Ну и «матка-курки-яйки-сальо-млеко». Как положено нормальным немцам.

– Это да, харчами разжиться надо. Давай. Забираем тут все, и двинули!

– А может, раз уж мы машкерадную баталию устраиваем, так я униформу напялю да и проголосую? Остановлю кого посимпатичнее, – предложил воодушевленно Середа.

– Или тебя остановят. И посадят в грузовик с солдатами, или в люльку, если фельджандармы попадутся. Что одиночка на дороге делает, да еще и пеший? Документы? Приписка? А нету! И вообще из чужой части. Шпиен или дезертир! – обрезал полет мысли потомок.

– А, ну да… Я как-то уже представил, что подъезжает такой красавец в очках, я ему голосую, он тормозит, а я ему – хук слева! У меня удар, как конь копытом, первый разряд по боксу! – объяснил затею артиллерист, даже раскрасневшийся от мечтаний.

– Грабка – дырка! – фыркнул бурят.

Середа смутился и замолк. Он как-то и впрямь упустил в запале, что в ладони у него пробоина и потому кулаками-то махать ему будет непросто.

Местечко для груза выбрали сразу и не споря – приметная сухостойная береза, и папоротника – море. Свалили все под дерево, оставив только оружие и провод. Середа все-таки переоделся в костюмчик, но китель, что сидел хорошо на Лехе, более плотному, но менее рослому артиллеристу пришелся внатяг, но длинноват. Видок у него оказался непривлекательным, каким-то шутовским и совсем несолдатским, и потому пришлось опять переодеваться.

– Подбирай ганса по размерам, – съехидничал Леха.

– Не вопрос – тут их много всяких бегает. А лучше б офицера, – размечтался Середа.

Бурят неодобрительно посмотрел на товарищей. Ему не нравилось такое мальчишество, дело предстояло опасное, неприятное, а эти два молокососа веселятся, словно маленькие щенята. По возрасту Жанаев был таким же, но ощущал себя куда более опытным и даже пожилым – у него, как и у уважаемого им Семенова, уже была семья, и он был главой этой семьи. Потому озорничать ему было не по чину, он держался с достоинством и, как положено молодым людям, опасающимся, что будут выглядеть несолидно, зачастую перегибал палку.

Вечерело. Провод перекинули через дорогу в очень удачно выбранном месте – в низинке, мотоциклист должен был разогнаться перед подъемом и потому увернуться от провода не смог бы. Ожесточенно, но шепотом, поспорили – на какой высоте тянуть провод, чтобы точно угодить им по шее или физиономии. Перебрались обратно, выложив провод на дороге змейкой, где-то Леха слышал такое, что меньше заметна преграда будет для проезжающих. Другой конец примотали накрепко к здоровенной сухой дубине, и Леха с бурятом приготовились дать натяг. Середа сел наблюдателем у дороги, расстегнув кобуру и на всякий случай поставив рядом с собой пулемет. Жанаев прислонил винтовку к дереву, а Лехе порекомендовал не соваться зря. Дескать, с одним-то гансом они управятся и без него. Потомок пожал плечами: честно говоря, ему и самому не очень хотелось лезть в драку, не очень он был в этом гораздым. Еще кусок провода привязали к веточке рядом – увидев объект, артиллерист в нужный момент дергал за проводок, ветка колыхалась, и двое с дубиной тут же натягивали провод, потому как им дорогу не было видно. И после того как в провод впилится добыча, они должны были стремительно кидаться на нее, как пауки на обалделую муху.

Сидеть в засаде оказалось нудно и тошно. Время словно остановилось, только тени ползли, удлинялись, день был солнечным, и теперь дело шло к закату, скоро уже и темнеть начнет. С шоссе никаких звуков не доносилось, ни одного моторизованного средства не протарахтело, правда, и шоссе-то было – одно название, а так – разъезженный пыльный проселок, только пошире, в две полосы движения. Изнывая от нетерпения и неподвижности, Леха вдруг сделал открытие – его стали меньше донимать комары; если в первую пару дней в «этом времени» ему периодически выть и плакать хотелось от надоедливой летающей сволочи, то теперь как-то стало спокойнее – то ли привык, то ли кожа задубела. Посмотрел на Жанаева: тот сидел статуей, внимательно смотрел на сигнальную ветку и даже не курил. Дубина в руках уже отпотела, украдкой Леха вытирал по очереди потные ладони о галифе.

Ветка колыхнулась внезапно, хотя никакого звука мотоцикла не было, в этом потомок мог поручиться, но бурят рванул полено, как и было условлено, и Леха еле-еле успел сделать то же, помочь буряту. Рывок влетевшей в провод добычи оказался куда сильнее, чем ожидалось, хорошо еще сообразили с самого начала, что стоит не просто тянуть провод, а сделать зарубку на подходящем деревце – для фиксации высоты и опоры дополнительной. Потому тянули провод параллельно дороге, а уж от дерева провод шел поперек пути мотоциклиста. С «шоссе» донеслись лязг, брань, сигнальная ветка почему-то дернулась еще пару раз, на что Жанаев внимания уже не обратил, кинувшись опрометью на дорогу, а Леха растерянно застрял с дубиной в руках, продолжая натягивать провод. Тут дубину вырвало у него из рук чудовищной силой, и хорошо, что вырвало, а то пару шагов к дереву менеджер по инерции сделал, не выпусти он оглоблю – стукнулся бы с маху о ствол-опору.

«Хрена себе! Это мы грузовик словили, что ли?» – с ужасом подумал Леха, кидаясь к шоссе, на котором уже было весьма шумно. Проломившись с треском сквозь кусты, потомок вылетел на дорогу и обомлел. Сначала показалось, что на шоссе и не разберешь, что творится, но через секунду стало ясно – не так уж тут и много всякого всего, другое дело, что ситуация паршивая. Просто валяется пара велосипедов, одинаковых, серых, плешивый немец в странном зеленом мундире пытается встать на четвереньки, но у него это не получается, потому как подламываются руки, а ноги не слушаются, чуть поодаль вяло – на манер немца – вошкается полулежа бурят, еще дальше в боксерских стойках прыгают Середа и второй фриц – молодой, крепкий, очень подвижный и с виду очень опасный.

– Бей! – крикнул Середа и тут же взвыл, потому как его «спарринг-партнер» расчетливо врезал кулаком по раненой руке артиллериста. Леха оторопел: видно было, что счет один-один сейчас перейдет в два-один не в нашу пользу, а в одиночку и думать нечего с этим шустрым и тренированным фрицем справиться. Немец мельком покосился на нового врага, передвинулся боком, чтобы не упускать его из виду, потом увидел, что Леха растерялся и оружия у него нет в руках, двумя точными ударами по раненой руке заставил артиллериста отступить к обочине, врезал прямым в голову, добавил сбоку в челюсть и еще раз с размаху в живот – Середа без звука повалился в канаву. Немец пружинисто развернулся, пританцовывая по-боксерски профессионально, двинулся к Лехе – и того обуял ужас, потому как сделать хоть что-то с этим ловким умелым чертом он не мог, знал это точно. Остолбенел Леха, ни бежать, ни атаковать не получалось, так и стоял, опустив руки. Можно было бы и глаза закрыть от страха, но на это не было времени, сил и даже мыслей. Этот фашист – опять же в непонятной форме, странного цвета, в первый раз такую Леха видел – явно был матерым нацистом, потому как на его руке ярко краснела повязка со свастикой. Такие носили эсэсовцы в фильме про Штирлица.

– Рэжж! – слабым голосом крикнул азиат, которому удалось все же подняться и кинуться немцу в ноги.

Фриц чуть-чуть не успел отскочить – за левую ногу Жанаев все-таки схватился и повис, вцепившись мертвой хваткой, как бульдог.

Это встряхнуло Леху: он был не один, и бой еще не кончился, а самое главное – возглас бурята напомнил, что все-таки менеджер не был безоружен, благо последние дни он словно коренной кавказец таскал с собой тот самый «орковский» тяжелый кинжал. Теперь, когда немного растерявшийся от такого азиатского неспортивного поведения немец-боксер нелепо взвизгнул и отвлекся, Лехе выпал шанс. Выдернуть кинжал из ножен было делом мгновенным, и клинок, масляно чавкнув, покинул свое обиталище, удобно лег в руку. Отчаянно труся, но ругая себя за этот страх на все корки, менеджер по продажам кинулся к врагу, мигом проскочив невеликое расстояние, и с маху засадил кинжалом тому в обтянутый зеленым мундиром бок. Оба удивились – и Леха, и немец. Кинжал со странным трещащим звуком провалился в туловище, только поначалу чуточку задержавшись, а дальше пойдя как по маслу; немец как-то вяло отмахнулся, оставив Жанаева в покое, но не так отмахнулся, как должно, не по-боксерски, а словно комаров гоняя. Леха присел, дернув рукоять вниз, и немец отозвался на это движение лезвия внутри его живота оханьем и гримасой боли. Вот теперь он собрался врезать как следует и, почуяв намеренье боксера, потомок прыгнул в сторону от удара, выдернув лаково-красный клинок из тела. Немца ощутимо шатнуло в сторону, потом в другую. Бурят все так же висел у него на ноге и боксер, попытавшись вырваться, просто повалился, словно гнилой столб. Ошарашенный Леха глядел, как парень пытается встать, шевелится, хрипит, возит руками по земле, но слабеет с каждой секундой, мякнет, распластывается, как плоско лежат мертвецы. Всего от одного удара ножом! Правда, нож здоровенный и широкий, но чтобы вот так!

– Втрой! – отвлекло его внимание от умирающего требовательное шипение неугомонного бурята.

Леха огляделся, словно только что проснулся. Второй немец действительно упрямо пытался встать. Глянув на рубинового цвета сталь в руке, с которой капали круглые красные капельки, обертываясь пылью при падении на дорогу, потомок сообразил, что тут нож не годится. По комплекции немец этот, оглушенный, но упрямый, был как раз под Середу, и если артиллериста не искалечил совершенно чертов спортсмен с повязкой на рукаве, то второй мундир дырявить и пачкать никак не с руки. Встретился взглядом с немцем, чуть было приужаснулся светившейся в голубых вражьих глазах ненависти, тут же заметил, что плешивый пытается вытянуть из ножен на боку почти такой же «орочий» кинжал и, не рассусоливая, врезал пыром по человеческой голове, как по футбольному мячу. Плешивый мягко повалился лицом в пыль.

– Дабей! – приказал отлепившийся от боксерской ноги Жанаев, и Леха послушно пнул еще пару раз немецкую голову от всей души.

Качаясь из стороны в сторону, словно пьяный матрос на палубе корабля, да еще и в шторм, Жанаев упрямо поднял велосипед и, скорее опираясь на него, пошел прочь с дороги. Сообразив, что весь этот беспорядок надо поскорее с дороги убрать, Леха поспешно потянул за мягкие, безвольные и еще теплые руки мертвого боксера. Вопреки ожиданию, кровищи из того натекло немного, только китель набух и почернел. Качаясь уже чуть поменьше, слабосильный бурят, словно муравей, уволок второй велосипед, а Леха взялся за прибитого им фрица. Отвлекся на минуту, подобрать валяющуюся на дороге винтовку, закинул ее на плечо, потом стянул с шоссе к велосипедам плешивого немца. Удивился виноватой улыбке азиата, потом понял, что винтовка у него на плече – их собственная, фрицы, получается, без оружия были, зато оба франтоватые – даже при галстуках, и что особенно удивило – боксер вообще был в ботинках и штанах навыпуск, совсем как сам Леха щеголял не так давно. Тут завозился плешивый, и Жанаев недолго думая затянул ему на шее удавку из все того же провода. Показал глазами напарнику, чтобы пошел на Середу посмотрел, продолжая затягивать провод на шее обмякшего немца.

Артиллерист уже моргал глазами, лежа в придорожной канаве, и вид у него был очумевший. Леха не удержался от переполнявших его душу эмоций после такого удачного и неожиданного боя, от того, что проявил он себя в нем круто и даже еще крутее, и вид беспомощного товарища просто заставил менеджера тоном судьи начать отсчет:

– Сто пятьдесят восемь, сто пятьдесят девять, сто пятьдесят десять, аут, сто шестьдесят один, сто шестьдесят два…

– Заткнись, пожалуйста… – попросил Середа тихо.

– Ладно; ты как? – серьезно спросил Леха.

– Спасибо, хреново.

– Здорово он тебя приложил.

– Ладно, не суть. Он тяжелее, моложе, и у него обе руки целы. Мы их одолели? – тревожно спросил артиллерист.

– А ты как думаешь? – усмехнулся Леха.

– Да иди ты к черту, думать я пока не могу совсем. Тошнит меня, вот что я думаю, – огрызнулся нокаутированный.

– Помочь встать?

– Да канешна ж, будь ласкив! – ядовито отозвался из лежачего положения Середа.

Подхватив ослабевшего товарища под мышки, Леха потащил его в лес, отметив при этом, что бурят опять на дорогу вылез и собирает что-то: следы заметает, наверное.

– Приходи давай в себя, мы пока без твоих услуг обойдемся, – сказал менеджер, критически поглядывая на бурята, который хотя и не так раскачивался, как раньше, но явно был нетверд в ногах. Впрочем, самого Жанаева больше волновал распухший красный нос и то, что из разбитого органа обоняния довольно густо капала кровища, запачкавшая ему гимнастерку на груди.

– Он, шкода шерстяная, мне под ложечку дал, неспортивно, – бурчал Середа.

– Тут рефери нету, – открыл ему глаза на суровую действительность Леха, старательно расстегивавший на покойнике китель. На лицо мертвеца старался не смотреть, страшная харя была у плешивого удавленника, с выпученными глазами, синим языком, вывалившимся изо рта, и цвета самого неестественного. Но это пустяки, главное, что мундир даже в пыли не запачкался сильно, и чем дальше, тем больше нравился он Лехе. И материал добротный, и видно, что этот сукин сын – точно офицер, потому как над нагрудным карманом красовалась орденская планка не меньше чем с четырьмя разными ленточками, слева крайней была морковная с двумя белыми полосками, а справа – черно-бело-красная с маленькими перекрещенными мечами, вместо погон был серебряный витой шнур, и странного вида петлицы тоже блестели серебром. Еще свастик на покойном было несколько штук – под орденской планкой торчал, словно бычий глаз, круглый значок, на галстуке – такой же, но поменьше, да еще и повязка на рукаве. Мундир тяжело оттянул руки – сбоку слева на специальном крепеже висел кинжал в ножнах – похожий на тот, что сейчас лежал в траве рядом с покойником, поблескивая мокрым красным лезвием, только куда более роскошный, украшенный богато и щедро.

– Ну вот. Как ты и хотел – офицер, – с удовлетворением отметил Леха, кидая снятый китель артиллеристу.

– Сбылась мечта идиота! Ты поосторожнее, чуть мне коленку этим ножиком не отбил, – ответил Середа, тем не менее радостно ухмыляясь. Теперь он уже не был таким зеленовато-бледным, порозовел, оживал прямо на глазах.

– Сейчас погодь, еще сапожки с портами и рубашку с галстуком, будешь красавцем писаным, – хихикнул менеджер, довольно ловко раздевая труп.

– Главно, джеб-то вскользь прошел, а вот хук я пропустил[89], – продолжил артиллерист, с одобрением щупая добротную ткань.

– А белье снимать? – брезгливо поморщился менеджер.

– Снимай, надо соблюдать стиль местных жителей, – задумчиво проговорил Середа, любуясь выдернутым из ножен кинжалом. Точно, прямо такой же, как и найденный раньше в тягачике, но сразу видно – роскошнее украшен. Даже клинок блестючее. На мгновение Леха даже позавидовал и захотел махнуться не глядя. Потом сдержал свои желания – больно уж артиллерист радовался новой игрушке, и понятно было – не станет меняться, ни за что.

– Работа облагораживает, – выспренным тоном сказал Середа.

– Ты это кончай, еще язвить он тут будет, – обиделся Леха. Умом он понимал, что в общем Середа имеет право посидеть, отдохнуть после драки и полученных плюх, но глумиться-то зачем? Как-никак его ололораш[90] бой решил, и дал возможность Лехе выступить если и не в первых рядах, но все-таки…

– Это я девиз на кинжале прочел. Готический шрифт, правда, но я его читать тоже могу – «Арбайт адельт», вот тут что. «Arbeit adelt». Непонятно, при чем тут работа? Они же солдаты ведь? В форме, с оружием. Я сейчас, еще чуточку посижу – и буду в полном порядке, – немного виноватым голосом заявил Середа.

– Время мало нам, – шмыгая носом, сказал подошедший Жанаев.

– Эт точно, – согласился Середа.

– Белье снимешь с этого? – спросил Леха.

Бурят слегка усмехнулся и кивнул. Понял, что этот потомок – не вполне пока боец, брезгливый еще. Мундир, вишь, снимает, не морщится. А бельишко – не хочет. Сам Жанаев к этому относился спокойно, не та беда. В драке этой, правда, хорошо потомок действовал, и ножом удачно пырнул, вовремя и в нужное место, аккурат под ремень. Попал бы в ремень – не пробил бы, а он, видать, знает, куда бить. Вслед Лехе бурят посмотрел не без уважения.

Боксер таращился в небо остекленелыми карими глазами. Леха почему-то думал, что арийцы все как один должны быть светловолосыми и голубоглазыми, а этот дохлый спортсмен был смуглый брюнет, прямо цыган какой-то. Вот у этого мундирчик был похуже качеством, без цацек блестящих, петлицы голые, просто черные тряпочки нашиты, но повязка тоже есть, и как у офицера – тканый треугольный щиток над повязкой. При всей простоте – и у этого кинжал на боку, такой же точно брат-близнец Лехиного.

Вскоре подошел и Жанаев, помог. Оттащили голые трупы чуточку подальше, свалили в яму с водой и накидали сверху папоротника. На пару дней вполне хватит, а там они уже будут далеко. На багажниках велосипедов еще висели какие-то сумки из дерматина, но осматривать их времени не было. Время и впрямь поджимало. До приметной березы идти было недолго, а вот до деревни надо еще добираться.

– Ну ты как? – с тревогой спросил менеджер артиллериста.

– Бывало и гаже, но реже, – усмехнулся тот.

– Тогда давай переодеваться, – поежился от будущей перспективы Леха.

– Погодь минутку, – откликнулся Середа, вытаскивая из карманов трофейной униформы бумажники, какие-то бумажки и прочие мелочи.

– Да чего копаться-то?

– Надо же понять, кто это был. Главное в театральной постановке – это грамотная режиссура! Если мы с тобой играем роли, то, как говорил Станиславский, главное – понять сверхзадачу. Если б нам не поверил великий Станиславский – меня бы это не пудрило вовсе, хай йому грець[91], этому режиссеру, а вот если нам эти оружные громадяни не поверят – вот это будет тускло. И закидают нас не тухлыми помидорами, а куда более весомыми вещами, – нес какую-то околесину артиллерист, успевая при этом внимательно разглядывать все, что доставал из бумажников, перелистывая какие-то тощие серые книжки в ладонь величиной.

– Ты что за пургу несешь? – удивился Леха.

– Так меня учили в драмкружке, – рассеянно заметил Середа.

– И бокс, и театр?

– А то ж! Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота, – невесело оскалился вроде как в улыбке артиллерист.

– Короче давай, вечер скоро, темно станет, – присоединился нетерпеливо и Жанаев.

– Поспешишь – людей насмешишь, – отрезал знаток немецкого языка.

Мысленно Леха плюнул, но внешне остался спокоен. Спорить с человеком, умеющим боксировать, да еще и по голове получившим только что, было неосторожно. Натянул на себя уже привычный мундирчик, от души надеясь, что вшей не осталось, штаны примерил, сапоги тесноватые. Подпоясался ремнем, тяжелым от патронташей и штык-ножа, и почувствовал себя вполне упакованным. Прошелся – неудобно, но, в общем, терпимо.

Середа тем временем закончил чтение и стал догонять Леху, довольно споро превращаясь из красноармейца в странноватого типа. Выглядел он, впрочем, достаточно прилично, но сразу стал каким-то чужим. Бурят, иронично поклонившись, вручил не менее странную шапку – кепи. Словно взяли обычную мужскую шляпу с вдавлинкой, поля пришили к тулье, а спереди оставили вырез над козырьком и там, на полоске коричневой ткани красовалась нелепая кокарда в виде перевернутого треугольного щитка, опять же со свастикой.

– Ах, дивчачья радость, кавалер авантажный и пышный! – не без гордости заявил Середа, оглядывая себя в зеркальце, обнаруженном в кармане у плешивого щеголя.

– Пошли? – нетерпеливо спросил Леха.

– Погоди малость. Мы тут замогилили двух чинов из национал-социалистического рабочего фронта. Что это такое – не знаю, но у того связиста, чей мундир на тебе, была солдатская книжка в виде паспорта, он из вермахта – вооруженные силы, значит, а у этих – похожие, только написано: «Рабочая книжка». Зато звания солидные – у того, которого ты зарезал (Леха слегка поморщился), звание было – труппфюрер, а эту амуницию носил аж арбайтсфюрер.

– И на фига нам все это знать? – удивился менеджер.

– Мы будем играть роли. Роль должна быть внутренне непротиворечива. О, целокупна! Это тебе не театральные критики будут, а местные пейзане[92], а у них на фальшь нюх о-го-го какой. Потому мы сами, для себя, понять должны – кто, чего и куда. Сыграем плохо – сыграем в ящик. Понимэ?

– Ну и что с того, что эти трупофюреры – работяги, а не военщина? Ну стройбат, что с того? – категорически не врубался в тему Леха.

В его понимании игра могла быть компьютерной, а игра актеров… да кому она нужна, главное – спецэффекты компьютерные, и в кино тоже. А в театр Леха не ходил, разве что видел иногда в новостях про очередной скандал, когда косная публика не понимала прогрессивных режиссеров и начинала ругаться, что в спектакле «Дюймовочка» все ходят голые, пьяные и курят гашиш, а на постановке «Онегина» почему-то главная любовь идет между Онегиным и Ленским, а убивают они на дуэли (топором!) как раз Татьяну, потому что она гомофобка… На все эти театральные бредни Леха плевать хотел.

Середа в растерянности почесал свою светлую щетину. На помощь ему пришел неожиданно Жанаев.

– Ваэнные – жрат, спат. Квартириэры. Все. Рабочее – масты, вада, дарогы, шодхер разбирэт кто куда зачем. Вот. Не понимать никто зачим!

Когда бурят торопился и волновался, говор у него становился рубленым и не шибко понятным, но Середа тут же подхватил:

– Вот – человек с пониманием, в корень зрит. У военных задачи простые. Солдат накормить, по избам разместить. А тут может быть все что угодно. Может, немцы тут что-то строить хотят. И мы должны это сами понимать, для себя. Для правдоподобности.

– Не усложняй. Немцы тут господа, вот еще – всем подряд растолковывать всякие детали… Ходи как гусак и морду держи кирпичом – и все. Нам надо – и точка, а что именно надо – топ сикрет[93]. Военная надобность! (Это Леха слыхал из уст покойного Петрова и почему-то запомнил.) Нам вообще надо прийти, забрать Семенова, еду – и линять. А ты тут кино шестисерийное собираешься ставить. Ты готов?

– Тьфу, я тебе про Фому, а ты мне про Ерему и всю благость его! Мы что, вот так вваливаемся, говорим, чтоб подали нам еду и Семенова – и все? Так, что ли? А они прям сразу нам и то и это на блюдечке с голубой каемочкой да с земными поклонами? Ага, разбежались, аж ноги не поспевают.

– А мы просто приходим, требуем старосту…

– И как ты это видишь?

– Э-э-э… ну я спрашиваю по-русски…

Жанаев замотал башкой так, что потом спохватился – у него опять кровь из разбитого носа закапала.

– Не в обиду тебе будь сказано, но лучше б тебе молчать, – заметил Середа Лехе, сочувственно глядя на бурята.

– Это с чего бы? – удивился менеджер.

– Знаешь, раз уж я в офицерском наряде и с кинжалом, то поверь, лучше говорить буду я. Ты с этими крестьянами не знаешь, как себя вести, а я все-таки из деревенских сам. Мне они понятнее.

– А я что? – хмуро спросил менеджер.

– А ты – основная ударная сила, будешь моей охраной, – осклабился самодовольно Середа.

– Телохранитель?

– Ага, можно и так сказать, – кивнул артиллерист утвердительно, а Леха облегченно подумал, что это ставшее популярным после перестройки словечко и раньше было известно.

– А к слову – вообще, шприхст ду дойч[94], или как? – спохватившись, спросил Середа.

– Не-а. У нас в школе английский учили, – чистосердечно признался Леха, и испугался, что сболтнул лишнее, но артиллерист только кивнул головой.

– Раз так, то помалкивай больше. Тебе достается роль Кисы Воробьянинова, точнее – предводителя дворянства; надувать щеки и важно говорить «Да уж!», то есть «Йа, натюрлих…» Ты ведь читал «Двенадцать стульев»? Про Остапа Бендера и Кису Воробьянинова? – уверенно спросил артиллерист.

Упомянутую книгу Леха не читал, но фильм смотрел и вроде даже не один такой фильм был. Его, правда, немного покоробило, что придется таким индюком выступать, потому он заметил развеселившемуся Середе:

– Я вообще-то несколько немецких слов еще знаю: «Цурюк!»[95], «Вег!»[96], «Хальт!», «Шайзе!», «Швайне унд шайзе!»[97], «Гитлер капут!»… не, последнее я говорить не буду.

– Это точно. Политически выдержанно, исторически верно, но неуместно в конкретном случае, – кивнул Середа. Глаза у него поблескивали лихорадочно, он был сильно взвинчен. Он уже входил в образ, заодно создавая сценарий и тут же прикидывая его выполнение. Раз Леха читал эту книгу и сценку с Кисой помнил, то, собственно, на эту сцену Середа и ориентировался, режиссируя работу. Ему предстояло бутафорить в полную силу, и потому важно было, чтобы напарник сработал хорошо: желательно, чтобы он оставался этакой многозначительной загадочной фигурой, ширмой, отвлекающей внимание взыскательных зрителей. Когда у зрителей винтовки и вилы – спектакль должен быть безукоризненным. Некоторый опыт у Середы имелся, даже пару спектаклей силами драмкружка сам поставил – правда, получил втык от деканата за признаки формализма и эстетства в постановках. Конечно, лучше было бы, чтобы и Леха мог говорить по-немецки, тогда получилось бы разыграть по самым типовым стандартам, которые грамотный Середа выудил в запоем прочитанной книжке О. Генри про благородных жуликов Энди Таккера и Джеффа Питерса[98]. А солдата вермахта лучше сделать не подчиненным, а независимым: так сказать, параллельная командировка. Один – из Службы труда, переписывает названия и собирает прочую статистику: количество жителей, состояние дорог и мостов, количество сельхозугодий и прочее, из чего будет полезная информация про харчи. А вояка тем временем фиксирует численность «сил самообороны», записывая важное про них и пожелания насчет оснащения и прочего; глядь, и про Семенова узнает. Но раз напарник не понимает по-немецки, значит, и изобразить из себя немца вряд ли у него выйдет. Пара ошибок – и спросят селяне: «А чому этот москалик тута тарабарщину бает?» И капут спектаклю полный. Так что пусть будет ширмой, тем более что весьма прилично знавший немецкий язык Середа по-английски ни бум-бум. Основная проблема получалась в том, что роли надо было расписать заранее, Леха на месте может лишь обращать внимание коллеги немецкозвучащей белибердой и жестами. Общаться-то они не могут. Получается, Леха должен вести себя как студент или собака – все понимает, а сказать не может. Максимум, что уловит напарник, – это сказанное на ломаном русском. Хорошо еще, что в этих местах не было такого количества немецких колоний, как в родном для Середы Причерноморье, где коренных немцев было много. А тут селяне немецким языком не владеют. Разве что найдется престарелый пятидесятилетний типус, который в молодости сидел в немецком плену, служил в австрийской армии или работал где-то раньше у помещика-немца, посему немножко знает. Но если он владеет этим скудным словарным запасом, то должен знать и то, что немецкий язык все же отличается в разных местностях, и фельдфебель в их императорском королевском полку говорил чуть по-другому, чем капитан. Да и чехи разговаривали по-немецки с иным выговором, чем он сам, а уж тем более поляки или венгры. Если к ним в деревню уже заезжали немцы разного рождения – баден-вюртембергские пехотинцы и, скажем, швабы-танкисты, то селяне на это тоже могли обратить внимание.

Поэтому такой знающий язык селянин не опасен, разве что полезет с разговорами к напарнику. Значит, напарник должен быть все время рядом, в прямой слышимости, и вид иметь самый что ни на есть важный и надутый, только так молчаливый Леха, из которого за вечер только пара слов вылезет (да и те по интонации – ругательства), свою роль нормально отыграет. Артиллерист оглядел мрачного Леху и решил про себя, если Леха не будет болтать, то вполне себе немец получается, если внешне. Только вот еще брезгливости добавить. И высокомерия. А еще мешковат этот летный старшина-писарь, сразу видно, что нестроевой. Нет в нем военной выправки, винтовку держит неумело, не бравый он, это вот плохо очень. А виденные немцы были, черти полосатые, таки военными – ловкими и подтянутыми. Лучше б Лехе винтарь с плеча не снимать. Ну а то, что Леха и Середа в разных формах – не беда, наоборот, скорее хорошо. Гораздо чаще среди селян встречаются служившие в армии, поэтому те уже знают, что артиллерист и кавалерист по форме сильно отличаются. А тем, кто не знает – местный Мироныч или Михалыч разьяснит и мудрым прослывет.

Мало ли по тылам всяких разных колобродит, армия – здоровенный организм, тыловой сволочи в каждой армии немерено. Вот и играем тыловых глистов. И Леха будет ширмой, многозначительной и непонятной. Как в «Двенадцати стульях». Там эта сцена, в общем – классический способ постановки ширмы. И прототип Бендера, будучи одесским опером, применял это отнюдь не для добывания денег, а для более свирепых дел – рассказывал про это Середе как-то один толковый мент, как раз участвовавший в его драмкружке.

Леха смотрел на лихорадочно суетящегося артиллериста, которого было просто не узнать в новом обличье, и уже прикидывал, как они входят в деревню, ведя коней железных за рога, и важный Середа тут же начинает спектакль, перед первыми же селянами, сразу заявляя:

– Я есть официр Имперская служба труд! Вы есть арбайтен – работать на славу рейх, кто не арбайтен – тот повисайт на верьевка! Арбайт махт фрай – труд есть делать свобода! Труд во славу рейх под начало Имперская служба труд – это ваш шанс сделать карьеру и повысить жизненный уровень! Гибкий график, приятный коллектив, бесплатное пит… э-э-э… это не отсюда… «Вступай в ряды, крепи оборону и промышленность, работай, зарабатывай, богатей!», короче.

Потомок усмехнулся и коротко заржал как бы про себя. И бурят и артиллерист очень тревожно на него уставились.

– Чего? – спросил с недоумением их менеджер.

– Смеясса не нада! – уверенно и укоризненно заявил бурят.

Ему все это не нравилось, причем очень сильно. И то, что Семенова отпустил одного, и что времени потеряли много, и что эти двое городских самоуверенных обалдуев лезут к зверю в пасть и не понимают, чем это грозит, по глупости своей и легкомысленности городской. Чудом ведь не легли в этой дурацкой засаде, просто чудом, и дуралей с раненой рукой наделал ошибок одна другой толще, вместо мотоцикла остановив велосипеды. Провод-то по высоте был на мотоциклиста поставлен, потому там, где мотоциклист убился бы, эти двое только с велосипедов своих свалились. Да еще и выскочил наглец к слегка ушибшимся немцам даже без дубинки. С одной-то рукой! Чудом удалось победить, но вспоминать и рассказывать об этой победе бурят никому не собирался. Корявая вышла победа и нелепая. Нечем гордиться. Тем более что не ожидал Жанаев увидеть двоих немцев, довольно плотно наступавших на бледного Середу. Хорошо спинами стояли, и успел врезать по голове одному прикладом, сбив его с ног, но бил со страхом, что опять винтовку сломает, и получилось слабо. А второго проглядел, и снес его немец ударом кулака в нос, как мальчишку какого-то. И больно было и еще сильнее – обидно. А потом, когда вцепился в немецкую ногу, чувствовал, что не удержит: откормленый немец был, сильный, и пришлось зубами тому в мякоть вцепиться, как собаке какой. Нет. Нечем хвалиться и гордиться.

А эти дураки не понимают, куда и зачем идут. И это совсем плохо. И помочь нечем. Ну вот как им объяснить, что нельзя такими балбесами являться в село, где есть вооруженные люди? Их же моментально раскусят. И в одиночку Жанаев ни черта сделать не сможет, даже с пулеметом, тем более ему пулемет этот не знаком.

– Ржать кончай. Ты должен себя чувствовать как немец. С пивной серьезностью. Немцы – они с достоинством, солидные, все время на себя со стороны смотрят. Лучше пусть они тебя за спесивого дурака примут, чем проколют, кто ты есть. Нам тогда всем хана, и Семенову тоже. Понимаешь? Заржешь вот так в неудобный момент – и все, пиши пропало, касса закрыта, все билеты проданы!

– Да ладно вам! Это ж я здесь, там-то как себя держать, я понимаю! – начал отбрехиваться Леха.

– Ага, – сказал бурят с таким видом, что ясно было – не поверил.

– Да точно! Все, молчу и кроме «шване» и «шайзе», ничего не говорю, – обиделся потомок.

– Не дуйся! Шванн, к слову, – лебедь. А швайне – свинья; не путай. Нам надо, чтобы все было просто и быстро. А чтобы все было просто и быстро – надо хорошо подготовиться. Селяне быстро думать не умеют, ум у них неповоротливый. Зато память хорошая. Потому все неувязки запомнят, но проанализируют не сразу. Это надо использовать. Селянина надо грузить информацией, чтобы ему думать было некогда… – быстро заговорил Середа, облизывая сохнушие от волнения губы.

«…забивая маломощное ОЗУ. Но помнить, что кэш памяти у него безразмерный. Или правильно будет строго наоборот – крохотный кэш, но большой RAM», – перевел в более понятную ему терминологию менеджер; правда, не шибко уверенно, но поняв суть. А суть получалась такая – сразу весь объем инфы селянин усвоить не сможет, но все запомнит и потом обработает с очень точными выводами.

– В общем, должно получиться так: мы приходим, облапошиваем и уходим. А они там потом уже будут думать: «Слышь, Митрич, подь-ка сюды. Присядь. Вот смотри-кась, че-то я думаю, оно – не того. Не сходится». И пусть думают, мы уже ноги унесем – вот так надо сработать, – напористо и уверенно заявил артиллерист.

Лехе стало понятно в общих чертах, что да как с деревенскими. А вот городские, наоборот, сразу решают на лету. Но забывают, что было пять минут назад. И главное, потом сами могут и не вернуться к нестыковкам, пока их носом тыкать не начинают. И по Середе тоже видать, что горожанин, хотя из бывших деревенских вроде. И Леха тут же об этом сказал:

– Больно ты шустрый. Мне и поржать нельзя, а ты уже всех победил. Мысленно. Не, с таким настроением идти нельзя. Вдруг полдеревни говорит на немецком? Вдруг в доме старосты уже квартирует или там долечивается какой фашист? Вдруг покойные боксер и плешивый уже бывали в деревне и велосипеды их всем знакомы? Вдруг подъедут еще солдаты? А в любом этом варианте – только не по-хорошему выходит. И, естессно, такое надо просчитать тоже.

– Вот для такого поведения и надо быть убедительным. Чего я от тебя и добиваюсь, – вскипел самозваный режиссер деревенского хепенинга. – Какая еще отмазка перед рабами может требоваться господину? С ходу сунуть кому-то в рыло, построить всех, наорать для начала. Потребовать шнапса, жратвы, баб… и пленных – для пыток. Ты в курсе, что они говорили между собой? Когда нас гнали колонной? Я не я буду – они нас нелюдью называли! Унтерменшами! Понимаешь? Мы для них в лучшем случае – рабочая скотина, рабы. И потому надо себя барами вести.

– Ты серьезно? – обалдел Леха.

– Бис[99] его знает. По месту смотреть надо. Но робость будет в разы хуже любой наглости, это ты помни. Начнем проще. Совсем просто. Вопросы к патрулю «самообороны», или кто там нас первым встретит: «Шпрехен ли зи дойч?», «Наши зольдатен в деревне есть?» и «Кто в деревне есть говорит по-немецки?» – и сразу уже ясно будет. Врать немцам уже наверняка не хотят. Для селян картина привычная – начальник сам не лезет, ему докладывают. Ну и еще – селянин всегда боится начальников и всего городского, ибо оно непонятное. Даже если оно полезное – сначала идет опаска, извечное «как бы чего не вышло, как бы хуже не стало» – на подсознании. Рассиживаться нам нельзя, чем быстрее – тем безопаснее. Ты, главное, – щеки надувай. Тебе и не надо уважения. Это пусть передо мной пресмыкаются, а тебе важно не вляпаться, ты ведь штатский, даже подход-отход к начальнику не сможешь выполнить, даже честь толком не отдашь: вскинешь руку в пионерском салюте – и привет! Ты играй тыловика. Важного и надутого.

– Надо мной же смеяться будут!

– Если кто посмеет смеяться в лицо германскому солдату – прикладом в харю. Ты ж видал, как они это делают, так что повторить несложно. А за спиной – нехай смеются. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Бурят неодобрительно повертел головой. Ему наглядно привиделось, как заходят Леха и Середа в хату старосты, а там немец, да еще и в звании покруче этого труппенфюрера, и говорит Лехе: «Комм цу мир!»[100] А тот не готов: «Я-я, мир-мир!» Не развернется ведь потомок с винтовкой в тесной избе… А у артиллериста хоть и пистолет, да рука одна: по второй так настучали, что вон даже свежая кровь через повязку выступила.

– Ты, в общем, будь рядом. И по сторонам смотри. Интонации – ключ к успеху. Они должны быть не «своими» и одинаковыми. Мы же в плену побывали пару дней, слышали, как немцы разговаривают, можешь попробовать. Даже небольшое изменение манеры разговора сразу сделает его «чужим». Ты это учти, если припрет, и будешь по-немецки или по-английски говорить, – проинструктировал Середа.

– Учту, – буркнул потомок, немного обижаясь за то, что его списали в тыловики.

– Ты не сердись, – примирительно сказал режиссер, – сойдет все отлично, если видно, что солдату скучно, мерзко и вообще… Там еще будет вонюче и грязно, а возможно, будут блохи, вши и мыши. Общаться с местными – это выше тебя, а отвечать на вопросы уж совсем тыловой крысы, которая к тому же выше тебя по званию… но не может тобой командовать, это тоже не побуждает к монологам. Цеди сквозь зубы: «Йа, найн, натюрлих, даст ист гут, швайне унд шайзе»[101] да еще несколько слов-фраз – и хватит. Понимаешь?

Леха кивнул.

– Вполне достоверная роль выйдет, – заверил его Середа. – Лучше то, что ты сумешь нести с уверенным видом, прямо не отходя от кассы в долгий ящик. Про «звучит по-другому» – сообразят потом, если вообще сообразят. А вот если начать пыхтеть, придумывая ответ, при этом запинаясь и ломая язык, – это будет заметно всем и сразу. Да, полноценный разговор сымитировать не выйдет, но изобразить пару обменов предложениями все же, возможно, придется. Иначе, если зольдат одно «Яволь!» твердит не будет убедительно.

– Он золдат. Болтат не нада, – опроверг его построения бурят, не шибко сведущий в драматургии, но четко знающий военную службу.

Леха тем временем прислушивался к себе. Странные какие-то чувства получались. Вот совсем недавно он убил (причем ножом, в рукопашной) человека. По всяким фильмам и играм он представлял себе два варианта последующих событий – если брать западный подход, то это должно было быть совершенно незаметно для организма. Убил – как плюнул. Никаких эмоций. По всяким интеллигентским терзаниям-метаниям отечественного производства – он должен был заламывать руки, рыдать и предаваться моральным мукам за то, что он – «Убил! Человека! До смерти!» Странным было то, что оба варианта не работали. Он ощущал совершенно иное. Трудно формулируемое, как и все в человеческих чувствах.

Бурят с Середой тем временем высыпали то, что было в велосипедных сумках, на плащ-палатку.

– Прямо хоть на Сорочинскую ярмарку поезжай и лавочку открывай, – заявил почему-то довольный артиллерист, который с удовольствием копался в разложенной массе вещичек. Бурят тоже выглядел довольным.

«Ну да, мародерка – это святое», – вспомнил Леха базовый принцип большинства компьютерных игр. Но тут он был не вполне прав, потому как поблизости нет ни одного торговца, а вот каждая из вещичек могла в нищем лесном быту оказаться очень и очень полезной. Очевидно, немцы хорошо разбирались в том, что надо таскать с собой, и все, что было на плащ-палатке, оказывалось нужным в походной жизни. Особенно почему-то обоих спутников порадовали компас, мыло, фонарик, спички и бритва. А так там были и булавки, и какие-то инструменты, и ложки-вилки (как та, что у Жанаева оказалась), и ножницы, и неожиданный маникюрный набор, и баночки с чем-то, и даже лакированное деревянное яйцо.

– Гляди-ка, безопаска! И лезвия есть свежие, – обрадованно сказал Середа.

– Э, ты что, бриться затеял? – всерьез удивился менеджер.

Красноармейцы уставились на него с недоумением.

– А ты что, не будешь? – поднял брови домиком артиллерист.

– Дык и немцы были небритые, я специально глянул, да и на мордасах у меня шерсти совсем мало, да и не хочется фрицевским бриться. Он, может, больной какой был! – начал отбрехиваться потомок.

– Небритый красноармеец – позор части! Не может красноармеец ходить небритым! – веско и уверенно заявил Середа.

– Так мы же как немцы идем, – напомнил Леха, глядевший на все эти приготовления к бритью с явным недоверием.

– Но по сути мы все же красноармейцы, а?

– Ты сам говорил, что для исполнения роли надо в нее вжиться, а тут толкуешь, что мы красноармейцы. И как мне после такого прикладом по башке крестьянам стучать?

– Ты будешь бриться или как?

– Не буду!

– Тогда я сам тебя побрею.

– Я не дамся!

– Жанаев подержит. Актер, как и красноармеец, должен быть бритым. Жанаев, подержишь?

Тот кивнул, улыбаясь.

– Ладно, черт с тобой: брей, если уж приспичило. Зануда! – сказал обреченно Леха.

– Морду подставляй и щеки надуй, а то с пальцем брить придется, – не вдаваясь в дискуссии, заявил артиллерист. Он уже успел намочить волосатый помазок, взбить пену на куске мыла и теперь с видом вдохновенного скульптора, собиравшегося сделать первый удар долотом по глыбе мрамора, оглядывал физиономию Лехи.

Потомок понял, что не переспорит, потому обреченно смочил лицо водой из фляги и, только успев спросить про «с пальцем», подставил физиономию.

Намыливая вонючей пеной Лехину щетину, Середа с видом заправского парикмахера вел светскую болтовню, поясняя, что для старых, морщинистых харь, чтобы пробрить все складки, давали за доплату соленый огурец и, катая его во рту, клиент таким образом давал возможность пробрить все как надо. А если у клиента денег мало или скуп попадался – тогда цирюльник своим пальцем в рот ему влезал и изнутри щеки растягивал.

Неожиданно Леха вспомнил анекдот, который читал в той, прежней жизни, в каком-то бульварном журнале, – из тех, что предлагают вам пятьсот сканвордов по цене одного – то ли «Погуляй!», то ли «Наливай!»… а, вот: «Отдохни!» И был этот анекдот настолько в тему рассказа Середы, что Леха неволей рассмеялся, а так как под бритвой смеяться – чревато для здоровья, то Леха захрюкал, пуская сопли и слюни, едва не забрызгав артиллериста.

Тот замер с бритвой и удивленно уставился на Леху.

– Ты чего?

Леха наконец смог рассмеяться нормально, от души. И пояснил:

– Анекдот вспомнил.

– Ну так давай рассказывай, – потребовал Середа.

– Пришел мужик в парикмахерскую бриться. Парикмахер ему говорит: «У вас щеки впалые. Вот, возьмите и положите за щеку». И дает мужику деревянный шарик. Мужик его засунул в рот, парикмахер начал ловко и быстро брить. Тут мужик спрашивает: «А шо, ешли я ехо прахлачу?» А парикмахер ему спокойно так: «Ничего страшного. Просто завтра принесите обратно. Не только у вас впалые щеки… Да вы и не первый его проглотите».

Середа секунду смотрел на Леху и оглушительно заржал, тут же, впрочем, одернув себя и продолжив смеяться на полтона ниже. Жанаев только тихонько поскрипывал, глядя на улыбавшегося во все тридцать два зуба Леху. Отсмеявшись, Середа продолжил.

Щетина хрустела под бритвой, было больновато, но терпимо. Лицо у Лехи было пока без морщин, и палец в рот ему Середа совать не стал.

– Ну теперь давай я тебя, – мстительно заявил Леха.

– Вот те кукиш с маслом, чтоб я тебе свое личико доверил, – рассмеялся артиллерист.

– Так ты же не видишь, где не побрито, – начал было потомок, но артиллерист ехидно показал ему зеркальце плешивого франта, которое и попросил Жанаева подержать; довольно ловко действуя одной рукой, побрился.

Бурят тоже использовал возможность, хотя у него растительности было еще меньше, чем у Лехи. Умылись, действительно как-то полегчало. И наконец, священнодействуя, Середа капнул из замысловатого трофейного флакончика пахучий одеколон, пошлепал мокрыми ладошками всем троим по бритым местам. После этого, поглядывая в сторону быстро двигающегося к закату солнца, артиллерист с бурятом спешно стали разбирать вещи, прикидывая, что может пригодиться в походе на село.

Леху тем временем распирало. Нет, то, что он убил немца, не было ему безразлично. И угрызений совести не было совершенно. Может, если б он зарубил старушку топором, что-то бы и возникло, но он свалил в относительно честной драке вполне себе бойца – и потому сейчас его перло и дуло. И странным образом ощущения эти были сродни тем, что испытал он после той дикой судорожной истомы, когда любил красивую вдовушку в покинутой деревне. Сразу и не сказать, что за чувство. Скорее так – легкости и необратимости. Эдак раз – и все. И теперь – навсегда! Левел ап! Ликование какое-то, почти пьяное. И даже не ликование вроде. Ликование – это не совсем, пожалуй, верно, а вот могущество, не «всемогущество», а которое от слова «могу» – то да, ближе вроде. Ну собственно, то же самое было, например, при недавнем освоении гусеничного «Кеттенкрада», при первом в жизни прыжке с парашютом в прошлом году – опа, я могу так! Я – могу! И – странное ощущение реальности. Очень острое. Запахи, вес, звуки – все как-то по-иному. Запахи стали отчетливыми, глубокими, насыщенными и густыми. Как после первитина. И вкус, и запах крови. Словно наркотика хапнул снова…

– Эге, ты что-то раздухарился, – сказал Середа, оторвавшись от немецких сокровищ.

– Не, я в порядке! – возразил Леха.

– Первая рукопашная? Первый убитый? – серьезно спросил артиллерист.

– Ну да… – признал менеджер.

– Ты это… того… в общем, не считай себя главным после Бога, это чувство ложное, может подвести в любой момент. Ты, главное, помни, что и тебя так могут враз, и еще хуже, – серьезно сказал Середа.

– Да ладно тебе, я в порядке. И все помню, – заверил его потомок. Он немного успокоился, но ощущение перехода некоего уровня сохранилось. Хотя где-то в глубине сознания начало брезжить понимание, что переход на новый уровень означает, что он на самом низу этого уровня, он тут – никто и звать никак. А еще – и повезло. Прислушался к себе – колотит или нет? Нет. Не колотило, можно не приседать пока.

– Ну пора двигать, – решительно сказал Середа, заботливо размещая предметы обратно по сумкам. Собрались и пошли. Вечерело. Движения на дороге не было вовсе, потому шли уже нагло, посередке, только Жанаев с пулеметом крался по обочине, готовый нырнуть в кусты при первом же подозрительном шуме.

– Ты ехать-то сможешь? – спросил Леха напарника.

– Конечно. А чего спрашиваешь?

– Так рука у тебя после драки-то…

– Я вообще без рук умею, – хвастливо заявил Середа и смутился сам.

– Без рук нам не надо. А вот въехать бы неплохо. Мало ли – может, уезжать надо будет быстро. Опять же – вхождение в роль.

– Ладно, – согласился артиллерист.

Собственно, уже все было обговорено, бурят скрылся в подлеске, чтобы лечь в засаде и в случае проблем прикрыть стрельбой отход, а пара ряженых уселась на велосипеды и тронулась в недальний уже путь. Леха тревожно поглядывал на спутника, но тот вполне уверенно вертел педали. Для менеджера этот велосипед показался не очень удобным, но вполне слушался и пошел с нормальной скоростью. Мешала винтовка за спиной, да бачок противогазный бемкал о раму. Еще руки искали рукоятки тормозов: пришлось спешно отвыкать и несколько раз дергать ногой, чтобы привыкнуть тормозить цепью.

Середа уверенно пилил впереди и даже практически не вихлял. Пару раз он оглянулся через плечо на Леху, смотрел оценивающе. Военного опыта у артиллериста было побольше, да и не тыловиком он был, потому сейчас тоже старался взвинтить себя, поймать кураж, обнаглеть до нужной меры, войти в роль. Внушить себе, что это – выход на сцену. Заодно сильно волновался за сопящего за спиной. Что уж говорить – потасовка с немцами-велосипедистами прошла паршиво, сам Середа в ней выглядел весьма убого, а этот писарек вполне себе драку вытянул. Но тут с одной стороны, хорошо, что победу летчик этот наземный из штаба почуял именно сейчас. С другой стороны – занести его могло, видал Середа такое на батарее, после первых боев. У писарька сейчас «вдохновенный фонтан огня» в душе, и дальше может получиться разное: от «Ой, мля!» – и лечь в тину до: «Где этот драный Гитлер?!» Ну и он явно сейчас в пограничье живет. Не о том все, ему сейчас кураж использовать надо, пока не обернулся. Удача в бою – та еще кобыла, из дерьма вынесет и сена не попросит. Главное, сейчас успеть, пока Фортуна задом не повернулась.





Боец Семенов




Оказавшись в подвале с разбитой физиономией, красноармеец почувствовал, что его душа словно стала горбатой. Вот странно, ведь столько всякого гнусного в жизни было – и людей поганых встречать доводилось и несправедливостей всяких насмотреться успел с избытком – а вот вляпался, и как что-то поломалось внутри. Самому странно, но такой старичок был вежеватый и симпатичный, так привечал по-родственному, накормил, напоил, хлеба дал и с собой мешок картошки нагрузил, а когда расстроганный теплым приемом Семенов, кряхтя под тяжестью мешка, простился и вышел за дверь – тут ему и врезали – скорее всего, прикладом. Старичок, гнида ласковая, еще перед ним высунулся на двор, глянул, все ли в порядке, кивнул успокаивающе…

Так это неожиданно получилось и тогда, когда водой холодной в морду шваркнули и спрашивать стали, оказался старичок этот хватким таким допросчиком, по-прежнему ласковым, только вот глазки у него теперь были не детские, доверчивые, а змеиные глазенки-то оказались. Да, впрочем, зря это, на змей-то напраслину возводить не стоит, куда там змеям до людей… А после допроса старичок этот милый стоял за то, чтобы прирезали бойца по-тихому, как свинью.

Только то и спасло, что главный в этой банде, усатый сукин сын, страшно похожий на старшину-сверхсрочника своими повадками и властностью, пожадничал. Черт его знает с чего, но ляпнул Семенов, которому очень не хотелось помирать вот так – в грязном хлеву, безвестно, словно поросенку откормленному, что у него в лесу еще два пистолета остались, потому как без патронов, и куртка кожаная, летчицкая. Дескать, нашел он в лесу висящего на дереве с парашютом мертвеца, с него и снял ненужную более куртку, новенькую совсем. А в село одевать не стал, чтоб внимание не привлекать. И так усатому загорелось щеголять в куртке этой летчицкой, что оставили бойца в погребе с картошкой до следующего дня, чтобы идти к его тайничку. Да и пистолетам обрадовались, с чего-то им пистолеты более важнеющими показались, чем уже имеющиеся у них винтовки. Дурачье гонористое: сам Семенов махнул бы дурацкий пистолетик на винтовку даже не думая, толку-то с пистолета – разве что сблизи бахнуть! Да еще и не свалишь небось первой пулей; а вот если с винтаря влепил, то все, не будет враг шустрить.

Еще зачем-то выспрашивали, где этот пилот висит: видно, и на шелк с веревками зуб заточили. Наврал, что в десяти – пятнадцати верстах отсюда, но место, дескать, запомнил. Спрашивали долго и со знанием дела – если б не повезло тогда Семенову со старшиной, найденным в болоте, – так и запутался бы в рассказе, а тут видно было – поверили.

Пообещали потом небольно зарезать, в знак благодарности, а вот если обманет – тогда пусть на себя пеняет, мучить будут всерьез. Мол, тут обманщиков не любят, тут люди честные. Ага, особенно старичок ласковый. Такой честный чеснок, сука в ботах…

Из разговоров сельских героев между собой ясно стало, хоть и не по-русски болтали, что Семенов не первым в ловушку попал. И хорошая ловушка-то, с десяток в селе самооборонщиков, с бумагой от немцев на право носить оружие и задерживать подозрительных. И остальные селяне большей частью в деле. Так что удрать вряд ли выйдет, но все же на вольном воздухе помирать как-то веселее. Хотя какое там веселье, тоска зеленая, помирать-то. Уж так не хочется. Мочи нет, как не хочется. И еще от таких сволочей, вроде как совсем недавно бывших «своими».

Паршиво себя чувствовал Семенов, хуже некуда. Одна радость – нажрался у дедушки доброго до отвала вареной картошки. Набил утробу внятяг, чтоб потом не жрать, чтоб нести побольше и растянуть на подольше. Правда, не ахти какая была картоха, прошлогодняя, такой свиней кормят. С проростками, но и такой был рад. Да сидя в полной темноте, еще и поспал, благо больше делать было нечего. Думал, что с утра пораньше погонят, но видно, то ли не срослось что у местных, то ли поход готовят тщательно, но весь день Семенов промаялся в подвале. От нервной напряги несколько раз засыпал неожиданно для самого себя и так же внезапно просыпался, не понимая в первую секунду – почему ослеп и вокруг темнота. Замерз как цуцик, но вроде и отдохнул впервые за последнее время.

Выдернули его из подвала быстро и резко, как морковку с грядки. Толком не понял, что произошло, но по дороге один из конвоиров просветил жестко и зло:

– Спросят немцы: «Ты бандит?» – говори, что бандит. Начнешь отпираться – пеняй на себя!

Час от часу не легче, еще и немцы какие-то на голову свалились…



После сидения в темном подвале глаз (второй заплыл тугой отечной подушкой) не сразу привык к свету, хотя свет был весьма убогим – вечерело уже изрядно. Но и садящееся солнышко не давало толком присмотреться к этим самым немцам. Проморгался, разглядел только один характерный силуэт (вот, запомнил мудреное городское слово!) в окружении местных жителей. И немец, и кое-кто из местных были с винтовками. Солнце слепило, потому на всякий случай боец стал смотреть себе под ноги, стараясь как можно быстрее прийти в норму. Один глаз остался рабочий. Беречь его надо. Если тут прилюдно не кончат, то, может быть, и удастся удрать. Беда в том, что опять его ободрали как липку – даже ботинки отняли, а пилотку он и сам потерял где-то. Гол как сокол. Стоял, слушал, понимал через пятое на десятое, но так как тематика была ясна насквозь, то сообразил, что местные над городским неумелым немцем потешаются, но самым вежливым тоном.

Понятно, немец по-человечески не разумеет, на то он и «немой», немец-то – это хорошо; опять же хорошо и то, что фриц не умеет толком с оружием обращаться, это просто замечательно, только б остаться с этим немцем с глазу на глаз ненадолго, благо руки не связали. Только б здесь не кончили, только б повели из деревни… От волнения аж ладони зачесались. Такого тюфяка облапошить можно! Только бы не здесь!

Главное – не выдать свою радость. Уже вроде как с жизнью попрощался – а опять везет. Интересно, сколько немцев-то? Если только этот один – то есть надежда. Видно его было плохо, самооборонцы заслоняли, и солнышко засвечивало, ан слышно было, что простое дело – штык примкнуть, этот дурак заграничный толком делать не умеет. И по словечкам глядевших на это сблизи вооруженных селян получалось – да, тыловая ерунда этот немец, а не конвоир. Только бы один он был!

Тут же Семенова охолонуло – краем глаза увидел второго немца – как с картинки прямо, сапоги бликами сверкают. Надраены как зеркало, осанка прусская, словно этот статный фриц аршин проглотил… этот – да, этот ловкий, сволочь. А голос немного знакомым кажется, чуток похоже на Середу, только тут другой голос все же, и слова какие-то странные – видать, немец по-русски говорить пытается. А нет, не то, не как у Середы: у того бархатный такой голос-то был, а тут вроде и то ж, а железячный какой-то оттенок, словно прилязгивает, когда говорит, да и картавый он. Эх, Середа, Середа… Бредут небось ребята сами по себе, надеяться можно, что приказ сполнили, а то сунулись бы дуром, и положили бы их зазря. А он, Семенов, не в соломе найден, он еще побарахтается…

А рука у немца этого бравого тоже раненая, как у Середы…

И тут сердце у бойца ухнуло в пятки и морозец по коже пробежал. Второй немец, волоча с собой винтовку с примкнутым штыком, побрел куда-то, сутулясь и приволакивая ноги, и этот немец был точно Лехой! И бантик на раненой руке у второго – его же Семенов сам и завязывал, и морда хоть и надменная, а ведь это точно Середа! Оба двое тут, и еще шмотками немецкими разжились где-то! Дураки набитые, их же расколют ушлые местные мужики в момент! И хана!

И несмотря на озноб от страха уже не за себя, а за этих городских дурней, в жар Семенова бросило.

Уже небось заподозрили деревенские двух ряженых и яму для них выкопали. Сапоги-то у Середы такие панские, что куда там! За одни сапоги убьют! Семенов напрягся, прикидывая, чем помочь сможет, когда конец придет. Ждал с натугой, стараясь не выдать свою полную боевую готовность. Но все шло мирно и спокойно – и Леха обратно вернулся, и Середа гарцевал, словно гусар какой.

На старавшегося выглядеть ветошью бойца наконец обратили внимание, и Середа – ну точно это он! – строго спросил у пленника, бандит ли тот и стрелял ли в немцев. Самым хмурым своим тоном боец подтвердил все, что спрашивали, – тем более что стоящий рядом самооборонщик, тот, что «старшина-сверхсрочник», порекомендовал ему согласиться, если прикладом по горбу не желает. Вот вроде и умный селянин – а дурак. Да зачем прикладом – Семенову пришлось радость свою давить, чтоб хмуро буркнуть, а не завопить от восторга!

Обрадовался зато Середа и радовался совершенно откровенно. И эта его радость заставила улыбаться стоящих вокруг деревенских, словно волна прошла. И у Семенова душа запела, тихонько, тоненько, шепотом, потому как ужасался он наглости артиллериста и его выходкам, но и радовался тому, как лихо, точно и гладко все у товарища получается. Такое же чувство было у Семенова, когда приехавший из города в их деревню молодой учитель взялся на коньках по первому льду ездить. К учителю боец относился с уважением и благодарностью, тот учил читать и писать не только детишек, но и взрослых – «ликбез» это называлось – и был человеком душевным. И когда он летел по трещащему и гнущемуся под ним речному льду, летел легко и так, что казалось – любой может точно так же, Семенов и радовался за него, и гордился им, и боялся, как бы не провалился смельчак: течение у речки быстрое, не ровен час, ухнет под лед – и помочь не успеют.

Вот и артиллерист так же легко и непринужденно выделывался перед толпой зрителей, и был так убедителен, что видел Семенов – верят ему, за немцев их с Лехой принимают.

А Середа тем временем морочил головы неглупым селянам так, словно цирковой фокусник. И тонкий намек на то, что в зависимости от его рапорта в деревне могут разместить войсковые пекарни, что очень по военному времени полезно было бы, а могут просто забрать отсюда всю воду, что крестьянам будет той еще бедой, и предложение купить еду, за деньги купить, и написание расписки, и оформление еще каких-то бумажек – все это было самым естественным образом подано.

Середа уверенно водил своих собеседников за нос, не давая им никаких поводов к сомнениям. Как дрессированные собачки в виденном им как-то раз во время действительной военной службы цирковом представлении, бандитствующие селяне шли, куда он их вел. И мало того, они свято в этот момент были уверены в том, что это они облапошивают немца, явно глуповатого и не понимающего, что ему вместо реального бандита всучивают обыкновенного дезертира-окруженца, который никак этим утром стрелять по немцам не мог, потому как сидел в погребе, и что под этим соусом выцыганили у простофили расписку, по которой еще и награду получат, и вместо убыточной отдачи воды поставят в деревню пекарни и подвоз муки, соли и прочего, что на самогонку обменять будет проще пареной репы, и харчи отдадут за дефицитнейшие по нынешним временам спички… и так далее и так далее, вплоть до передачи на хранение аж двух велосипедов, каковое доверие селяне тоже оценили. Они сейчас явно гордились собой и обменивались украдкой такими взглядами, что впору бы было посмеяться над ними, ан Семенову ржать было нельзя. Все на ниточке висит, одна ошибка – и конец всем троим.

Страшно стало до ужаса, когда вдруг Леха в обморок упал. Стоял, стоял, да и рухнул столбиком. Но и тут хитрый хохол все обернул лучшим образом, назвав Леху ни мало ни много, а самим землемером! Да кто ж в деревне землемера попробует обидеть?! Покажите такого дурака!

И под этим предлогом Середа добыл тулуп; а вот Семенову за лошадку тулуп не дали, только картошку, будь она неладна. Как мог, боец старался подыгрывать, до конца не веря своему счастью. Но все шло гладко, аж дух захватывало. Уже Семенов с трудом себя сдерживал, чтобы не кинуться с радостью поперед «батьки» и его самооборонцев напяливать на себя сделанный на манер громадного сидора мешок с харчами, как чертов неугомонный Середа отмочил еще одну штуку под занавес, словно бы невзначай потребовав у селян оружие задержанного бандита. Семенову-то главное было бы убраться поживее, черт с ними, с ботинками и пистолетом, дело наживное, но хохол имел другое мнение.

Непонятно было – то ли артиллериста обуяла пресловутая хохляцкая жадность, то ли здравый смысл, говорящий о том, что боеприпасов просто нет «почти совсем» от слова «вовсе», то ли игра тоньше гораздо идет и не может уйти Середа, не хлопнув дверью, желательно по морде этим селянам, то ли кураж одолел – этого Семенов сказать не мог, только у него в голове вихрем проносились мысли самого разного толка, от: «Ой дурак, завалит же все, а так хорошо шло!» – до: «Вот же чертяка лихой, а ведь выгорит дело-то!» – причем не одна за другой, а вперемешку.

Селян точно та самая жадность подвела – притащили они вместо пистолета такую зачучканную «берданку», что чуть ли даже не кремневую. Понятно, хотели вместе с эрзац-бандитом отдать и эрзац-оружие – у Семенова тоже это словечко прочно прописалось, много раз про немецкие эрзацы Уланов покойный рассказывал – табак из дубовых листьев, маргарин из глины и повидло из болотной тины… Видать, и тут кто-то знавший немцев по Империалистической оказался, и подумал, что сойдет. Всей душой болевший за Середу боец даже обиделся – ну уж больно наглядный обман получался.

И артиллерист не подкачал, он так оскорбился этим наглым надувательством, что хоть кино с него снимай! Ах, как искренне и картинно обиделся артиллерист! Разве что молнии глазами не метал и дым носом не шел… И когда «немец» спросил у пленника, его ли это фузея, Семенов не то что готов был подыграть, он и сам за себя оскорбился, что вместо пистолета такую хреновину притащили! И с радостью и злорадством прямо так «немцу» грозному и сказал.

Секунду опасался, что местные его прибьют, а усатый и впрямь чуть не поспел, но окрик Середы заморозил всю толпу, не только старшего над самообороной. Ух, грозен был Середа и была за ним, просто всеми печенками ощущалась настолько свирепая воля и мощь, что испугались местные всей толпой. Вдвойне сильнее из-за того, что только что благодушно все было и лучше не придумать. Как град по посевам ударил!

Сам боец не смог бы потом объяснить, почему заявил, что при нем было сто пятьдесят патронов, откуда цифра выскочила – убей бог, непонятно, а вот винтовку назвал вполне осознанно. Лучше винтовка, чем пистолет. Убойнее. Будет винтовка – пистолеты появятся. И сам себе удивился, когда вспомнил, что стоит босой, и за доли секунды успел прикинуть – у кого сапоги лучше. Лучше, дороже и новее сапоги были все же у усатого Гогуна, но решил Семенов и бородатого старосту не обойти вниманием – на старосте сапожки были яловые, не такие форсистые, не гармошкой, но прочные, добротные, век сносу не имеющие. А гармошкой голенища – это для форсу, лучше голенище повыше, если по лесам да болотам пробираться. Потому именно на его сапоги бестрепетной рукой нагло красноармеец и указал.

Хоть и причитал бородач, ан его односельчанин сразу понял, что немцу вожжа под хвост попала, и в воспитательных целях он начальство деревни за раскрытый обман накажет, потому важно было умаслить обозлившегося фрица, отделаться малой кровью. Не удержался Семенов и наябедничал арбайтсфюреру взбешенному, что и пилотка у него пропала. На этот раз прилетело начальнику самообороны, и его щегольскую фуражку Середа с такой силой нахлобучил товарищу на голову, что красноармеец пискнул и присел отнюдь не притворно.

Неугомонный артиллерист тем временем и винтовку получил, и патроны пересчитал, и глазами посверкал, и носом пофыркал, зло и непреклонно. Опять охолонуло, как из шайки ледяной водой, пленника, когда Середа вытребовал в усиление конвойного из самооборонцев. Вот это было совсем зря, как подумал Семенов. И потому, что враг будет вооруженный рядом, а бойцы не показывали чудеса выносливости: один раненый, другой сознание теряет посреди площади, третий, как ни крути, по морде и по печенкам наполучал совсем недавно. И куда его потом девать, этого конвоира? Хорошо еще, если по дороге, где Жанаев засадничает. Тогда еще куда ни шло, надеялся боец, что ничего с азиатом не приключилось нехорошего. Ну не мог он изображать немца, рожей не вышел, как говорится.

Впрочем, парень в сером польском френче как раз навьючил на Семенова тяжеленный мешок, и думать стало не ко времени. С трудом удерживая себя, чтобы не зачастить ногами, стараясь по возможности побыстрее покинуть эту чертову деревню, гори она огнем, радуясь тому, что вот еда на спине лежит приятной тяжестью, что вроде все удалось и все опять-таки живы, Семенов тронулся впереди остальных. На свободу.





Степан Гогун, стрелок самообороны




Как дядько Олександр меня погнал с немцами идти, так я внутри аж вздрогнул. Конечно, волнительно это, боязно малость, но и почетно. Да и дело-то не сильно сложное, но серьезное. Вон старший, Остап, так и то с завистью глянул. А про остальных и говорить нечего, завидуют. Особенно Тодор, с которого дядько Олександр ружье сдернул для немцев. Вот же гад этот москаль! И старосту нашего как обидел, прилюдно такое….

Впрочем, дядько Олександр, похоже, специально спорить не стал. Не любит он старосту. Неспроста, наверное, дядько наш уже сейчас куда как в большем уважении по селу, а что дальше-то станет? А ведь он меня примечает, вот и сейчас отправил. Глядишь, если подвинет старосту дядько Олександр, то и я поднимусь. Не на его место, конечно, но все же… Пора мне уж как-то пробиваться, пора – восемнадцать годов уже. Дед ворчит, что в мои годы он уже женат был, хозяйство свое вел и дочь растил. А мне как?

Мысли перекинулись на Марьяну. Пока собирались, успел с ней перемигнуться, знак наш подать, а она в ответ – мол, завтра, как я обратно пойду, если красную ленточку с узлом на кресте у дороги увижу, то, значит, у крынички, внизу у садов, вечером ждать будет… Может, и поцеловать разрешит? Вон другие-то парни и девчата вовсю целуются, я знаю. А моя Марьяша не такая. Говорит, только после свадьбы. Ну и хорошо, мне так оно и любо. И жена будет у меня лучше всех, а то вон бывают, как эта Татолюба, вон даже к немцам – и то сразу полезла, и уж если бы они, как те танкисты, на ночь остановились, так наверняка бы к себе затащила. Ее уж и по другим селам иные знают. А Марьяна не такая, и мне это по нраву. Вот осенью этой и поженимся, родители наши и так дружат давно, и про нас знают на селе… не все знают, но все же и не тайна. А уж если дядько Олександр меня чуть продвинет…

Вот ведь вовремя так все случилось, даже война эта. До войны-то что? Я в город собирался, в училище поступать. На агронома, да. Агроном на селе – нужный человек. Колхоз у нас был на хорошем счету, урожай собирали знатный, перед войной уж жили ой как богато! Я и не помню, чтоб лучше было. Отец, правда, ворчал, да и другие на жидов все ругались, за колхозы. Оно и понятно, раньше все свое было. Но только как раскулачили наше село, когда я еще пацаном был, все поняли – сила у тех, надо жизнь по-новому строить. Вот и хотел на агронома учиться.

Не успел. Поехал поступать, а тут война. Я обратно скорее, а тут нас с села и забрали в войско, молодых. Я тогда перепугался – страшно идти воевать. Да еще немцы прут, все только и обсуждают это. Старшие-то радовались: «Крышка краснопузым! Германец придет – всех их перевешает!» – А мне-то чего радоваться? Конечно, оно хорошо, что теперь свое все будет, не колхозное. Отвечать ни перед кем не надо. Что хоти, то и твори – твоя воля. Как дедо Гриць все вспоминает, по празднику заложив лишнего, про то, что он в шестнадцатом годе на свадьбе сына сжег свою бричку рессорную, немецкой работы. Так просто, захотелось потому что. Его бричка, его и воля. А то вон Остап в колхозный трактор чего-то не того налил, перепутал калистру – так с него деньгами удержали и чуть под суд не подвели.

Только мне все это было неинтересно. Мне же с немцами воевать пришлось бы. А это страшно, и убить могут запросто. Может, и убили бы, если бы не дядько Олександр. Он с нами в армию пошел, и не просто так, а старшим сержантом. Он служил еще раньше, а потом на курсах был. Он нашим командиром взвода и стал. И спас нас всех, да еще и с выгодой. Как немец в наступление пошел, нас в оборону поставили, только ненадолго – прорвали фронт где-то дальше, и тогда стало совсем страшно, со всех сторон только и слышно слово такое противное, от которого кишки дергаются, – «окружение». А тут примчался какой-то жиденок партийный, на броневике, собрал всех и давай нам голову парить, мол, долг у нас и прочее. А сам все только в сторону, откуда пушки грохают, косится, и на свой броневик. И потом только приказ – мол, роте прикрыть отход, держаться до вечера, потом пробиваться… У меня аж все внутри прямо ухнуло вниз, как сам в прорубь попал. Все, мыслю, пропадем мы тут. Так себя мне жалко стало! Не хочу помирать. Жить хочу! Чуть слезой не пробило меня с обиды.

Тут дядько Олександр нас и спас. Выбился вперед и говорит – мол, готов со своим взводом добровольцами пойти и держать оборону. Мол, у него во взводе половина – односельчане, он за них ручается, а еще трое – коммунисты, и комсомолец есть. Мол, не пропустим врага, стоять будем насмерть! Только, говорит, пулеметов нам дайте побольше. Жиденок тот как услыхал, расцвел прямо, обещал записать на орден, правда, не записал. Тут же приказал командиру роты оставить наш взвод с пулеметами, прыгнул в бронированную машину и укатил.

А мы остались стоять, и внутри у меня пусто стало, и рот пересох. Смотрю на дядьку Олександра и понять не могу – с чего он так сделал? Ну сам-то если… но нас-то за что?! Да и он вроде никогда не рвался на смерть идти. Хотел было даже ему сказать что обидное. Только смотрю – а он едва не лыбится, как кот от сметаны, и подмигивает. А вслух тоже:

– Ничего, товарищи! Веселей гляди! Вы отходите и крепите рубеж, а мы тут врага встретим! Ни одна пуля зря не пропадет!

Ну и что же? Оставили нам два пулемета максимовских на колесиках и два дегтяревских, патронов гору – ну да, так им драпать легче. Гранат опять же. Командир роты дядьке Олександру руку пожал, да и попылили они по дороге. А мы стоим, вслед смотрим, и даже в голове мысли нет никакой. Потом оглянулся я на наш взвод: вот наши все, кого набрали, остальные с других сел – Николичей и Синьгая – кого-то так знал, с кем-то познакомились уже тут. Городских двое, комсомолец и какой-то жид в очках. И еще эти, коммуняки – два москаля и елдаш толстый, как арбуз.

Тут дядько зычно командует, чтоб все, мол, пять минут покурили, а потом в порядок все привели. А коммунистов и комсомольцев он просит, мол, собраться чуть в сторонке, есть у него им слово сказать. И сам к нам с Остапом подходит, и тишком зовет:

– А ну пойдите сюда, хлопцы, в сторонку. Пулемет знаете?

Ну мы кивнули, что, мол, знаем – учили нас немного и вроде так получалось у обоих, только Остап даже и стрелял, а я только впустую щелкал.

– А раз знаете – то берите ручники и станьте тут в сторонке. Покараульте, если кто из этих дурить станет – вы их того… А я пока с коммуняками поговорю. Все ясно?

Мы сначала аж не поняли ничего. Ну я не понял. Остап сразу криво так усмехнулся и кивнул, а я не понял, спросил еще, дурак: как это, мол, дурить и как это – того? Дядько, как малому, мне и сказал:

– Ты, Стецько, нешто и впрямь с немцем воевать собрался? Героем помереть охота? Или до дому вернуться – живым-здоровым?

Тут уж и я сообразил, что почем. Улыбнулся, киваю – понял, мол, понял!

Ну а дальше – отошел дядько Олександр к коммунякам, вроде поговорил, а потом я уж не видел как, только с нагана их – бах-бах, бах-бах… и всё. Остальные застыли, смотрят, а он вразвалку идет, наган в кабур пихает и говорит:

– Хлопцы, кто еще за краснопузых повоевать хочет – выходи, повоюй. А кто домой хочет – айда с нами! Нам немец не враг, нам вот эти жиды и коммуняки враги!

И смотрю – а наши все аж просветлели, и синьгайские тоже. С николичских пара дернулась, один за винтовку схватился – Остап его прямо от пуза срезал очередью, он стрелять ловок, братик-то, а пулемет да сблизи – это моща… да, сильна штука, очередью если да сблизи. Только клочья полетели! Другий-то наоборот, винтовку бросил – и бежать. Тут я в него давай пулять, да забыл предохранитель отжать, не вышло стрельбы. Тоже Остап срезал. На том и отвоевались.

Дядько Олександр подождал, пока часть громадян утекла, потом отобрал несколько человеков и меня тоже, потому как доверяет. И мы закопали в тупичке окопном «максимы», часть патронов и те винтовки, что убежавшим и пристреленным принадлежали. Смазали все, укрыли – с собой-то тащить тяжело, а может, когда и пригодится.

А потом вернулись в село, как раз перед тем, как немцы на двух танках туда въехали, и почти сразу дядько организовал самоборону. В ту самоборону все наши из взвода записались. Съездил дядько в райцентр, три дня там пропадал и вернулся с бумагой из полицейского управления. К вечеру немцы на мотоцикле приехали, так дядько Олександр велел построиться, оружие аккуратно перед строем составил, и так прям навытяжку мы и стояли, пока офицер ихний наш парад принимал. Правильно он все придумал, дядько Олександр наш. Только пулеметы не разрешили на вооружение принять, забрали оба «дегтяря». Винтовки нам немцы оставили, а патронов у нас и так хватало. Вот одежка, правда, своя, – ну да я от пленных разжился и сапогами и бриджами офицерскими, а потом выменял китель польский на серебряный орденок, так и вид совсем другой. Ну часть тех красных, что мы арестовывали, все же пришлось немцам сдать, но немцам пока эти пленные не шибко нужны, так что не всех сдавали, сапоги бить еще из-за москалей… Пускай тут лежат, земля жирней будет. Еще немцы паек обещали выдавать, но пока что-то не выполняют обещанное. Ну так мы и сами голодные не сидим.

Так что теперь у меня еще и лучше перспективы, нас с Остапом дядько сразу приблизил, но последнее время Остапа он не так часто привечает, как меня. Не знаю уж почему. Может, потому, что Остап все же себе на уме, хитрит иногда всякое. И вообще непростой он, братик-то. Жена у него уже второго носит, а он, я точно знаю, к Оксане ночами ходит. А Оксана бесстыжая, мало что красивая, так совести нету, только шестнадцать сполнилось, а уже братика моего допускает до себя, пока ее батя напьется и спит. Срамота одна, хоть и старший брат. Я вот оженюсь, так ни за что от жены смотреть на других не стану!

Снова подумал про Марьянку, даже улыбнулся. Ничего, завтра вернусь, и быть может, она все же позволит ее поцеловать. Надо бы ей монисто какое достать. Завтра у немцев узнаю, есть у меня с собой еще пара орденков большевистских: может, сменяю на что гарное.

Поправил Тодорову винтовку, что нес на левом плече. Уже отшагали прилично, за речку ушли, к гайочку[102], и плечо она мне оттянула изрядно. Справа своя висит, да еще торба со склянкой горилки и патронами. Вот чего этот гад про патроны немцу сказал? Зачем оно ему? Да и остальное – винтовка, сапоги, шапка? Ведь все одно – не жилец. Те жидки, коих за плетнем постреляли, сразу поняли, только малых просили не трогать, а за остальное и слова не сказали. А этот, видишь ли: шапку у него отняли! Цаца какая! А шапка та – как тюбетей татарский, хоть яишню на нем жарь, такой засаленный.

Оглянулся – немцы шли следом, чуть отстав. Офицер что-то говорил солдату – не то что беседуют, вроде как поучает, но не строго – руками разводит, смотрит тому в лицо внимательно, а тот бледный еще малость да кивает все. Смешной он, винтовку держит как дрючок, идет ковыляет… Но все же – землемер! Да и в Африке воевал – к нам в село приезжали еще весной из района и читали известия, как нагличан немцы там гоняли. Еще раз оглянулся – вроде они там заняты сами. От скуки окликнул-таки тихонько москаля:

– Эй, ты! Слышь! Чего ты это все учинил-то? А?

– Чего? – с некоторой паузой ответил тот.

Смелый, смотри. Его вешать ведут, а голос спокойный. Ну не то чтобы совсем, но все же не так злобно говорит уже.

– Да вот сапоги, ружье, патроны – зачем просил? Тебя ж все одно повесят. Или надеешься на что? – спрашиваю.

– Повесят, ага, – чуть не весело ответил тот.

Я даже оглянулся – громко он сказал, как бы немец не осерчал, он уходил-то не в духу с села. И впрямь – оба смотрят. Я обмер – ну как сейчас напустятся, разговор с бандитом – это, наверное, большая провинность? Но оба смотрели как-то с интересом, но не зло. Все ж я ему зашипел:

– Не блажи, гадина! А то огрею тя прикладом!

– Охо-хо! Меня ж повесят! Чего ж бесишься? – ехидно ответил тот, но все ж тихо.

– А что, надеешься, что нет?

– Не надеюсь. Потому и снял с вашего старого борова сапоги. И шапку. Мне хоть день да пожить нормально. И вам, гнидам, обида напоследок и прямой убыток.

– А зброю[103] почто спросил?

– Чучело, то не я спросил, то немец спросил. Вы сами его разозлили – за дурака держать вздумали. А я только так… и патроны собрал, чтоб вам, сволочам, пообиднее.

– Ну ты ж и сволочь сам… Вешать поведут, я тебе приложу прикладом…

– Не посмеешь.

– Чего-о-о?!

– А того. Немцы не дадут. Ага? У них все вон как – видел? Порядок. Вон сейчас, может, попробуешь – прикладом?

– Да пошел ты… Москаль поганый, гадина хитрая.

Немцы они и вправду… такие. Пока мы в самообороне были, видели. Убить могут запросто, потому что порядок такой. Как они пленных раненых постреляли, кто подняться после отдыха не мог, ночевка у нас на лугу была… Меня тогда аж затрясло, да и сейчас, как вспомнил, дернуло. Нет уж, с ними лучше не спорить и порядок их держать. А все же правильно мы сторону выбрали и вовремя…

– Эй, парень… А ты думаешь, что наши не придут, что ли? – негромко так спрашивает «висельник». Потеет, мешком его прижало, а тащит-старается, словно себе в дом волочет.

– Чего? – Я даже опешил, чуть не споткнулся. Вот сукин сын, а?!

– А того. Они вернутся. Что тогда будет с вами, паскудами? Думаешь, не расстреляют всех вас, с усатой сволочью во главе? Хотя скорее – повесят вас.

– Ах ты, гнида красная! – Я оглянулся – нет, не слушают. Немцы на нас не смотрят даже, по сторонам больше глазеют. Жаль, винтовка вторая – на левом плече, так бы гада хоть штыком подколол малость…

– А ты не ругайся, паря, – спокойно сказал москаль. – Ты подумай. Они же придут. Обязательно. И что тогда? Ты ж молодой еще. И крови на тебе вроде нету… Али есть? – И посмотрел, внимательно так.

От такой наглости я даже промолчал. Не нашел чего ответить. Сволочь красная. Скорей бы повесили гада.

– Они же придут, паря. Это точно уж. И всем припомнят по заслугам. А ты ж молодой. Девка-то есть? – опять спрашивать начал.

– Не твое сучье дело! Шагай, давай!

Я разозлился на него, правда, еще и оттого, что вдруг опять как-то испугался внутри – а что, если и вправду придут наши? Ну… то есть не наши, а красные? А ведь если… и про кровь вот еще. Вспомнились опять те жиды, пленные, и жарко стало, вытер испарину.

– А ты еще раз подумай, паря. Подумай. Смотри, мы сейчас вон там в подлесок войдем – давай там ты мне винтовку отдашь и немцев мы того, а? Ты мне просто ее дай, сам ничего не делай. Я один управлюсь.

Я опешил и перепугался до полусмерти. Он это так громко сказал, что, пожалуй, немцы услышали. Еще подумают чего. Обернулся – нет, не смотрят; не поняли, что ли… Все равно страшно.

– Пасть свою закрой, гадина! – зашипел я на него – Пан офицер по-русски розумиет![104] Хочешь, чтоб они тебя прямо сейчас пристрелили?

– Да не боись, они не слышат, точно говорю. Ну решай, парень. Стрелять не станем, чтоб твоих сельчан не тревожить. Заколю их, и айда в лес.

– А там? – само как-то у меня вырвалось. Я аж рот ладонью прикрыл, как в детстве, когда ляпнешь чего, что не надо.

– А там – к нашим. Дойдем и воевать с немцами станем. Победим их – и вернешься в село героем. И девка-то точно не откажет такому жениху.

– Да счас. Победим. Ты видел их? Они ж прут на танках, Европа, – вспомнил я любимое словечко старосты. – Победим мы их, как же.

– Победим, парень. Обязательно победим. Я это тебе не так говорю. Я знаю.

Так он это сказал, что меня аж пробрало: а ну и впрямь так? Но все же я взял себя в руки, встряхнул головой. Конечно, коли виселица впереди, и не такое скажешь. Но все же…

– Давай, парень. Сейчас – или уже все: считай, пропал ты навсегда для наших.

Снова испарина у меня вышла, лоб утер ладонью. Оглянулся – немцы совсем какие-то размяклые идут… А что, если?.. Этот, землемер который, уже и идти вроде не может. И второй не лучше – ну да, вон рука перебинтована и кровь на повязке. Не вояки. А потом? Идти лесами, потом опять война… А если убьют? А как же свое хозяйство? А Марьяна? Свадьба? А и просто уйду – дождется ли? И родня ее что скажет? Да и моя – тоже? И вообще – тут и сыто, и спокойно. И паек обещали. И после войны – землю дадут. И свобода, делай что хочешь! А наши… ну то есть красные – не придут. Нет. Не победить немцев – это же такая силища! Нет. Никак не победить. Невозможно. А этот – просто жить хочет. Вот и заговаривает зубы.

– Паш-ш-шел, сука! – злобно выплюнул я. – Иди, тебя веревка заждалась, комуняцкое отродье!

– Ну как знаешь. Жалко, конечно. Ну да что уж тут… – как-то искренне и грустно ответил тот и зашагал молча.

Вот и гайок, тенечек хоть, а то напекло… или от разговора так вспотел, прямо и не знаю. Выдохнул, отерся. И вдруг сбоку услышал какое-то шипение, словно большая кошка сердится. Попросту повернулся глянуть, да так и обмер. Чуть штаны не обмочил сразу. Аж подумал – не сон ли поганый?

Стоял совсем вблизи от дороги какой-то узкоглазый азиат, в немецком накиде пятнистом, и целил в меня с пулемета. Я как эту воронку на конце ствола увидел, так и словно замерз совсем – так она мне близко показалось. Боженька милостивый, Богородица и все заступники, что же это такое, за что? И перед глазами – как Остап тех красных шьет, а они валятся, будто скошенная трава, и из них ошметья летят кровавые! И ведь из меня так же полетит! Из моего тела! Живого, теплого, хорошего такого, самого лучшего!

А тут еще за спиной этот гад, спокойно так, кажет:

– А ну-ка, парень, дай мне винтовку…

Винтовка! У меня же винтовка есть! И даже две…

То-то и оно, что две. Лучше бы одну нес, а теперь – обе на плечах и как с ними? Сбросить одну – так этот, за спиной, ухватит. А так – со своей несподручно… И вообще – он же прямо в меня целит! Так и убьет, если что! На немцев и не смотрит, как не видит. Немцы! Вот! Они же сейчас его и прихлопнут – у них и винтовка, и на пузе у офицера пистолет! Ага, вот, он полез в кабур, сейчас… ну скорее же, ну! Я взмок весь, молясь, чтобы скорее немецкий выстрел убрал от меня эту холодящую внутренности воронку пулеметного дула. Скорее же, скорее – у меня поднимался волной уже не страх, а какой-то ужас – не успеет же!

И тут немец наконец достал пистолет, вытянул руку… Азиат словно не замечал ничего, скалился, целясь в меня. Сейчас, уже… Я облегченно улыбнулся – успеет!

– Ты есть оглох, Стецько? А ну шнелль, живо подай товарищу красноармейцу его винтовку цурюк!

Если б меня обухом приложили, наверное, и то не так было бы. Звон в голове возник какой-то. Ноги ватные стали, руки чужие. Я поворотился к немцу и сначала увидел дырку пистолетного дула – мне в лоб. Или в живот? Не понять, во всего меня этот ствол нацелен, вот сколько меня есть – так всюду и нацелен. Потом еще и штык. И этих. Немцев…

– Что, Стецько? Тебе есть шанс дали. Теперь все, аллес – гейт форбай: поздно, – усмехнулся мне офицер. Говорил он вроде по-русски, вполне себе четко… А как и не по-русски… Да и лицо… И вообще все… Господи боже мой, что это? Это, значит, они… они не… не немцы?! Не немцы, а… наши, то есть красные? Или немцы?

С плеч у меня сняли винтовки, а я даже пошевелиться не смог, болтался как соломенная лялька. Приказали идти, да только я даже и не понял – меня толкнули чуть, а потом просто потащили под руки куда-то в гай. Как хмельного прямо. Словно во сне, что ли. В голове звенело, мутило, и перед глазами все плыло. Я не сопротивлялся, когда на какой-то полянке у болота с меня сняли ремень, сидор и китель, посадили на мох, связав за спиной руки. Сидел и смотрел широко открытыми глазами на этих четверых, как они тут же развязали мешок, что нес краснорамеец, и пока тот караулил меня, жадно ели.

Потом они разом обернулись ко мне, и красноармеец, дав винтовку «землемеру», взамен забрав ту, на которой был немецкий штык, подошел ко мне.

– Говорить будешь? – тихо спросил он. Спокойно спросил, не зло. Но в глазах у него горело такое, что я вдруг понял – всё. Вот оно – всё. Конец мне пришел. Сейчас. Прямо сейчас. Здесь.

– Т-товарищ… товарищ красноармеец! Пожалуйста! Христом Богом молю! Что угодно отдам! Не убивайте! Я… я все скажу! Умоляю! Я же наш! Я за наших! Я же хотел в комсомол идти! Пощадите! Всеми святыми заклинаю! У меня мамушка…. Товарищ красноармеец! Не губите! Навеки вам должен стану! Только не убивайте!

– Отвечай, – каким-то шелестом, как мерзлые листья в заморозок шуршат, сказал красноармеец.

Я всхлипнул и затряс головой. Перед глазами все плыло, и все чувства ушли – осталось одно, огромное, на всего меня, желание жить. Временами мне казалось, что я брежу, что это сон, перед глазами мерещились какие-то лица, то Марьяны, то матушки, то вдруг они превратились в лицо той молодой жидовки, что просила пощадить ее братика, то в лицо Остапа, когда ему было пять лет… Потом снова наплывал какой-то туман, из которого проступало лицо «немецкого офицера», безучастно задававшего вопросы.





Боец Семенов




Вопрос, что делать с пленным, встал во весь рост сразу же. Руки чесались сквозануть штыком этому парню дыру в груди и сбросить его в так удачно подвернувшееся болото. Очень чесались. Но, перемолвившись с Середой и переглянувшись с Жанаевым, у которого руки, судя по всему, чесались не меньше (вот у Середы, пожалуй, руки не чесались – одна была ранена, и потому чес был только в другой руке), решил про себя Семенов немного обождать.

«Оно, конечно, ежели – однако, все-таки!» – как значительно говорила его бабушка. Набрали гостям-немцам селяне мешок тяжелый – пуда под два еды: ну полтора всяко. Тащить такое на своем горбу было тяжко, все внимание на переноску уходило, а пойманный самооборонец был молод, здоров, сыт. Правда, и следить за ним, подлецом, надо будет вдвое бдительнее, ни малейшей веры к его словам Семенов не испытывал. Предал раз – продаст и два-с…

В конце концов, разделить харчи на четверых – не так много и получится. Хуже другое, и тут, кроме этого гада, никто помочь не мог, потому что не понимал Семенов, где же они в результате всех своих приключений находятся? Нет, где восток – север – было понятно, но вот куда лучше двигать, где пройти можно, а где засада на засаде будет и крейсирующие по дорогам патрули фельджандармов, понять никак не получится. А расспрашивать местных жителей, поймав какую-нибудь бабку на лесной тропинке… Отлично понимал бестолковость этого занятия. Вот спросишь:

– Бабушка, что за деревня?

А та в ответ:

– Высокие Кручи, милок.

– А что за речка?

– Гнилуха, милок.

– А куда вот эта дорога ведет?

– На Николаевку, она верст через пять, милок.

– А вот эта?

– На Новогеоргиевск, он верст за шесть, милок.

И попробуй решить без карты – где это? А места вполне культурные даже. И пока не поймешь, где что находится, да по лесам шарясь, – так и будешь бесполезно круги нарезать, только обуви убыток да телу усталость. А ведь еще понять надо, какая дорога подходит больше и где опасностей меньше. Но на вдумчивые расспросы время надо, чтобы еще и проверить можно было, верно ли рассказано. А времени-то и нету. От села этого гнусного надо ноги уносить подальше. А уже темнеет, скоро ночь наступит.

В общем, как ни кинь – всюду клин. Да к тому же трезво оценивал боец ситуацию – из всей компании только этот сукин сын Гогун был здоровый и сытый. Сам Семенов смотрел лишь одним глазом, да и тело болело после того, как Гогуны его сапогами отпинали. Середа был весь на азарте пока, но скоро обратка пойдет, сникнет он, а рука у него, видать, пострадала – через повязку пробило, нехорошо. Леха совсем скис, ползет как вареный – в обмороки, вишь, падать затеял, новая радость… Ну и бурят: вроде как и молодцом держится, а все ж таки враскоряку ходит – ошпарился и не до конца зажило еще. Все «хороши», один Гогун как пряник. И потому может и удрать быстро, и заорать громко, и привести куда не надо.

Когда боец велел сидящему и совсем очумевшему от вопросов Середы самооборонцу скинуть сапоги и верхнюю одежду, оставшись только в белье и босым, Гогун побелел как мел, понял – сейчас будут кончать. Середа хмыкнул не очень одобрительно, но ничего не сказал. Кроме лепета о том, что он все осознал, исправился, перековался и твердо встал на путь исправления, сообщил очумевший Стецько крайне мало. Очень уж разительным оказалось отличие реальной ситуации от той, что ему виделась. Было от чего обалдеть и более тертому калачу, а не этой наглой сопле.

– Я тебе дам возможность доказать, что сейчас ты не врешь и действительно хочешь нам помогать, чтобы выжить, – медленно, чтобы до помраченного сознания пленного дошло правильно все сказанное, сказал Семенов.

Бурят поднятием бровей дал понять, что не вполне понимает ход мыслей товарища.

Семенов продолжил:

– Будешь тащить мешок с харчами и другой груз. Сейчас пойдем в темноте, потому хочу, чтобы ты своим бельишком был виден и ночью. А без сапог хрен ты удерешь…

– Еще как удерет, босиком-то сподручнее, – возразил Середа.

– Нет-нет, товарищи, никуда не побегу, не убивайте только, – взмолился пленный, глядя снизу вверх преданными собачьими глазами.

– Ага, так мы тебе сразу и поверили… сиди молчи, – отозвался артиллерист.

– Погодь, мы ему мешок примотаем, так, чтоб не скинул. С мешком не побегаешь. Провод еще остался?

– Полно. Сторожить только эту слякоть всю ночь придется, – заметил хмуро Середа.

Видно было, что он начал отходить после спектакля, и усталость наваливалась на него. Он жевал кусок хлеба, которым только что перекусили все беглецы, но жевал словно через силу, хотя видно было, что голоден.

– А мы его на ночь свяжем, – отозвался Семенов.

– Лучше б нам за ночь уйти подальше, – заметил в ответ, баюкая свою разболевшуюся не ко времени руку, поддельный арбайтсфюрер.

– Идти ночами, а днем спать при столь малочисленном составе, не дело. К тому же та самая возможность влипнуть в нехорошее – ночью в разы более, как и остановиться на ночевку там, где не надо. Нет видимости – нет движения, – серьезно отозвался Семенов, не без гордости вставив в свою речь слышанное раньше от Уланова.

Середа пожал плечами.

– В сложных случаях лучшее время для броска – с рассвета и под сумерки. Точнее, даже так: под сумерки – бросок и ночлег; с рассветом – бросок и, по обстоятельствам, дневка до вечера. Идти глухими лесами – тоже не вариант. В лесу надо прятаться, ночевать, добывать еду. Ходить надо по дорогам, они для того и сделаны, – продолжил Семенов.

Артиллерист опять пожал плечами. Возбуждение у него проходило, и устал он после своего спектакля, как прима-балерина на премьере. Даже есть уже толком не хотелось, и жевать было трудно, хотя голодная слабость давала себя знать.

Семенов обеспокоенно оглядел свое воинство. Потом твердо закончил:

– Самое опасное – ночевки. Ночевать потому лучше… ночью. Потому что ночью все спят. То есть те, кто не все – заметнее, и их гораздо менее. В общем, сейчас вьючим на Гогуна мешок – и вперед. Потом вяжем его на ночь и приходим в себя.

– А уже утром – на соединение с остальным отрядом! – неожиданно бодро выдал Леха. Потомок мигом сожрал выданные ему харчи – кусок свежего душистого хлеба и пару маринованных свеклин. По глазам было видно, что только раздразнил червячка, никак не заморил, но выглядел уже немного пободрее.

– Ага, – кивнул ему дояр.

– И ночью что делать будем?

– Спать. А главный ориентир – слух. Ночью направление на железную дорогу, например, можно определить за пару десятков километров. Днем смотреть и идти, ночью – не идти и слушать.

– Ладно, годится. Ну ты, робкий пингвин, давай свети бельишком, – слегка пнул сидящего томного Гогуна артиллерист.

Пленный подскочил, начал стягивать с себя одежку – сначала медленно, потом, видно, дошло, что убивать не будут, заспешил, засуетился. Потом закряхтел под навьюченным мешком, но даже вроде как радостно, потому как убедился – нужен он, поживет еще. Одним куском телефонного провода связали руки, а другим – мешок с харчами примотали так надежно, чтобы невозможно было его сбросить. Невелика безопасность получилась, но хоть что-то. Угрозу молодой и здоровый парень тем не менее представлял немалую, и потому Жанаев следовал за пленником неотступно, гордясь немножко тем, что пулемет в его руках пугал Гогуна куда сильнее, чем гораздо более опасные для пленного штыки на винтовках.

В носу у Семенова щипало и, к его стыду, глаза помокрели. То, что его не бросили, а вывернулись едва не наизнанку и пришли спасать, растрогало бойца, там в деревне не до того было, не успел он перейти от готовности сдохнуть безвестно и бесславно к неожиданному вызволению, а вот теперь почти рассолодился. Оглянулся стыдливо на Жанаева, тот заговорщицки ухмыльнулся и подмигнул. М-да, здорово ему нос кто-то расквасил! И Середе досталось тоже, ясно видно. Из всей компашки только потомок не битый, зато еле ноги тащит, тля зеленая. И мундирчик новый, и велосипеды откуда-то взяли. А это означает, что, видать, грохнули они никак не меньше одного фрица. Да еще и такого красивого. И будут немцы своего искать. Опять надо ноги уносить, хотя по уму – отлежаться бы надо всем хоть один денек, отоспаться, отъесться. Не получается. Не будь этого тяглового самооборонца – может, и харчи бы не смогли все унести: обросли имуществом-то, а вот от бескормицы ослабели. Сейчас ребята на скору руку перекусили тем, что в мешке сверху лежало, попался под руку хлеб да свеклины эти моченые. Ну да оно и лучше, свеклу надо было побыстрее съесть, какая-никакая, а еда, хотя и бестолковая. Со свеклы дело известное – «красный нос и понос». Зато на мозги пользительно действует. И тащить такое лучше сразу в желудках. А не на спине. Благо когда забрали все оставленные в папоротниках шмотки – оказалось, что много добра всякого нажили, тут впору не Гогуна, а коня иметь. Если б та найденка-лошадка не была колченогой из-за ранения и слабости – сами бы ее пользовали.

Самооборонец словоохотливо показывал дорогу, двинули по какой-то лесной дорожке, вроде как на старую мельницу, которая уже лет десять не работала. Тропинка и впрямь была похожа на нормальную дорожку, только подзаросшую сильно.

Стемнело совсем. Встали, тяжело дыша, в кружок. Леха брякнул гулко пустыми футлярами от противогазов. Звук получился добротный, как пара коров с боталами на шее расстарались. Все вздрогнули, а Леха застеснялся, что даже в темноте было видно.

– Да тут на пару верст никого нет, не почують, – неожиданно трагическим шепотом выдал Стецько. Он очень старался услужить и быть полезным.

– Ну смотри, а то первым делом мы тебя прибьем, если кто к нам сюда нагрянет, – расставил точки над «i» Середа.

– Ты, паря, помалкивай, пока не спрашивают, тебе еще свою жизнь заработать надо, – обрезал говоруна Семенов.

– Встаем на ночевку? Или до этой старой мельницы побредем? – спросил артиллерист, оглядываясь.

– Встаем тут. А то черт его знает, что там за мельница. Так спокойнее, – решил Семенов, и все согласились. Не верил боец Гогуну ни на грош, потому свернул с тропки, нашел по-быстрому небольшую полянку. Тьма была – хоть глаз коли, тем более под деревьями.

Предположение о том, что его товарищи «прибрали к рукам» каких-то немцев, подтверждалось многим – например, в руках у Середы оказался металлический, похожий на портсигар карманный фонарик. Светил он тусклым синим светом, при котором худо-бедно можно было разобрать, что да где, но посторонние люди и со ста метров такой свет не заметили бы.

– Светофильтр в комплекте, – гордо заметил артиллерист, – и еще красный есть!

– Это замечательно, только вот что с этим лиходеем решим? Вязать его на ночь надо серьезно, но чтобы утром идти мог, – сказал Семенов и призадумался. Вязать людей ему до сего момента не приходилось ни разу.





Менеджер Леха




Странно, но влитая в брюхо крынка молока сработала как магия оживления. Чем дальше шли, тем лучше себя чувствовал потомок. Не в том смысле, что ему хорошо стало, на самом деле хреново ему было, чего уж, но вот словно стали включаться разные системы – как у того изувеченного Терминатора – запасные и обходные электронные цепи. Вроде такое вторым дыханием называют?.. Снова стал как бы внятно и видеть и слышать, а не просто тупо работать видеорегистратором, не понимая, что и как происходит вокруг. И горячую тяжесть овчинного тулупа чувствовал, и запахи стали живыми, и главное – он словно стал себя снова ощущать в полной мере. Будто наркоз прошел. А так-то – и усталость, и жрать хотелось… все как и раньше. Однако нет в жизни счастья – сначала такой уютный и необходимый тулуп теперь был словно походная сауна. Мечта для желающих похудеть на десять килограммов за два дня. Но Леха вовсе не рвался худеть и потому не шибко радовался.

К тому же вьючный Семенов так зачастил ногами, что поспеть за ним было проблемой, хотя и Леха и Середа всей душой мечтали сейчас оказаться подальше от деревни. По дороге артиллерист что-то убедительно говорил по-немецки, видимо, для конвоира, потом выдохся, что ли. Замолчал. Ткнул аккуратно локотком Леху в бок. На вопросительный взгляд мотнул головой в сторону кустов на обочине. Потомок запнулся и чуть не шмякнулся плашмя, таращась в кусты. Вопросительно посмотрел на напарника. Тот, усмехнувшись, оттянул указательным пальцем здоровой руки уголок глаза и опять мотнул головой в кусты.

Ясно, Жанаев присоединился и сейчас сопровождает сбоку. Теперь выбрать место поудобнее – и можно разобраться с конвоиром-полицаем. Середа сбавил ход, словно прислушиваясь. Вид у него был какой-то ехидный, самую чуточку; со стороны могло бы показаться, что это просто такое вот у фрица высокомерное выражение хари, но за то короткое время, что они были вместе, Леха уже навострился понимать, что за настроение у спутников. Прислушался сам – и диву дался. Семенов мало того, что пер мешок, он еще и ухитрялся троллить полицая, причем разводил его грамотно, по-взрослому.

Возродившийся потомок навострил уши. Боец подбивал конвоира перейти на свою сторону, вот уже предложил отдать ему винтовку, и все он сделает сам. Леха удивился тому, какое тупое выражение приняло лицо Середы, потом увидел, что конвоир украдкой оборачивается, оценивая, как там сзади, немцы эти недоделанные. Подумал, что вот чертов артиллерист сообразил и подыграл товарищу, а он, Леха, не додумался. Впрочем, потомку и прикидываться не надо было: шаркал он ногами по-стариковски, да и бравым никак не выглядел. И захотел бы – не смог.

«Не, ни хрена этот шпырь в сером френче не поддастся. У Темной стороны есть свои печеньки», – подумал Леха и оказался прав. Семенов встал, словно бы мешок поправить, тут же сбоку из кустов выскользнул бурят, хищно и радостно осклабясь и воинственно держа пулемет. Знакомо зашипел, словно котяра большой, взяв конвоира на прицел.

Конвоир оглянулся. Полуоткрыл рот. Недоверчиво уставился на азиата. Перевел удивленный взгляд на Леху с Середой, чему-то обрадовался, потом опять обалдел, когда Середа тоже взял его на мушку своего пистолета. И так обалдел, что стоял столбом, когда с него Семенов снял обе винтовки. Ни малейшего сопротивления не оказал. Пришлось этого тупаря тащить под белы руки в лес, сам он мог только ноги переставлять, словно механическая кукла.

На этот раз считать до двадцати шести не понадобилось. Середа с Семеновым тут же вытряхнули из полицая ответы на десяток самых насущных вопросов, но это Леха не очень видел, потому как дорвался до харчей. Кругляши оказались моченой свеклой, вкус был на любителя, но брюхо было радо и этому, тем более Жанаев протянул кусок свежего хлеба. С хлебом пошло лучше. Жевали поспешно, слушая и глядя вокруг. Но вот сейчас не было той паники, что творилась в мозгу, когда только-только удрали из колонны пленных. Подошел Середа, наскоро перекусил, пока Жанаев помогал товарищу своему тяжеленный мешок на полицая навьючить, сам он с одной рукой там был не в тему. Леха удивился немного, думал, что пришьют они своего упертого пленника тут же, ан нет: то ли решили пощадить, то ли что еще… но скорее всего – чтоб мешок тянул.

– Нам ноги надо делать, не ровен час, селяне засветятся. Припрется кто немецкий с шоссе, вопросы возникнут. Нас начнут искать, а мы тут ни в зуб ногой, местные же все стежки знают. Да и проводник этот новолепленный… не верю я ему совсем. Сука он продажная, даже если сейчас и будет нам помогать, то предаст в момент. Мы ему никто и звать нас никак, а родные все-таки ему – остальные Гогуны, – давясь, выговаривал потомок.

Середа помалкивал, сосредоточенно жевал, так что за ушами трещало, слушал. Потом проглотил, подмигнул и тихо-тихо ответил:

– Не будут нас Гогуны искать. Стоит им только с немцами встретиться – и все, хана им. Без вариантов.

– Это как? – удивился потомок.

– Очень просто. Не считай других вокруг идиотами – сам идиотом не станешь. Мы с тобой хорошо разыграли свою партию, селяне поверили, что они хитрее и умнее. И все, попалась птичка в сети.

– Не понял, – искренне выпучил глаза ряженый старшина ВВС РККА.

– Да просто все. Учиться надо в школе лучше, вот чего я скажу. Ученье – оно, знаешь ли, свет. А неученье соответственно тьма. Так говорили классики!

– Обоснуй! – ляпнул Леха, вдруг почуяв, что в ответ услышит сакраментальное «от обоснуя слышу». К его удивлению, торопливо евший Середа не без гордости пояснил:

– В оставленной мною расписке написано следующее: «Дана настоящая расписка мною, арбайтсфюрером Альбрехтом Дижоном фон Мотетоном старосте деревни Гогуну Александру и руководителю сил самообороны той же деревни Гогуну Александру в том, что ими нанесен серьезный ущерб рейху, выражаемый в том, что их банда схватила нас и, вероятно, уничтожит в ближайшем будущем; отомстите за нас и не верьте ни одному их слову, потому что каждый из них является 1 (одним) бандитом. Прошу соответственно наградить их свинцовыми медалями и веревочным пайком. Хайль Гитлер! Подпись». Читать по-немецки в селе никто не умеет. Ну и все, целуйте веник.

– Ну же ты ловкач! – ахнул в непритворном восхищении Леха.

– И добавь еще два армейских велосипеда, которые им внезапно оставили с чего-то. И кто им поверит? А если еще окрестности потом прочешут и мертвяков найдут, опять же голых… хана этим уродам.

– А не слишком ли ты заумное имя придумал? И подпись могут сверить!

– Ты помнишь, вы с бурятом суетились, мешали мне документы читать? – улыбнулся артиллерист, которому искреннее восхищение напарника было явно приятно.

– Помню. Тянул кота за хвост мокрым полотенцем!

– Ни фига! Убитый нами чин – как раз такие имя с фамилией и имел. Так в арбайтскнижке его и было написано. Просто память у меня фотографическая – все сразу схватываю.

– А подпись?

– Она у покойного была простецкой – кружок и две черточки. Видно, приходилось подписывать кучу всяких бумажек, вот он ее и упростил, как кассирша в сберегательной кассе. Да и кто особо смотреть и сличать будет – может, его Гогуны избили или там руку вывихнули. Никто их слушать не будет, сволочей. Их песенка спета!

– Зачет! – уважительно сказал Леха.

– Знай наших! – подмигнул ему артиллерист.

Вид у него был очень уставший, но чертовски довольный. Впору было ему вручить несколько роскошных букетов. Спектакль получился незабываемым.





Боец Семенов




Как вязать Гогуна, каждый имел свое мнение. Сам Семенов, не мудря особо, просто предложил стянуть локти ремнем. За спиной. Так в деревне пьяных буянов вязали, чтоб в себя пришли и образумились. Но тут не пьяный односельчанин, а враг. Потому предложение Лехи усадить того у дерева и примотать руки с другой стороны показалось более подходящим. Немного смутил Середа, со смешком вспомнивший, как у них в гарнизоне один командир-майор поймал у своей жены ходока-лейтенанта, не дал тому одеться, а заставил выпить вместе с ним коньячку, дав гостю наструганное мыло в виде закуски, после чего напялил на голого любовничка шинель, наглухо ее застегнул, а в рукава вставил палку от швабры. Тот таким исусиком распятым и выкатился. Потом его, после возвращения в расположение, спешно перевели в гарнизон на другом конце СССР, позорище такое.

– И что, нельзя палку выбить? И мыло зачем? – удивился Леха.

– Палку не выбить. А мыло ели, помнится, симулянты, чтобы дизентерию сымитировать. Знаешь, что такое дизентерия, а? – учено заявил умный Середа.

– А-а… – понял потомок и притих.

– Что скажет наш восточный собрат? – спросил Середа у активно готовившего лежбище бурята.

Тот аккуратно плюнул в кусты и выразительно посмотрел на спрашивающего.

– Вопросов больше не имею, – понятливо кивнул артиллерист.

Пленный испуганно посматривал на разговаривавших. Видно было, что ему очень хочется заблажить во весь голос, но страшно.

– В моей богатой событиями интересной жизни, уважаемые сограждане, был такой эпизод, когда у меня в огороде была бузина, а в Киеве дядька. И подрабатывал мой дядя санитаром на карете психиатрической скорой помощи. Буйных транспортировали, привязывая к рукояткам жестких носилок – ну тех, которые помельче. Я имею в виду буйных. Для крупняка в машине лежали две слеги по два метра, отполированные от времени. Вставлялись через брючины, пояс, рукава – и пациент фиксировался мягкими вязками за запястья, пояс, голеностопы. Нормально довозили: без травм, потертостей, синяков. Я своими глазами видал. Так что и этого стоит так же, полагаю. Что скажете?

Боец только уважительно развел руками. Сегодня Середа блистал весь день, судя по всему. А предложение хорошее. Бурят, видимо, пришел к тому же заключению, потому как забрал у Лехи штык, у артиллериста – фонарик, и молча ушел в лес, где скоро стукнуло несколько раз – ясно, штыком деревца срубил, ветки сносит, делая гладкие жерди.

Спеленали Гогуна быстро, и да – получилось надежно. Семенов, не вступая в долгие споры, просто сел караулить, быстро научившись пользоваться фонариком, остальные, пожевав чего-то съедобного из мешка, залегли на широко расстеленный под елкой тулуп, накрылись плащ-палатками и захрапели. Это, да еще то, что к утру пленник начал стучать от холода зубами, немножко мешало слушать, что вокруг творится, но будить ребят Семенов не стал, а пленник… Да перетопчется Гогун! Пусть радуется, что вообще еще живой. А отдавать ему что-либо из одежки холодной ночью не хотелось. Его китель как раз был накинут часовым на плечи. И все равно было прохладно.

Ночь медленно проходила, начало светлеть. Впереди был день, со всеми проблемами и вопросами. И одним из вопросов был – что делать с этим самым Стецько?

Другие вопросы тоже занимали изрядно. Боец после совершенной ошибки старательно обмозговывал – что и как он сделал неправильно, почему так вляпался и можно ли впредь избежать оплошности. Всю ночь сидел и думал. Прикидывал так и этак, благо сам был крестьянином и понимал селян очень хорошо. Харчеваться и впредь можно было только в деревнях, как ни крути. Там еда. Грабить проезжающих немцев, конечно, можно, но ненадежно. И опасно изрядно, и жратвы небогато получишь. А то и жратва эта может оказаться с подначкой, как тот чертов шоколад. Получалась извечная задачка для таких вот бродяг неприкаянных – чтобы с уверенностью и безопасно заходить в деревню, надо иметь там своих людей и связь с ними. Либо продолжительное время вести круглосуточное наблюдение самое малое с двух точек. А для этого надо иметь продукты и базу рядом. Но если есть продукты, то зачем заходить в деревню? Круг замкнулся. Придется рисковать все время.

Семенов поежился, вспоминая, как сидел в погребе и ждал смерти. После обдумывания получалось опять же, что неправильно он выбрал себе покупателя. Сейчас только в голову пришло, что при разговоре с крестьянином надо было обратить пристальнейшее внимание на лошадь и телегу. Хорошую телегу, особенно на резиновом ходу, какая была у ласкового старичка, бедняк себе позволить не мог. И у любого противника новой власти она бы не задержалась. Опять же в телегу была запряжена не старая кляча, а хорошая кобыла, что под немцами мог позволить себе только их человек, староста или наймит.

Тут надо сразу делать выводы. Ибо немцы очень рачительно относились к конской тягловой силе и наверняка конфисковывали сразу любых «военнообязанных» лошадей. Вон у них сколько всего на конной тяге! Раз не забрали, то сразу же вопрос: а почему? А вот потому! Тот, у кого сейчас есть лошадь с телегой, уже богат, ему не захочется рисковать имуществом, а захочется продать захожего красноармейца для получения выгоды.

Надо было тогда ту тетку останавливать… Хотя выглядела она угрюмой и неприветливой. Все же имеет смысл пообщаться с пожилой женщиной. Рассказывали же, что в Гражданскую как раз все на бабах держалось. В тот момент основную торговлю и сообщение между деревнями поддерживали именно пожилые бабы. Девок прятали, как и мужиков. Потому как первых могли изнасиловать и убить, а вторых – убить или забрать в армию (белую или красную). Вот не подумал тогда, не подумал… Сейчас-то уже понял. Бабу надо выбирать средней толщины, среднего возраста, обязательно несущую тяжелый мешок. В этом случае наиболее вероятно, что у нее, во-первых, есть дети, во-вторых – хозяйство, в-третьих – мужик на фронте. Если есть дети, то она поостережется рисковать необдуманными поступками, зато постарается извлечь наибольшую прибыль. И дети помогут вынести вещи на обмен.

Если мужик на фронте, то от него осталось некоторое количество верхней одежды и обуви. Если есть хозяйство, то она сможет прокормить лошадь зимой, и та ей пригодится.

Эх, отдал кобылку зазря! А ведь, по военному времени, иметь в деревне такую лошадь лучше, чем «строевого» коня – не позарятся военные, не конфискуют. А в хозяйстве-то как пригодиться может! На самой чахлой кляче сохой пахать всяко лучше, чем на корове. Или на самой себе. Было такое, тоже рассказывали… И опять, наверное, будет – больно уж война большая разворачивается… надолго это, ой надолго!

А мужская одежка очень нужна. Холодает уже, дальше дожди пойдут. Бойцам даже не так важно регулярное мясное питание (тем более что идут они вдоль колхозных свекольных и картофельных полей), как теплая одежда и надежная обувь. С обувкой – немцам спасибо покойным – дело неплохо обстоит. Есть сапоги на всех. А вот теплого – один кожушок. На четверых маловато выходит. Надо б раздобыть овчиное что-нибудь, еще кожушок или даже тулуп. Под дождем месяц послужит наверняка, в тепле и комфорте, в отличие от ватника. Еще нужны свежие портянки или обмотки. Тоже вопрос, старшины тут нету, надо самому думать. И еще подумалось – про Гражданскую рассказывали, что много по лесам шарилось всякой вооруженной сволочи. Которые и не белые, и не красные, и не зеленые даже были, а серо-буро-малиновые в крапинку. Значит, сейчас тоже бандитизмы этой много будет. Те же Гогуны живым примером, недалеко ходить. Получается, что лучше договориться на проведение обмена в лесу рядом с опушкой. Не лезть самим в деревни, нарвешься. Так и разговор вести: дескать, дети и ты втихаря приходите с едой и вещами (обувь палочкой померить и отдать ей до дому), дети уводят «случайно найденную в лесу клячу», а мы договариваемся о цене и расходимся друзьями. Также следует очень внимательно и аккуратно вести беседу, не допуская шуток и намеков. Все на нервах и шуток не понимают. Если предложит зайти переночевать, зайти в гости – вежливо отказываться, объясняя предыдущим отрицательным опытом. Так прямо и сказать: «Было у меня двое друзей из моего взвода, вместе отступали из окружения. Да вот зашли они к хозяину, меня оставив на карауле, и все – нету больше дружков».

Еще раз продумал – да, все верно. Утвердился в этой своей мысли, стал думать другую. Вот набрали Середа с Лехой всякой закуси. А толку от этой закуски, в лесу-то – чуть. Больше всего сомнений у Семенова вызывали эти странные арбузы. Нет, что такое арбузы, он знал, но эти были какие-то непривычные. Как и свекла, к слову. Аж четыре штуки этих арбузов. И не съешь сразу, и тащить – тяжесть. Оно бойцу как бы и привычно, таскать на себе всякое, но много груза – мала скорость. А идти далеко, фронта не слыхать уже давно.

Семенов кивнул утвердительно своим соображениям. На пару-тройку дней харчи есть. Потом опять думать надо будет, чем кормиться. С одной стороны, проходят они мимо деревень и не убранного еще урожая. Хоть что-то на полях точно осталось, а значит – еда есть. С другой стороны – и на полях шариться опасно, потому как заметно. Прикинуть стоит, что просить в деревне.

В первую очередь из еды надо просить хлеба и сухарей. Во вторую – крупы и сала. Птицу еще не били – одну-две птицы, лучше готовых, это если повезет. Картофан – в последнюю очередь. Ибо его можно было самому натырить на поле, а еще он очень тяжелый. А возьмешь немного. Два пуда – это надо одного крепкого бойца навешивать мешком с картохой. А оружие кто таскать будет? Рюкзаков нет, сидор у Гогунов остался, значит, таскать придется эту самоделку из веревки и простого мешка. Торба, которую неудачливый конвоир с собой взял, была домодельна и на серьезный груз не рассчитана. С таким мешком, который вчера селяне спроворили, без накладок на плечи, кожа стирается через десять километров. Вчера-то бежал, как нахлестанный, а сегодня чувствуется – намял плечи. Вот ребята проснутся – надо будет разобраться, что за харчи напиханы.

Боец сел поудобнее, строго посмотрел на пленного, тот как-то ежился после холодной ночи, и видок у него был убогий.

Первым встал Середа, хмурый и помятый. Не сравнить с вчерашним совершенно, два разных человека. Бурча что-то под нос, словно старый дед, принялся копаться в куле с едой. Семенов молча смотрел, как артиллерист вытянул бутыль с самогоном, потом достал из странной кожаной торбы блеснувший тусклым серебром стаканчик и налил себе туда пальца на два. Маханул залихватски, рукавом занюхал. Потом, словно устыдившись, потянул круглое ядро арбуза, достал из той же кожаной торбы незнакомый ножик и с треском арбуз разрезал.

– Будешь? – спросил часового, отчекрыжив добрый ломоть.

– Не рановато пить, с утра-то? Нам бы ноги уносить надо, – отозвался шепотком Семенов.

– Нет, я меру знаю.

– Все так говорят. А тебя развезет после вчерашнего, и возись с тобой потом…

– Рука разболелась. Спирт унутренне – он лекарство! – отозвался тихо Середа, протянул товарищу кусок арбуза.

Глядя неодобрительно, но держа при себе все, что хотел было сказать по поводу утреннего пития, боец взял холодный мокрый ломоть и куснул. Тут же сплюнул, удивленно вытаращился на артиллериста.

– Оно что, испортилось, что ли? Это как такое?

Арбуз мало того что не был сладким, он даже и кислым-то не был: вкус странный, непривычный, и в рот такое не лезло совершенно.

– Как это жрать? У меня баба раз грибы-соленики попортила – вот такие же на вкус были, плевались потом три дня! – возмутился Семенов, в самом деле отплевываясь.

– Нормальные кавуны, – пожал плечами Середа и посмотрел непонимающе.

– Шутишь?.. – не поверил боец.

– Ты просто раньше их не ел, потому и непривычно. Может, сало ты тоже не ешь? – с надеждой осведомился артиллерист.

– Размечтался! То ж сало! А получается, что надавали тебе эти Гогуны всякого непотребного. Это ж, считай, четверть веса несъедобна.

– Это точно, даже больше. Тебя вот отдали, несъедобного, – фыркнул Середа.

– Ну за это я на них не в обиде. А с харчами по-прежнему затык. Да еще и рот лишний образовался. Разве что его вот арбузами этими кормить, – кивнул на сидящего Стецько боец.

– Дело такое, что мне пришлось выкручиваться: ну не мог я с них требовать просто жратву типа муки или картофана. Это бы роль испортило. Вот заказать закусь к пирушке – это вписывалось. Потому у нас скорее не еда, а закусь. Которая тоже еда. Хотя и не вся, – пояснил артиллерист. Принятый самогон развязал ему язык.

Семенов кивнул. Что толку пояснять, он ведь и сам там был, все своими глазами видел. То есть одним своим глазом, если уж быть точным. Второй-то и сейчас не мог толком в щелочку между опухшими веками глядеть, сидел, как в норе.

– А тебе что-нибудь дали эти конокрады? До того, как отбуцкали? – словоохотливо спросил Середа.

– Почему конокрады?.. А, ну да, понял! Картошки мешок здоровый дал, ласковый сукин кот. Картохи от души отсыпал, хитрозадый селянин, причем прошлогодней, с ростками, и много – сколько смогу унести. Уже должна молодая картошка пойти, а старую все равно выбрасывать или теленку-поросенку давать – вот как славно все срастается. И обосновал тем, что лошадь в хозяйстве – это не только помощь, но и хлопоты: мол, и немцы, и наши могут привлечь по разнарядке бесплатно к хозработам в качестве возничего-грузчика, а то и вовсе реквизировать гужевой транспорт.

– Понятно. Ну а как пошел с мешком – так и взяли, ясно. Что ж сказать – грамотно все сделали. Старшина, хочешь моченого кавуна? – окликнул артиллерист продирающего глаза Леху.

Тот посмотрел непонимающе, кивнул, благо жрать хотелось, но организм соленье это не принял, плеваться стал менеджер – не хуже Семенова. Проснувшийся посреди этого лицедейства бурят от угощения отказался сразу и бесповоротно.

– М-да, ничего-то вы не петрите в колбасных обрезках, – печально констатировал провал знакомства с украинской кухней Середа.

– Ну не лезет… – откликнулся Семенов. Ему чуточку было приятно, что не он один от арбузов моченых в восторг не пришел. С другой стороны – только чуточку. Четыре арбуза, оказавшихся бестолковым грузом, резко уменьшали количество годной еды, и потому получалось, что дня три-четыре можно быть сытыми, а потом опять придется рисковать головой.

Почему-то вдруг вспомнилось, как в его деревне насмерть били попавшегося конокрада; подумалось, что и впрямь Гогуны эти кроме того, что бандиты, так еще и конокрады, лошадку-то хромую отняли. Что с крестьянской точки зрения делало их совсем паскудными. Воров в деревне не привечали, но конокрады стояли наособицу – их старались убивать при поимке, причем всем селом, чтобы спрос был с общины. Вор, укравший у крестьянина лошадь, обрекал его на нищую жизнь, опрокидывал всю его семью в лучшем случае в батраки.

– Я вообще-то в ваших пехотно-артиллерийских делах не очень понимаю, – издалека начал свою речь Леха, отплевавшись от арбуза.

– Но с точки зрения авиации? – подсказал ему Середа.

– С точки зрения авиации пьянка с утра всегда кончалась хреново. А иногда и хреновее некуда, – обрезал его потомок.

И надо сказать, что в этот момент даже Семенов на минутку забыл, что это говорит ряженый, вполне это прозвучало по-старшински.

– У него рука разболелась. Вот он и принял, – вступился за артиллериста Семенов.

– Понимаю, – кивнул потомок.





Менеджер Леха




Сроду бы не подумал, что подстеленный на ветки кожушок так сильно меняет сон! Наконец-то удалось поспать почти нормально, даже и тепло некоторое время было. И под утро сон приснился хороший, что просыпается он от тяжкого похмелья и понимает, что будильник не услышал и опоздывает потому часа на два. И так радостно стало, что он снова у себя в своем времени и все эти страшные раньше разборки и наказания за опоздание выглядят теперь совершенно пустяками и в сравнение не идут никоим образом с тем, что испытано там, а с похмельем справиться – не проблема; в крайнем случае – и работу поменять не вопрос; как говаривал Семенов – была бы шея, а хомут найдется!

Семенов? Какой Семенов?..

А, черт! Разлепленные глаза показали, что вся эта радость была от мимолетного утреннего сна. Никуда он, Леха, отсюда не делся. И не похмелье это, а проклятая накопившаяся усталость.

Что удивило сильно – между Семеновым и Середой стояла та самая бутыль с самогоном, а здоровой рукой артиллерист держал найденный в вещах покойных велосипедистов тускло сверкающий старинный стаканчик. С утра пораньше праздновать начали? Это Лехе категорически не понравилось. Хотя вчера он и шел, словно сомнамбула какая-то под грибами и кислотой сразу, но точно понимал, что ушли совсем недалеко от «гостеприимной» деревни. И весь небольшой жизненный опыт менеджера если и говорил о чем-то, как совершенно известном, так это о том, что пьянка с утра всегда кончается очень паршиво. А тут если оба «столпа общества» надерутся, то совсем все будет кисло. Еще и песни начнут горланить, типа караоке. Начальник отдела у Лехи всегда начинал песни орать, компенсируя полное отстутствие слуха и слабое знание текста луженой глоткой. Человек-рупор, супергерой, убивающий песней…

Поднявшись с трудом на ноги, словно все суставы заржавели за ночь, Леха неодобрительно глянул на картинку начинающейся пьянки; эта парочка уже распотрошила вчерашний загадочный арбуз. Внутри он тоже был гадкого вида. Брезгливо взяв в руку протянутый Середой ломоть, Леха осторожно куснул и тут же выплюнул странно затхлый, кисло-соленый кусочек. И так во рту словно кошки нагадили. А тут еще и такое!

Не удержался и выразил свое «фе» происходящему. Думал, ругаться начнут, на место ставить и права качать, а они как-то совсем наоборот, словно он их на нехорошем чем поймал – застеснялись. Застыдились, как малолетние онанисты. Стали оправдываться – типа наркоз это. Ну да, Середе вчера по лапе раненой настучали, отходняк опять же сегодня. Леха даже немного за себя огорчился: неправильно подумал про товарищей, не такие они все-таки ослы. Пора бы уж понять, что тут не номинанты на премию Дарвина собрались. Середа свой стаканчик обратно в сумку запихнул, Семенов как-то встрепенулся, глазами сверкнул. И – самое удивительное, невозмутимый обычно азиат тоже засуетился, стал одергивать гимнастерку, ремень поправлять, пилотку на место двигать.

– Так! – сказал преобразившийся Семенов и обвел своих товарищей странным взглядом.

Леха поймал себя на том, что как-то почувствовал себя под этим взглядом неуютно, тут же пришло в голову, что он, пожалуй, сильно похож на огородное чучело, тем более что перед сном напялил на себя всю одежку, какую смог, и теперь из-под расстегнутого немецкого кителя выпирала встопорщенно гимнастерка. Как-то внезапно захотелось принять более бравый вид, словно флюиды какие-то от дояра поперли. Особая уличная магия, ага. То есть лесная. Или сельская? Нет, скорее армейская, судя по тому, что и Середа пуговичку застегнул и как-то поспешно и привычно принялся охорашиваться. Как ни странно, но буквально через минуту вид у всех троих бойцов был не в пример более бравым. Менеджер остро почувствовал себя не в своей тарелке и весьма неуклюже тоже постарался привести себя в более-менее надлежащий вид.

– Верно замечено. Мы как-то позабыли, что мы – бойцы Рабочее-Крестьянской Красной Армии, – негромко сказал Семенов, помогая неуклюжему потомку приобрести подобающий старшине ВВС РККА облик.

Бурят встал по стойке смирно и, что называется, ел глазами начальство. Середа, хмыкнув, тоже поднялся на ноги.

– Что дальше делать будем? – спросил преобразившегося дояра менеджер.

– Ты ж по чину старший, вот и приказывай, – уел Леху ехидный артиллерист.

– Были бы мы на аэродроме – я бы знал, что делать, – отрезал Леха. Помолчал и добавил: – Но мы – в лесу. А про лес я знаю только, что мох гуще растет на северной стороне деревьев. Как говорилось в старом анекдоте: «Штурман, конечно, здорово, что ты знаешь, где растет мох на деревьях, но нам – в надувной лодке посреди океана – это как-то мало помогает!»

Все невольно усмехнулись, даже Жанаев ухватил соль шутки.

– Тогда отойдем в сторонку, чтобы нашу беседу о дальнейшем э-э-э… маршруте, – не без труда выговорил Семенов непривычное словечко, – чужое ухо не слыхало.

Все трое глянули на лежащего Гогуна и отошли на край полянки.

– Первое. Надо решать, кто в группе командир, – сказал дояр.

– Чего решать? Старшина свое слово сказал. Ты и так старшой. И вроде неплохо получалось. До последнего времени, – усмехнулся артиллерист.

Леха кивнул. Бурят тоже.

– Принято единогласно, воздержавшихся нет, – оттараторил явно привычную для него фразу Середа.

– Как старший в команде, принимаю решение уничтожить предателя и пособника захватчиков. Возражения есть? – неожиданно сказал Семенов. Негромко, но решительно.

Остальные промолчали. Потом Середа спросил:

– Может проверим его? Вчера он клялся-божился, что все осознал, и искупит, и отслужит…

– И как ты собираешься это делать? – заинтересовался Леха, на которого таланты ловкого хохла в мистификации произвели сильное впечатление.

– Да просто! Сейчас его развяжем немного, ноги спутанными оставим, а руки освободим. А я как бы этак невзначай рядом оставлю, например, кобуру с пистолетом. И посмотрим, как он – схватится или нет. И все будет ясно. Что скажете?

– И если схватится? – поднял бровь потомок.

– Тогда его штыком и запорем. Патроны-то я выну, разумеется. Зато он свой выбор покажет точно.

– Он тебе в башка пистоль швырят. Адна рука болит, а так еще и башка. Бинтов воз и маленькая телега надо, – поморщился бурят.

– А ты что скажешь? – глянул на менеджера артиллерист.

– Я голосую – убить. Да этих бандеровцев вообще надо всех под ноль! – неожиданно разозлился Леха.

– Это ты о ком? – удивился Середа.

– Вожак у этой сволочи, нацистов украинских, Бандера по фамилии, – пояснил, остывая и прикидывая, не ляпнул ли чего более чем надо, потомок. Просто почему-то на секунду подумалось, что все эти ужасно пострадавшие от «жутких рэпрэссий» бандеровцы, по восемь раз расстрелянные в ГУЛАГе, тем не менее выходили во время Лехи на парады и мутили народ, а вот такой ловкий и приятный человек, как Середа, вполне может погибнуть, и ничего от него на этом свете не останется. Больно уж четко охарактеризовал перспективу свою тогда, у телеги с умершими ранеными красноармейцами.

Дояр как-то чересчур пристально уставился на потомка, и тот, не удержавшись, пояснил, высказав неожиданно пришедшую ему в голову мысль:

– Вот ты, понимаешь, сказал тогда, когда мы померших в лесу нашли, что боишься без вести пропасть. И все равно – честно воюешь. С вооруженным, серьезным врагом. А эти твари воевать не будут. Вот безоружных кончать – это для них. Тут они горазды. Для них главное – выжить. И они выживут. Потому что не воюют. Хрен ты их на фронте увидишь. Они не воины по сути. Они палачи и каратели. А детей они заведут. И внуков. И от ответственности открутятся – ну поработают на лесоповале или где еще, куда их сошлют, несколько лет, потом будут рассказывать, как с ними, несчастными героями, ужасно обошлись. А они за свободную Украину боролись… ага, служа гитлеровцам подстилкой. И вот от тебя внуков не останется, а от них – останутся. И будут внуки врать, как им дедушки ихние наврали. Оно надо?

– Эк ты завернул! – опять удивился Середа.

– Ну а чего? Все верно сказано. Да и сделал он свой выбор, причем не один раз. Куда как хватит, незачем еще раз проверять. И с фронта удрал, и в крови измарался. Вот, гляньте, что у него в кармашке кителя нашел. Сидел ночью в его френче, грелся, а там в кармашке позвякивало что-то, как шевельнусь, – молвил хмуро дояр.

Семенов показал на грубой мозолистой ладони неуместно как-то сверкнувшие эмалью и чистым металлом вещички – орден Красной Звезды и какую-то медаль. Орден-то менеджер опознал легко, показывали такие не раз в уголовных репортажах про воров, сперших у очередного ветерана награды, а вот медалька хоть и показалась знакомой (в тех сериалах, что на глаза потомку попадались, именно такая была практически у всех наших солдат и сержантов), но названия ее он не знал. Углядел только две больших буквы «ХХ», тут как сквозануло в голове – римские цифры[105].

– Да, жить-то он сильно хочет, – кивнул артиллерист, разглядывая вместе со всеми лежащие на ладони награды.

– Жить все хотят. Потому я бы его только за дезертирство прибил до смерти. За одно это. А у него и кроме этого тоже набралось. На три раза убить, – возразил дояр.

– Ну дезертирство-то еще куда ни шло, – буркнул Леха, вдруг вспомнивший про свои приключения, хлопоты и расходы при добыче вожделенной отмазки от армии. Знала кошка, чье мясо съела, а потомок в общем был куда поумнее кошки.

Семенов зло вытаращился на потомка и яростным шепотом выдал:

– Вот держишь ты с товарищами линию обороны. Рассчитываешь на соседей по обороне, что они тоже воюют. А они удрали. А ты остался и не знаешь. что они уже удрали. Когда сосед слева или справа дезертирует – он не Сталина предает, не жидов. Тебя предает. Потому что ты на него рассчитываешь, думаешь, что сбоку у тебя оборона. А там – дыра, и бьют тебя уже в спину. И убьют тебя потому, что сосед удрал, – жить, вишь, ему захотелось. Так и мне ведь жить охота! И если дезертиров не стрелять – то фронт рухнет. Потому что жить хочется всем, а ложиться костями из-за того, что соседи удрали, – еще горше. И в итоге и сам побежишь. Потому что хрен его знает – удрали те, что справа-слева, или нет. Дураком-то кому охота быть!

Бурят одобрительно закивал. Середа пожал плечами. Сказанное про детей и внуков как-то тягостно поразило его.

– Он очкующее чмо. И сейчас за пистолет вряд ли схватится. Просто потому, что побоится. Расклад не в его пользу. А вот когда будет возможность – чтоб не так опасно, не с пистолетом против трех винтовок и пулемета, – тогда и к бабке не ходи: себя покажет. И все, пиши пропало, – внятно дополнил Семенов.

– Ладно, убедили, – сказал Середа, думая о чем-то своем.

– Тогда «чрезвычайный съезд депутатов» в отдельно взятом отряде объявляю закрытым. Как избранный командир – приказываю. И за приказ отвечаю. Уничтожить пособника фашистов! – мрачно и решительно сказал красноармеец.

– Позавтракать бы, – сказал Середа.

Потомку показалось, что не столько из любви к искусству, то есть жратве, сказал это хохол, а скорее – время потянуть. Да и у самого Лехи его бравая решительность как-то стала съеживаться. Сказать гордо пиратскую фразу из «Острова сокровищ» – это одно, а вот глядеть, как убивать будут, – другое. Менеджер по интернету видел кучу таких видео, когда глотки режут и головы отрезают: тут по миру, набитому видеоаппаратурой, засобаченной в каждую мобилу, была масса всяких ухарей-живорезов – от мексиканских наркодельцов до аллахакбарнутых бородачей. И, честно говоря, не нравились эти видео Лехе, не по душе ему они были. Хотя недавний меткий бросок в того самого зольдата Карла и вид этого самого чертова водителя мотоцикла-тягача, пробитого штыком навылет, наоборот, вызвали такое ликование, что поди ж ты!

Менеджер попытался разобраться в своих ощущениях, но не успел толком. Дояр что-то буркнул буряту, тот понятливо кивнул и пошел к пленному. Встал у того в ногах, что-то спросил. Неловко и услужливо задирая голову, лежащий на земле Стецько старательно принялся объяснять, не видя, как со спины к нему, отводя винтовку на отлет, словно клюшку для гольфа, подошел Семенов, несильно с виду размахнулся – и влепил окованным сталью затыльником приклада в висок полицаю. Вроде и слабо ударил, а голова дернулась заметно, и самооборонщик обмяк. Деловитый дояр примерился, потом аккуратно приставил острие штыка к виску и несильно вроде надавил. С легким двойным хрупаньем, совершенно тихим, словно яичную скорлупу раздавили, штык легко провалился вниз. Тело полицая дернулось пару раз, и больше конвульсий не было. Стецько Гогун обмяк и распластался уже по-мертвому. Дояр прижал пробитую голову полицая ботинком, не без усилия выдернул штык, сделал пару шагов и опять, аккуратно примерившись, кольнул труп в грудь.

Леха поразился снова, с какой легкостью штык входит в тело: без звука, без усилий, словно в масло. Бурят невозмутимо закурил, пуская клубы дыма. Семенов тем временем деловито потыкал штыком в землю, потом внимательно его осмотрел, вытер о белье, что на трупе было надето. Закинул винтовку за спину, кивнул буряту, подхватили грузно обвисшего мертвеца и словно на носилках сволокли его в кусты. Через минуту вылезли, таща с собой те самые жерди, что вчера помогли стреножить пленника.

– Вот теперь можно и позавтракать, – как ни в чем не бывало заявил Семенов, а бурят полез в мешок с харчами. Менеджер и Середа переглянулись. Потом артиллерист пожал плечами и поудобнее устроился на подстилке, стал насмешливо покрикивать на азиата, брезгливо морщившегося, когда ему на глаза попадались те самые моченые арбузы.

Леха с некоторым удивлением смотрел на своих компаньонов, которые и в ус не дули, словно только что не зарезали человека. Причем так же деловито и спокойно, как до того убивали беззащитных пленных немцы. При этом себе потомок тоже удивлялся, потому как уже и до провала в прошлое много чего видал – в интернете, конечно, но все-таки. Даже, пожалуй, и побольше видал, чем все трое его компаньонов. Куда побольше, то есть информации-то у него поболе в разы и на порядки. Стопудово ни бурят, ни Середа не могли увидеть в принципе, как запиливают пару человек бензопилой, например. В реале, не в дурацких фильмах. И в реале получается не очень, потому как не предназначена бензопила людей пилить, не та плотность и вязкость материала. И тут, в прошлом этом, лютом и беспощадном, тоже уже успел всякого насмотреться. И сам чуть было с кинжалом на пулемет не кинулся. И сам – собственными руками – не далее как вчера запорол насмерть живого человека, распахав тому клинком все внутренности. И радовался несказанно, что сумел одолеть немца. Да чего там перед собой-то юлить – и сейчас этим гордится. И справедливо гордится, прямо можно сказать, потому как вот – все сидят живые.

Тогда почему так не глянулась сценка расправы? Ведь умом-то понятно – этот самый Стецько бодро и весело вел красноармейца на виселицу, да и сам бы не против был Семенова избить как собаку – в том числе и прикладом. А приклад-то, как Леха только что своими глазами видел, клюшку для гольфа переплевывает сразу и изрядно. Если б не боялся самооборонец господ-немцев, то и бил бы. И ничего бы в душе у Гогуна этого не екнуло бы: небось потом еще и хвастал бы подвигами. И сапоги бы снял с висельника. Не запамятовал бы, точно совершенно. Тогда почему на душе какой-то холодок поганый? Тут Леха подумал, что это, наверное, проявление человечности, но тут же испугался сам такой высокопарности.

Тем временем на плащ-палатке расставили еду, красивый натюрморт получился. Хлеб свежий, пышный, лук, чеснок, огурцы небольшенькие. После голодного «поста» особенно глаза радовались и желудок в предвкушении затомился. Глотая слюнки, менеджер оглядел застолье, куда Семенов даже и сала немножко выложил. Приступили к еде молча. Леха жевал, глотал, радовался. Но червячок сомнения все же мешал ощутить радость в полном объеме, и это угнетало.

Когда позавтракали, Семенов косо глянул на потомка и как бы в воздух сказал угрюмым тоном:

– Не хотел об этом говорить, да видать – надо. Меня, когда повязали да допросили, тут же в хлеву и собирались зарезать. Как барана. И видно было, что им это не впервой, все уже на мази и отработано. Не первый я такой у них был.

– А как выкрутился? – заинтересовался артиллерист.

– Пожадничали они. Я наплел, что в лесу у меня кожаная летчицкая куртка припрятана и пара пистолетов без патронов. Они и купились, больно уж их усатому приспичило пощеголять в куртке этой. С пистолетами.

– Ловко ты сообразил!

– Жить захочешь – так еще и не так баять будешь. Только вот они мне сказали, что если я их обманул, то помирать буду долго и страшно. Они постараются. И – что важно – не врали, твари. Тоже это у них отработано было, головой ручаюсь. То есть выбор у меня был «богатый» – просто так зарежут или потрошить и мучить будут. Тебе ясно, а? – прямо обратился к потомку дояр.

Леха молча кивнул.

– Ничего тебе не ясно. Ты вот сам прикинь, каково это – когда ты лежишь, ни рукой ни ногой не двинуть, глаз – непонятно, при тебе еще или уже вытек долой, и ножик у твоей глотки. Хороший такой ножик, много раз точенный, да и в руке привычно сидит у резуна. И прикинь опять же, как это все «радостно» – когда не немцы, а вроде как свои сограждане такое делают. За пораненную лошадь да ботинки армейские… велика ценность, чтобы жизни человека лишать. И похрен этим тварям, кто я и каков. Для них я – москаль, и все, хотя я в Москве ни разу и не был. Ты вот тоже рожу кривил, я видел. Своего жалко стало? – зло повернулся Семенов к артиллеристу.

– Та яка мені своя ця Мазепа. Шкурники вони й дурні. Нічого у них не вийде, тільки даремно крові напролівают. Та тому що брешуть, що за незалежну Україну воюють, а самі-то ніяк не вільні. Або під поляками танцюють, або під австріяками, або як зараз – під німцями. Шавки вони на прив'язі, такі свободи не добудуть[106], – печально заявил Середа.

– Вот странно: когда они гутарили – я через пень-колоду понимал. А у тебя все ясно, – удивился искренне Леха.

Хохол пожал плечами, задумался. Семенов тоже призадумался, нахохлился как-то. По поляне словно тень пробежала.

– Я его небольно зарезал, – пробурчал дояр.

Все вопросительно поглядели на него. Все видели, что да, не чухнулся Гогун, зачем об этом говорить?

– По их меркам – это подарок. Лучшее, что предложить могут, – через силу выдавливал красноармеец.

Остальные слушали.

– По уму надо было бы им еще петуха красного пустить. И дедушке ласковому, и старосте, и усатому, и тому долговязому – они его резуном кликали: он, вишь, у них тоже как представление дает. Резьба по живому! Театр, мать иху! И двери колышком подпереть. Да детишек у них много, жалко. Ну так вот: не бесите меня – все вместе решали, что кончить эту гниду надо, так нечего рожи воротить. Как они с нами – так и мы с ними! И все тут! За добро – добром плачу. Той же монетой.

– Мы не бандиты, а красноармейцы, – пожал плечами Середа.

– А иди ты к чертовой матери! – разозлился Семенов еще больше. – Вот я – исполнил то, что красноармейцу положено, – врага убил. И больше эта вошь дохлая никого на виселицу не поведет, не застрелит, не зарежет и прикладом не огреет. Я решил, мне и ответ держать, когда к своим выйдем. Но чтоб никаких кислых рож мне тут не было. Ты вот сомневаешься, что будь сила у этого Гогуна – мы в лучшем случае пули бы получили? А в худшем – даже говорить не хочу. Так что скажешь? – глядя Лехе в глаза, спросил красноармеец.

– Да я сам не знаю, что это на меня накатило, – поежился менеджер.

– Белье зря не снал, – вдруг сказал бурят. Словно холодной водой споривших облил.

Все посмотрели на азиата, деловито упаковывавшего в мешок все харчи, кроме пресловутых кавунов. Пока они тут разбирались в высоких материях, Жанаев прикидывал, как их обратно вернуть. Вот и высказал то, что считал нужным. Белье – вещь ценная, в холодное время года – особенно, потому нехорошо так разбрасываться. Дырки можно заштопать, кровь отмыть. Зато тепло будет, воевать так удобнее.

– Ладно, не обеднеем, – отозвался Семенов. – Там стирать надо долго – обмочился Стецько обильно.

Бурят пожал плечами. Вчерашний плешивый немец тоже обделался, когда его душили. Ну так не страшно: мыло нашлось в вещичках, а постирать – воды вокруг много, да и труд невелик.

– Я вот другое подумал, – сказал Середа.

– Что?

– Да слишком много не о том говорим. Помер Охрим – и хрен с ним! Много чести рассусоливать. Мне другое в голову пришло. Вот выйдем мы к своим, начнут нам вопросы задавать – так не стоит нам про плен рассказывать. Как к немцам попали. Про то, как Гогуны нашего товарища пленили, – рассказать можно, это и не плен вовсе получается, а чистый бандитизм и предательство. А вот насчет немцев – лучше б нам молчок. Если согласны – то стоит это дело прикинуть, как рассказывать.

– Думаешь, спросят? – усомнился было Семенов.

– Спросят! – твердо ответил артиллерист.

– Да представляешь, сколько таких, как мы, окруженцев выходит сейчас! Поди-ка всех опроси! – возразил красноармеец.

– И опросят. Никак без этого быть не может, – уверенно сказал артиллерист.

– А зачем? – не удержался Леха, почему-то вспомнивший вопли о репрессиях к невинным и облыжно обвиненным.

– Как – зачем? – удивился Середа.

– Ну вот так… смысл-то какой людям нервы трепать?

– Ты даешь! – покрутил головой в изумлении артиллерист. – Да любая разведка обязана просто таким делом воспользоваться и свою агентуру заслать, благо повод есть. И всякой сволочи типа тех же Гогунов много будет. И дезертиров.

– И что, всех вот так вот сразу и расколют?

– Наверное, не всех. Но кто-то и влипнет. Помнишь, была такая баечка про голую Сусанну?

Жанаев покраснел почему-то, а Семенов с потомком посмотрели недоумевающе. Семенов – потому как не понял, при чем тут замшелая библейская притча, а Леха – потому как понятия не имел, о чем речь.

Артиллерист выдержал театральную паузу и пояснил тоном экскурсовода:

– Купалась как-то пышечка-Сусанночка телешом. И подступились к ней два старых хрыча, с гнусными, замечу я вам, намерениями. Она им не далась, а заверещала во всю свою мощь. Набежала публика. Хрычи – заслуженные пожилые уважаемые громадяне – заявили, что поймали мерзавку за прелюбодеянием с чужим мужчиной. За это полагалась неприятная казнь – побивание неверной бабы камнями до смерти. И Сусанночку бы забили, как мамонта, но нашелся добрый человек – развел обоих хрычей, как детишек малых, врозь друг от друга. Отвел одного в сторону и при свидетелях опросил – дескать, где Сусанночка того-сь, блудила то есть. Старый хрыч заявил, что под дубом. При свидетелях. А второй – опрашиваемый отдельно – показал, что под кедром. В итоге старперам бошки снесли за навет. Вот чтоб нам такого не досталось – надо с пленом детали обговорить. Потому что кроме нас и агентура вражья попрет, и дезертиры, и всякая погань.

– Ну и что ты предлагаешь: договориться, под каким деревом мы с тобой встренулись? – спросил практичный Семенов.

– Вроде того.

– А твои товарищи, которые с тобой в плен попали? – уточнил боец.

– Сомневаюсь, что они живы остались. Задали они лататы в первый же день.

– Утекли?

– Не знаю. Только там, куда они побежали – пулемет заработал. Дал длинную очередь, а потом три коротких. И все. То ли не попал, то ли срезал и добил. Но повторю – у немцев мы нигде не записаны. А неприятностей хапнем, если признаемся. Я б рискнул.

– Ну не знаю… – протянул Семенов.

– Ладно, до фронта еще далеко, обмозгуем. Что дальше будем делать? За пулеметами отправимся?

– Какими пулеметами? – удивился Леха.

– А, ты вчера прослушал… Когда Гогуны с фронта тикали, зарыли пару станкачей в приметном месте. Правда, далековато отсюда.

– С дуба свалился, товарищ канонир! Это ж обратно, да еще сколько! И что ты с «максимами» этими делать будешь? В нем каждом четыре пуда, считай. Почти как твоя пушка! – удивился Семенов.

Леха спохватился, вспомнив несколько фильмов, где авантюристы разного возраста и пола старательно по старинной карте искали всякие сокровища. Ну по военному времени пулемет – действительно ценность, то-то Семенов так французской железяке обрадовался.

– Да это я так, спросту. Вытанцовывается следующее – прямо пойдешь… – каким-то пафосно-былинным слогом начал артиллерист.

– …коня потеряешь, влево – женатым быти, а вправо – жизни решиться. Сказки сказывать начал? – немного нервно вклинился дояр.

– Не-а. Прямо у нас – райцентр будет. Туда переться опасно. Рассадник культуры потому что. Вот и надо думать – с какой стороны обходить. Хотя да, похоже на сказки. Правее забирать – там лесов мало, опасно, лысых мест много. Левее – болота будут, тоже не сахар.

– Кому как, а мне болота что-то симпатичнее. Значит, так. Идем, сколько можно, к райцентру. Как только увидим, что густо народу стало и немцев много – забираем левее.

– А зачем к райцентру? Там же опасно, – не понял Леха.

– По дороге мы пройдем за пару часов больше, чем блукая по лесу. В лесу хорошо отсиживаться и прятаться. Идти лучше по дороге. Ну все, двинули; час-другой у нас еще есть, потом в лесу дневку устроим, вечером опять проскочим, сколько сможем.

Собираться было недолго, вещичек оказалось совсем немного, обнищали. Семенов все время тихо подгонял, нервничал. Выкатились на пустой проселок, скорым шагом двинули по нему. Некоторое время только шаги и пыхтение были слышны. Потом дояр прислушался, повертел головой и решительно свернул с дороги в кусты. Леха ни черта не услышал, но спорить не стал.

Лес был какой-то неуютный, сорный, много было бурелома и сухостоя, придававших картине некий покойницкий колорит. Еще и под ногами зачавкало. Кое-как устроились на относительно сухом взгорке.

– Сейчас вы все дрыхните, я покараулю, – распорядился старший группы Семенов. Вид у него – что странно – был довольный.

– Лучще я посидю, – отозвался бурят. И намекающе посмотрел.

– Лады. Пока отдыхай тоже, вот как солнце над той елкой встанет – я тебя подниму. Ты потом его подменишь, когда солнце вон там будет, – взглянул Семенов на потомка.

Леха кивнул. Спать ему хотелось, но раз надо, так надо. Да и как-то нравился он сам себе последнее время, стало слабеть ощущение, что идет он обузой бестолковой, опять же немецкая винтовка настрой создавала, хоть и оттягивала плечо своей увесистой тяжестью, но и внушительности добавила. Как с усмешкой подумал про себя менеджер: «Винтовка: +5 к самоуверенности и +10 к агрессивности».

Разбудил его бурят практически тут же. Но хоть по ощущениям спал всего ничего, а солнце и впрямь сместилось изрядно, и тени по-другому лежали, и потеплело сильно.

Пристроился на место, которое себе соорудил из пары сухих бревнышек азиат. Положил карабин поудобнее, не удержался и нежно погладил ладонью полированное железо; тут же смутился, что выглядит как школота какая, испуганно оглянулся, но Жанаев уже ухитрился заснуть.

«Этот уже на ходу заснул, наверное; хоть где умеет поспать», – не без восхищения подумал про спутника Леха. Сам он тоже спать умел и любил, и читал в инете, что у странноватых японцев даже термин особый есть – для такого вот моментального засыпания в любых условиях и в любом месте, вроде даже соревнования и конкурсы устраиваются. Бурят на этих конкурсах имел бы шансы на успех несомненно.

Позевал немного, тихонько. Повертел головой, поосматривался. Лес жил своей жизнью, но все было неинтересно для часового. Как эта дурная лягушка, пытавшаяся забраться по какой-то своей надобности на сапог Лехе, – ничего опасного не было ни слышно, ни видно. В нахлобученном поверх гимнастерки немецком кителе уже и жарковато стало, расстегнулся.

Мысли вяло клубились, думать совершенно не хотелось. Еще позевал. Лес действительно был хорош – чтобы в нем никто их не искал. Ни грибов, ни ягод, деревья какие-то кривые. И от дороги отмахали прилично – вроде и слышно что-то, но точно не понять. Или в ушах шумит? Подумал, что повезло, на Семенова нарвался и тот, взводный, тоже не дурак оказался. Попался бы в лапы каким-нибудь сукиным детям – уже бы и жив не был. И хорошо, что немцам не попался. Хотя тут же спохватился самокритично, к немцам-то как раз попался.

Странная мысль пришла в голову – а ведь, может быть, сейчас к фрицам тоже какой-нибудь гусь лапчатый из будущего залетел. Ну типа как сам Леха. Потомок тихо ухмыльнулся, вспомнив виденную в инете картинку, где к фотографии двух реконструкторов – одного, грустного и пожилого, в форме офицера НКВД, а другого – здоровенного немца-эсэсовца, сделавшего фейспалм[107], прилепили весьма ядовитую подпись – вроде как это энкавэдэшник говорит впавшему в отчаяние немцу: «Канцлер у вас будет баба, в Берлине будут строить мечети, парады будут проводить только гомосексуалисты, а Румынии и Греции вы будете платить деньги».

М-да. Хотя когда Леха сдуру рассказал про современные российские реалии покойному Петрову – получилось не лучше. Слесарь тогда так глаза выпучил, словно они у него на пружинках вставлены были. И потом пялился злобным волком. И Семенов, пошептавшись с Петровым, тоже косо смотреть стал, прижал тогда Леха ухи и хвост поджал, страшно почему-то стало.

Кстати, вот выйдут они к своим, что дальше-то? Про плен, вишь, не хотят говорить, это понятно, а вот что Лехе рассказывать? Опять подумалось, что, с одной стороны, он еще удачно попал (а вот каково бы было современному немцу попасть к тем арийцам), но с другой – и самому себе завидовать нечего. Не про солиста же «Токио Отель» рассказывать… И никто не посочувствует. Проблемы менеджера вряд ли кого сейчас озаботят, у других проблем побольше и посложнее они, проблемы эти.

Эх, хорошо всяким книжным попаданцам было – читывал Леха несколько таких книжек, было дело. Но вот тут, на месте, как-то не вспоминалось, что будет делать четырнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года дивизия СС «Викинг», и не приходило в голову нарисовать точный чертеж сверхзвукового самолета. И из всех немецких военачальников Леха помнил только Манштейна, Гудериана и Паулюса. При этом только с Паулюсом было ясно – сдался в Сталинграде. Правда, не понятно, в каком году. Но с двумя другими в памяти было все совсем тухло: вроде они мотались с места на место, везде побеждали… Гм, а потом сдали Берлин; странные какие-то победы выходят… Не, это рассказывать – себя позорить.

Паршиво, как ни кинь – все клин.

Даже такой расхожий вариант, как затаиться и слиться с массой, – не вытанцовывался. Дураком Леха не был и прекрасно понимал, что масса мелких бытовых деталей выдаст его с головой, и очень быстро. Разве что контуженным прикинуться. Типа тут не помню и это забыл. И тыкать себе ложкой с кашей в ухо.

Отогнал особо надоедливых комаров, опять задумался, не забывая поглядывать по сторонам. Положил карабин на колени. Грустно вздохнул.

Все, к чему он привык, как-то выворачивалось другой стороной. И – чего греха таить – получалось, что был он непроходимым идиотом в недалеком прошлом. Все время считал, что армия – сборище тупых неудачников, которые ничего делать не умеют. «Сапоги – лицо солдата», ага. И вообще не нужна армия, зря на нее деньги тратят, потому что никто на нас нападать не будет. Немножко, правда, подпортило картину то, что как раз перед попаданием Лехи в эти леса бравые американцы назначили очередного сукина сына «кровавым диктатором» и отбомбились по его стране, как уже делали неоднократно, но, в конце концов, Россия – не какая-то там убогая странёнка…

Тут же – наглядно, с первого часа – армеуты наглядно показывали, что умеют куда как много. И вообще вся эта артель под названием «армия» – штука важная и необходимая, просто даже для того, чтобы вот так соседи не лезли. Увиденная мощь вермахта потрясла Леху, хотя он прекрасно понимал, что видел далеко не все – например, боевые части были уже на фронте, а не на дорогах, по которым брели пленные. Впрочем, и одного увиденного танка хватило для понимания, что это за зверюшка – танк, особенно когда он рядышком. Сам Леха успел увидеть в этот момент совсем немного – какие-то заклепки, странный крюк, наверное, для буксировки, и… рваное мясо, в которое превратился под зубастой гусеницей его сосед, долговязый парень в гражданской почему-то одежде. Странное кровавое мясо с нелепо белыми, словно сахарными осколками костей. Месиво.

Леха опять вздохнул. Как ни печально было это понимать, но в самые пиковые моменты здесь он частенько тупил не по-детски. И от автоматной очереди его спас толчок Жанаева, а от танка его отпихнул Середа. Леха тогда сразу и не понял, что его так спасли, потом дошло. И план побега пришел в голову не ему, а Семенову, причем в доли секунды.

Нет, с другой стороны, и Леха тоже оказался не лыком шит, тоже пару раз козырнул, чего уж. Тут в голову менеджеру пришла странная мысль – что живы они только потому и остались, что не подсиживали друг друга, а наоборот – как те киношные мушкетеры – были один за всех и все за одного. Лехе стало немножко стыдно, и он украдкой кинул взгляд на спящих товарищей, словно они могли услышать его мысль. А что? Черт их знает! Они ухитрялись замечать то, что потомку и в голову бы не пришло! Так, после побега оказалось, что давивший людей танк был битым и, верно, поспешал из ремонта – Середа заметил грубо заваренную дыру в борту машины, а бурят сказал, что у торчащего из люка командира танка «морда жженый». Леха и сам отметил тогда, что какая-то слишком красная харя была у панцермана, но выводы не сделал. Правда, и Жанаев, очень может быть, потому только выводы правильные сделал, что сам ошпарился.

За спиной зашуршало. Неугомонный Семенов проснулся и теперь с грустью на лице копался в мешке с харчами.

– Дня не прошло, а полегчал уже сильно, – шепотом поделился он своими мыслями с потомком.

Леха кивнул. Раньше так заботиться о жратве ему не приходилось ни разу – еда всегда была, только до магазина дойти. Потому как-то и не понимал, какая это радость – когда еда есть! Здесь, в этом злом времени, такое понимание пришло сразу. Ну почти сразу. На второй каске коровьего молока, пожалуй. И еще – только тут потомок почувствовал, что такое настоящий голод. А и впрямь, когда раньше голодать-то было? На голодающих смотреть доводилось с юмором, потому что во время Лехи таковых категорий было ровно две – полумифические голодающие африканские дети, которым добрый Санта-Клаус не дарил подарков, потому что они «кушали плохо», да тупые курицы-девки, которые садились на всякие идиотские диеты.





Боец Семенов




Толком порадоваться тому, как удачно выкрутились, было некогда. И очень сильно обеспокоило, что немцы стали разрешать всякой сволочи вооружаться. Этак им и своей полиции будет не нужно – уж что-что, а всякой шпаны набрать несложно. И получится этакое разбойничье гнездо в каждом селе. А это хреново. Хотя вообще-то и раньше, еще при царе, в деревне были свои не то полицейские, не то милиционеры. Прадед у Семенова был как раз таким и назывался сотским старостой. Приглядывал за сотней домов, потому и сотский. Мундира у него не было, оружия тоже, да и денег не платили, а приглядывать надо было – и чтобы пожаров не спроворили, и чтобы вода чистая была, и чтобы благочинно все было на вверенной земле. И долго его миром выбирали. Пока перед Большой войной не ввели должности стражников – те уже за деньги работали. Но и стражников там было – раз, два и обчелся. А тут на деревню – только оружных с два десятка. И не похоже, что они крестьянствовать дальше собираются. Будут теперь бездельничать, благо при деле – охраняют. Поди прокорми такую ораву – да и немцев тоже кормить придется. Эх, только на селе угомонились, после Гражданской-то, а тут опять начнется. Как грабить примутся, так обратка и пойдет – оружия-то много теперь по полям-лесам валяется.

Вот то, что сами оружием разжились и главное, патронами, – это душу грело. Жить можно! Только теперь аккуратнее надо быть, ухо востро держать, чтобы снова не вляпаться. И к фронту идти надо. А пока идешь – так и рискуешь. Да и идти-то приходится вроде и по своей земле – а чужая уже землица-то, опасность за любым кустом. За любым поворотом.

Потому шел Семенов впереди всех с большой опаской. Но шустро, однако, шел – надо было торопиться, использовать все время, пока немцы встают, зубы чистят, умываются и завтракают. Не война у них, а санаторий. Как на дороги выкатятся – надо в лесу отсиживаться. Вчера Леха заявил, что по лесу безопаснее идти, пришлось его переубеждать, хорошо еще Жанаев с Середой понимают, в чем дело, и сами не бухтят. Только городской может так по лесу ломиться. Ну хорошо, если с компасом – тогда, может, и придет, куда надо, а без компаса – леший так закружит, что куда там… Городские-то учены, конечно: думают, что всё превзошли. А того и не знают: в по-настоящему дремучем лесу стороны света шиш определишь.

Во-первых, деревья со всех сторон мхом обросли.

Во-вторых, самым ярким днем, в полдень, в лесу сумерки.

В-третьих, не бывает ровного леса: то вверх, то вниз, оп-па – болото, обходим, потом косогорочек, потом выходим к речке на опушку и пытаемся привязаться – а уже и непонятно, куда вышли и где оказались, поди пойми.

От шоссе давно уже ушли, двигались теперь по проселку; впрочем, следов шин и тут было много, это сильно нервировало бойца. Трижды приходилось поспешно скрываться в кустах, но все три раза это были местные жители, то ли спозаранку поспешавшие, то ли ночевавшие вне дома.

Четвертый раз в подлесок Семенов свернул сам, по своей воле – сначала заметил следы гусениц, уходящие с дороги в лес, потом увидел сквозь листву что-то здоровенное, темное. Подал знак своим, шедшим настороженно поодаль, нырнул в зелень. И немного оторопел, высунувшись на крошечную опушку. Почему-то сам для себя размечтался, нарисовал картинку брошенного танка, очень бы хотелось все-таки выйти к своим с «дегтяревым» в руках. Но увиденное удивило куда сильнее, чем если б там просто стоял танк.

На кустах и деревьях опушки было развешено десятка три наших противогазов. Словно хоровод нелепый завели. Посреди нее стоял какой-то странный гусеничный агрегат – здоровенный стальной цилиндр, можно было бы сказать – отрезок громадной трубы, но уж больно толстостенный. Подошел поближе. Опять ничего не понял. Никаких следов мотора в агрегате и близко не было, зато был какой-то странный хвост. Тоже мощный, стальной, все было при этом покрашено родной армейской зеленой краской. По бокам здоровенного цилиндра стояли самые настоящие кресла, но почему два и где должен сидеть шофер, боец так и не сообразил.

Почесал в затылке. Вопросительно глянул на Жанаева. Тот пожал плечами. А вот Середа словно и не удивился.

– Эка невидаль! Мортира наша, Бр-5. Только ствол куда-то дели – одна люлька осталась.

– А мотор где? – глуповато спросил Семенов.

– На тракторе или каком другом тягаче. Это пушка, только здоровенная, вот ее вместо пары колес на гусеницы и поставили. В общем – кусок железа. О, гляди-ка – наши ее сюда затащили, бросили, а на тракторе укатили, засранцы. Мне что-то говорит, что ничего нам тут полезного нету.

Жанаев, покрутившись по полянке, грустно пожал плечами. Мусор – да, был, а вот ничего ценного не было.

Попехали дальше, пока солнышко не встало высоко.

И – как оно попрет, так и попрет – скоро в нос ударило резким странным запахом, даже скорее не запахом, а вонью, странной, немного знакомой – вот когда на дремлющего кота семеновского из печки уголек стрельнул – так же воняло. Только тут было тихо и пахло густо, а в избе у Семенова, наоборот, пахло тогда паленой шерстью слабее, зато крику было – и кот орал, и дочка, и жена потом тоже… немного…

Боец незаметно даже для себя улыбнулся, вспомнив, как носился по стенам подпалившийся кот, как он истерически вопил, а хозяин дома, наоборот, захохотал и долго остановиться не мог. Дочку вспомнил, жену. Половичок лоскутный, самовар новехонький. Дом, свежесрубленный, просторный… А вот баньку новую поставить не успел, думал этим летом как раз сделать. И посуровев, понюхал воздух.

– Пахнет, словно Жанаев курит. Только чуток посильнее… – прошептал подошедший тихо артиллерист.

Боец кивнул, соглашаясь. Чем же все-таки так воняет?

Воняли валенки. Точнее – то, что от них осталось: по следам, если не очень что попутал Семенов и помогавшие ему бурят с артиллеристом, выходило, что наши бросили тут две трехтонки с грузом армейских валенок. Потом явились немцы, валенки выкинули и подпалили, а на машинах уехали. Судя по всему, было это несколько дней назад, костер потух, но вонял изрядно. Следы хорошо сохранились. И глубокие вдавлины от колес автомашин – стояли долго на сыром грунте – и немецкие шипастые сапоги намяли тут следов, и полоски от колес, буксовавших на рыхлом грунте – все это было легко читаемо, словно букварь какой.

– И что им так валенки эти не понравились? Они же, смотрю, зимнего обмундирования вообще не имеют. Шинелка только тоненькая да каска железная; ни ватников, ни телогреек, ни бушлатов, ни тулупов, – удивился Семенов. – Уж что-что, а валенки зимой – лучшая обувка, куда там сапогам. И зима уже на носу, а тут валенок была не одна сотня. Жечь-то зачем было?

– А немцы не знают, что это за вещь, валенки, у них такой обувки нет. Наверное, потому и спалили, что не доперли, для чего вещи. Ну так и хорошо, – уверенно заявил Середа.

– Что хорошо? – поднял брови Леха.

– Что спалили. А то, глядишь, одна их рота целиком к зиме была бы готовой, а так – пусть мерзнут, собаки бешеные. – Артиллерист плюнул на кучу горелой обувки.

– Что они, идиоты? Если они сюда поперлись воевать, так ведь должны бы знать, что тут за климат, – спросил недоумевающий боец.

– Пес их знает, недоумков. Европа! Вон Наполеон – тоже приперся. Тоже двадцать второго июня, тоже без теплых шмоток, вымерзли потом все. Как тараканы. Поди знай, с чего они так географию дурно учат, – усмехнулся артиллерист.

– Они рассчитывали за два-три месяца победить СССР. Захватить все от Архангельска до Астрахани. Оттуда бомбардировщиками раздолбать заводы на Урале и встать на зимние квартиры, – нудным голосом школьного учителя неожиданно для себя сказал Леха, вдруг вспомнивший виденный еще в детстве научпопфильм про операцию «Барбарис» или как-то в этом духе. И, испугавшись зло блеснувшего взгляда красноармейца, побледнел.

– Тебе это Гитлер сообщил? Чушь какая – за три месяца. Не, на поезде – это да, вполне можно. Но с боями, на танках… – засомневался Середа.

– В штабе говорили, а я слыхал, – невинно глядя на сурово глядящего Семенова, вывернулся потомок.

– А ты и рад языком трепать. Это, может быть, военная тайна, а ты нам ее разболтал.

– Да брось, это же немецкая военная тайна. Если оно и впрямь так, то они-то ее, тайну эту, сами знают, – усмехнулся артиллерист.

– Тайна-то немецкая. А кто-то нашим ее доложил. А к той немецкой тайне у немцев не так много народу допущено, а? И, значит – нашего человека могут вполне найти. Оно того надо? – с ходу посадил артиллериста в лужу Семенов. Ему странно было, что такие самоочевиднейшие вещи людям не понятны.

– А, ну если так… – согласился Середа и еще раз плюнул на кучу огарышей.

– Все, пошли отсюда, нечего нам тут делать, – решительно сказал красноармеец и повел товарищей в лес.

Чертов потомок, видно, размяк, расслабился: взял вот и ляпнул совершенно ненужное язычищем своим длинным, идол окаянный! Одна радость – три месяца уже прошли, а немцы никак не могли поспеть до Архангельска и Астрахани. Значит, проваливается у них план, а они, придурки, валенки жгут. И это – хорошо! Про Наполеона Семенов мало что знал, вроде был такой французский не то король, не то даже император (разницу между этими двумя чинами боец не очень различал) и пришел он сюда с миллионом народа и весь миллион тут в России и остался. Вроде да, померзли. Тут, к удивлению бойца, ему люто зачесалось узнать, а нынешние-то немцы – они как, тоже мерзнуть будут или его наблюдение про худобедность немецкой одежки не оправдается? Нет, вот ведь… до чего любопытство разобрало!

Семенов усмехнулся. Он всегда гордился своей сдержанностью и мужским достоинством, а тут – как старой бабе, охота сплетни послушать. Стыдно! Но очень хочется.

И – не удержался. Выбрав местечко для дневки и выдав осунувшемуся артиллеристу самогонки – попугивал, честно говоря, вид Середы, бледный что-то был артиллерист и руку свою теперь как-то особенно берег, все-таки досталось ему, видать, серьезно, и болела теперь раненая рука… не хватало еще, чтобы расхворался он тут. Так вот, выдав водки и озадачив бурята оборудованием лежбища, повел в сторонку потомка – за еловым лапником, попутно жалея, что нигде прежде не попался топорик, без топорика трудновато в лесу штыком обходиться.

Когда остановились и Семенов повернулся к Лехе лицом – тот тут же шепотом заявил:

– Брось, понял я все. Зря встрепнул. Буду осторожнее, честно.

И видно было, что – осознал. Минуту еще боец помариновал провинившегося строгим взглядом – как это делали перед строем ротный и взводный, потом не утерпел и спросил:

– Они что, и правда за три месяца хотели нам шею сломать?

– Да, у них такой план был. Я фильм видел… – Тут потомок запнулся, но, видно, что-то вспомнил и поправился: – План «Барбаросса» это называлось.

– И что – Москву возьмут? Как Наполеон?

– Нет, помнится, с Москвой у них все раком пошло. Торбой с кручи, – не очень понятно, но явно стараясь говорить как можно доходчивее для красноармейца, выразил свою мысль потомок.

– А мерзнуть эти сволочи будут?

– Еще как! Вот что будут – так это мерзнуть, – со злорадным удовлетворением сказал в ответ Леха.

Красноармеец вздохнул. Пустячок вроде, а все в радость. Боялся он услышать, что отделаются эти фрицы, принесшие столько ужаса и лишений, легким испугом. Спрашивать дальше не решился, закончил разговор. Ну его, узнаешь что лишнее… Ни к чему, не баба же он, любопытство сгубить может, особенно в серьезных делах. Идти еще далеко, трудности предполагались серьезные.

На том беседа закончилась, и оба пошли помогать в обустройстве лежбища. Теперь надо было отдохнуть перед следующим рывком. Завтра перед рассветом как раз надо будет двинуться дальше. Одна радость – теперь в места поглухоманнее идти надо будет, опасность нежеланной встречи ниже гораздо. Это хорошо, не надо нам напарываться на всякие неприятности, наелись их уже досыта.



Эммануил Моравец, инженер-механик, мастер организации Тодта[108]

Мощный «вандерер» нес нас по просторам покоренной России. Отличная машина! Герр Генрих, правда, иногда ругается – мол, мощности мало ему, полного привода не хватает, длинная база. Зато и клиренс очень большой – мы где уже только не пролезали на ней! Хотя по правде говоря, заслуга в этом – герра Генриха. У него любая машина едет так, как он хочет. А эту машину он вообще сам купил. Говорит, когда его решили отправить сюда, то сказали, что пока машин свободных нет. Так он просто пошел и выплатил стоимость машины в кассу. И теперь воюет на своей машине.

В этом весь герр Генрих. Генрих Ремлингер, ветеран Великой войны, ветеран «Автокорпуса», мотогонщик, путешественник, охотник. Очень смелый и решительный человек, даже резкий, любитель подраться. В Белостоке он, говорят, в одиночку дрался с тремя танкистами в каком-то ресторане – они обозвали его тыловой крысой. И спас танкистов только патруль, прибежавший на шум. Причем, когда их разняли, герр Генрих чуть не силой усадил всех, в том числе и патруль, за стол и заказал на всех пива. В деньгах у него, по его словам, никогда не было нужды – даже в голодные послевоенные годы. Я помню это страшное время детскими воспоминаниями, мне было пять лет, когда кончилась война. Не лучшие воспоминания, поверьте: даже у нас в Чехии было нехорошо, а в Германии, говорят, и совсем плохо.

Однако герр Генрих и тогда не голодал. И дело не в его происхождении – наоборот, он спас семью отца от разорения. Умный и решительный, он строил железные дороги в Африке, участвовал в ралли, работал в России. На память о тех временах у него шрам на руке – следы укуса какого-то хищника, и черная повязка на левом глазу – авария на мотогонках. Его везде ценили и платили очень хорошо. А уж после начала возрождения – и подавно. Фюрер поднял страну из праха, специалисты нужны были везде. «Автокорпус» даже проводил в его родном городке гонки для юношей на мотоциклах в его честь.

И выглядит мой товарищ очень импозантно, по-мужски. Военная форма ему к лицу, хотя это не совсем наша форма. То есть она наша, чешская – такую носили военные в Чехии до воссоединения с рейхом, – но отличается от вермахтовской и цветом и видом. Постоянно из-за этого путаница с армейцами. То и дело возникают недоразумения, наших сотрудников и обстреливали, и в плен брали. Принимая за русских, разумеется. Даже несмотря на заметные издалека нарукавные повязки – для совсем уж слепых идиотов.

Я немножко завидую умению герра Генриха носить форму так подчеркнуто элегантно. На мне она сидит чуточку мешковато, и мне никак не удается приобрести такой же бравый вид. Но все же лучше хоть такая униформа, чем гражданская одежда – так мы работали во Франции, и путаницы с армейскими энтузиастами было еще больше: прекрасно помню, как один такой герой сорвал нам ремонт дороги, просто разогнав своим танком наших рабочих.

Эти армейские болваны ни в грош нас не ставили, а ведь именно наша работа – вместе с работой саперных батальонов – обеспечивает кровоснабжение армии: своевременную доставку грузов, починку дорог и мостов, возведение фортификационных сооружений. Теперь, когда мы полностью военизированы, работать стало куда проще.

Герру Генриху в этом помогает и замечательно сделанная цепочка с миниатюрными копиями его наград, красующаяся над левым нагрудным карманом кителя. Сейчас многие носят на мундире колодки с цветными ленточками. Это практичнее, но миниатюры красивее, и я иногда ими любуюсь, особенно мне нравится почетный олимпийский знак, он очень красиво нарисован. А я не чужд прекрасному. Разумеется, Железный Крест мужественнее и почетнее, зато олимпийский знак вручался куда меньшему количеству людей. К тому же я знаю, что это и немножко реклама – миниатюры сделаны в собственной мастерской герра Ремлингера. Сейчас на войне награды даются куда охотнее, и потому работой мастерская будет обеспечена на все сто процентов.

А еще, и это главное, герр Генрих – замечательный, талантливый инженер и отличный организатор. Он словно видит механизмы, строения и сами процессы насквозь: такое впечатление, что в его голове работает какая-то уникальная, безукоризненная счетная машина. Он, как говорят, инженер от Бога.

И именно на этом мы с ним и сдружились. Несмотря на разницу в возрасте и положении, а также на то, что он не допускает никакого покровительства. Но я, чего скромничать, тоже очень люблю технику и имею некоторый талант. К моменту нашей с герром Генрихом встречи я уже год трудился инженером на заводе «Татра». Еще когда в первый раз герр Генрих приехал в составе комиссии, сразу после Аншлюса[109], он обратил на меня внимание. Потом была совместная работа во Франции – встретились мы там случайно, но он сразу меня вспомнил, и мы отлично сработались. И вот тут, в России, герр Генрих предложил мне стать его помощником. Я согласился не раздумывая: работать с таким человеком – это большая удача. А работы здесь нам предстоит много.

– Ты же видел, малыш, какие разрушения на станциях? Самое смешное – это не русские, это наши воздушные всадники, шпана малолетняя. Я их «папашу», толстого Германа, еще в ту войну встречал – он и тогда был поганец каких мало; такой только шпану и мог набрать… тоже мне, герой!

– Но, герр Генрих… Доблестные ВВС воюют отлично! Даже во Франции было больше проблем с вражеской авиацией…

– Во-первых, малыш, я уже просил тебя – не называй меня без посторонних «герр Генрих»…

– Извини, товарищ…

– Да ерунда… А во-вторых – дерутся эти мальчики отлично, что и говорить. Но все равно шпана. Ты знаешь, я выяснял – кто и зачем приказал разбомбить водонапорную башню на станции. Выяснилось – никто. Просто один сопляк поспорил, что разнесет ее одной бомбой. И разнес, черт его раздери! И ведь я даже не стал никуда жаловаться – победителей не судят, а он победил не только в споре! Хотя теперь поезда ограничены в прохождении – не более пяти за сутки, очень плохо.

– Генрих… а я думаю… ты бы точно так же разнес эту чертову водокачку, будь ты на месте того пилота, а? Да и не только ее… Разве нет, Генрих?

– Что?.. Ах ты… ну малыш!..

Герр Генрих захохотал, заливисто, бросая руль, отчего машина чуть повиливала по широкой накатанной дороге, потом и вовсе притормозил, чтобы отсмеяться. Отсмеявшись, вытер свой глаз от слез и крепко хлопнул меня по плечу.

– Ну малыш… ну развеселил старика… и ведь ты прав!

Мне, честно говоря, не очень нравится, когда он называет меня «малыш». Но не в такие моменты, да. И называет он меня так только наедине. При посторонних не иначе как «герр Моравец», «герр мастер» или, при военных, «герр лейтенант».

Вдоволь насмеявшись, герр Генрих решил воспользоваться остановкой и посмотреть карту. Нам предстояло найти поворот на лесную дорогу: по словам герра Генриха, мы так сэкономим час времени и доберемся до станции без задержек. Он уже отметил, что лучше ездить по тем дорогам, где не шли войска, особенно бронесилы. Даже лесные дороги гораздо лучше, чем те, где шли наши доблестные солдаты… со всем их железным барахлом. А уж те дороги, где они еще идут – лучше и вообще обходить. Порядок и правила на войне – совсем не такие, к каким привыкаешь в мирной жизни. И правила дорожного движения тут тоже совсем не такие, как в цивилизованном мире, тут у кого железо тяжелее, тот и имеет преимущество.

– Генрих, но не все же разрушено нашими войсками, русские тоже вредят. Я видел мосты, они явно подорваны. Я в армии был сапером и точно могу сказать – их не разбомбили, а взорвали, – продолжил я разговор, когда мы вновь тронулись.

– Русские? Да, малыш. Эти будут взрывать и ломать все, до чего успеют дотянуться. Так что наши вояки – молодцы, что поддерживают высокий темп где только можно. Иначе… Я, ты помнишь, летал к Хансу на той неделе, в Киеф. Там русских крепко прижали, но они не сдавались, а продолжали держать оборону – и в итоге имели время все уничтожить. Вот там действительно проблемы… очень много работы!

– Русские – дикари. Так говорил мой дядя, он был у них в Сибири в ту войну…

– Эммануил, дружище… не обижайся, но твой дядя – один из тех чертовых подданных Австрии, из-за которых нам приходилось драться еще и с русскими. Потом еще, говорят, и золото русского императора прибрали… Русские, конечно, варвары, но не стоит их считать дикарями. Настоящих дикарей я повидал в Африке, а русские…

– Но посмотри, как у них тут все примитивно! Эти механизмы, строения… все тут – оно словно сделано нерадивыми учениками сильно пьющего мастера! Обработка грубая, качество отвратительное… Металл низкого качества в большинстве деталей. Конструкция – словно из прошлого века; я вчера на шоссе обратил внимание на лежавший на боку грузовик – у него коробка передач задний мост толкает через подшипник! Так… так не делают приличные люди уже черт знает сколько времени! Это примитивная американская машина! Притом я специально посмотрел – сделана она совсем недавно! А паровозы? Это же просто недоразумение!

– Эх, Эммануил… Ты отчасти прав, у русских техника примитивная. Хотя это и может оборачиваться плюсами… иногда. Но главное – они ее сумели сделать, сами. Тебе это не очень понятно, но, когда я у них работал, я видел… у них не было практически ничего! И толпы неграмотных мужиков – такое впечатление, что их император специально приказал не учить народ, чтобы не устроили революции. Хотя и не помогло. А сейчас… Йозеф, командир тех зенитчиков, с которым мы вытаскивали из реки тягач, сказал, что, похоже, у русских в армии машин не меньше, чем у нас. Конечно, машины у нас лучше… Но я бы на месте наших вояк постарался завершить все поскорее. До снега и морозов.

– Говорят, уже почти взяли Петербург, до Москвы осталось немного…

– На войне «почти» не считается, малыш, – очень серьезно и как-то печально ответил Ремлингер.

Странно, такой настрой совершенно не свойственен ему… даже удивительно.

– Да… Но все же! Темпы такие высокие!

– Хм… темпы… Знал бы ты, какие у нас были темпы в ту войну, что считались высокими… Интересно, их считали по числу убитых, что ли? Но темпы – это как «почти». В России темпы роли не играют.

– Но здесь, Генрих! Здесь же уже победа! Скоро захватят Крым, и потом пойдут до этой… как ее… Волги! Днепр уже, можно сказать, наш!

– Можно сказать… Ха, какой же ты еще молодой… Он, кстати, именно что – наш. Наш с тобой кошмар. Мосты, электростанции… Ты же не думал, что русские их оставят целыми? – заинтересованно глянул на меня герр Генрих.

– Ну да… хотя… зачем им уже сопротивляться? Могли бы цивилизованно сдаться. Даже поляки… Не скажу, что они заслуживают права называться цивилизованными… Но даже они не творили таких разрушений, уходя!

– Поляки просто не успели, да и вообще… поляки. Нет такой нации. Это не нация, это какие-то отбросы. Помойка Европы и Азии, куда сбрасывали дерьмо с обеих сторон. Но ничего, наши «ведомства» их почистят…

– Генрих, но поляки отлично работают! Бригады польских железнодорожников отлично себя показали, гораздо лучше украинцев! У тех только женщины хорошо работают.

– Дружище, ты еще не видел украинцев. Те, что были во Львове, – это не украинцы. У русских был свой Аншлюс, знаешь ли. Так что это – те же поляки.

– Но поляки в той же Лодзи справились даже с опережением графика. И самое интересное – там был отряд жидов. И они работали почти как люди.

– Ха-ха! Отлично сказано! Только это поляки работали почти как люди, а жиды – почти как поляки! Молодчина, надо будет запомнить! Только, малыш, русские, скорее всего, работать будут еще хуже.

– Потому что славяне – недочеловеки, так?

– Не совсем… Знаешь, если бы я не работал тут, в России, я бы думал так же. Но тут немного другое… Так просто не объяснить. Знаешь, если бы вдруг так случилось, что мы не разругались с русскими в тридцатые… – Герр Генрих помолчал, потом махнул рукой в рыжей перчатке.

Вот за что я лично уважаю герра Ремлингера, так это за то, что, в отличие от многих остальных, он ни разу не выдавал подначек в смысле, что чехи – тоже славяне, тоже недочеловеки. И сейчас показалось, что именно такое у него на языке вертится. Чехи – это европейцы. А славяне – это всякая сволочь вроде сербов. И этих русских.

– А, ладно, чего там… Пошла вся эта тухлая политика в задницу. В общем, главное теперь – закончить войну до зимы. А на новых территориях, раз уж так все вышло – придется наводить жесткий порядок, – закончил свою фразу герр Генрих.

– Говорят, армия уже наводит, особенно штурмовая полиция и спецвойска…

– Вздор! Они наводят глупость, а не порядок! Да, население тут – варвары. Жалеть их и церемониться с ними – незачем. Но нельзя их озлоблять. Злой русский – опасный русский. Его надо злить на работе, тогда он хорошо работает. А если его злить на войне – он хорошо воюет. Русского нельзя закармливать, во всех смыслах – он становится ленив и хитер. Это я говорю про всех этих русских, да. Хотя украинцы более ленивы и хитры – они мне чем-то напоминают испанцев, разве что не такие горячие, но столь же ленивые. А азиаты – те еще и тупы, и необразованны. Хотя и не все. Но это мелочи. Они все должны работать на благо рейха! Для этого не надо их бесить, надо их заставлять работать.

– Но ведь именно это сейчас и делают – заставляют их работать…

– Чушь! Кто их заставляет? Спецвойска? Эти живодеры хороши в прифронтовой полосе или в каких-нибудь джунглях. В Азии. В Африке. А тут нужна администрация! Русские по сути своей – скотина. И сами по себе, брошенные без управления, скатываются в полускотское состояние! Но под управлением – они могут делать вещи, которые способны поразить и европейца. И что самое интересное – система управления уже есть! Эта система у Советов не сильно отличается от нашей. Она очень толково сделана, их система управления. И тут приходят эти наши дуболомы – и давай все ломать!

– Но как же – все? Даже эти их агрообъединения, как их… «колхос» – их же решено сохранять!

– Мелочи, Эммануил, мелочи! Они, эти идиоты, загоняют русских в положение скота! А это неправильно и неразумно! Русских надо эксплуатировать грамотно! Им надо дать почувствовать себя в рейхе! Пусть они будут работниками у немцев, и постепенно те из них, что окажутся достойны, приобретут положение…

– Но… как же это? Они же низшая раса! Славяне…

– Хм… Славяне? Ну-ну… А знаешь ли ты… Впрочем, ладно. Оставим это. Наплевать, в конце концов. Может, ты и прав. Все равно придется сокращать численность здешнего населения. Главное, это надо сделать грамотно. И не перестараться. Моему сыну на его будущей вилле в Крыму нужны хорошие работники… и смазливые служанки! – Герр Генрих захохотал.

– Ну тебе-то не откажут, и в Крыму землю дадут точно! А на меня Крыма явно не хватит – там столько желающих, а Крым не такой большой!

– Хо-хо, мальчик мой! Поверь, в этой стране есть места ничуть не хуже Крыма. А уж если ты решишь не просто отдыхать, а завести хозяйство… Тут такие земли, что не сравнить ни с чем!

– Ну… – Я даже поморщился. – Тут же все такое… Здесь все надо строить заново. Нет, я не спорю, ресурсов тут масса – те же леса… Вон там, кстати, похоже, наш поворот… Так вот, лесов тут полно и земля… Но тут надо все строить!

– Малыш… так это же прекрасно! Тут можно выстроить рай на земле! Без преувеличения! Даже здешние зимы не могут этот рай испортить – впрочем, на зиму можно уезжать куда-нибудь на юг. А можно и не уезжать, в их зимах есть прелесть. Поверь, мне даже понравилось тут зимой. Я с одним русским даже построил мотоснегоход! Да, было время… Тут, малыш, действительно можно выстроить рай. К сожалению, эти земли достались не рачительным немцам, а ленивым и хитрым… гм… славянам. Так… кажется, тут. Достань-ка еще разок карту!

Герр Генрих остановил машину у поворота на раскатанную песчаную дорогу, уходящую в лес.

– Так… Бро… Бротнянко… Счорсофка… Перфомайское… Ильитч… Язык вывихнуть можно, черт их раздери с такими названиями! Ничего, малыш, скоро все эти названия сменят на немецкие… Ага, да, точно – вот тут. Сейчас тринадцать километров через этот лес – главное не пропустить перекресток – впрочем, судя по карте, мы в него упремся. И потом еще чуть-чуть – и мы на месте! Где нас ждет почти целое и нетронутое депо! Итак, вперед?

– Генрих… А не опасно через лес? Если там бандиты…

– Вздор! В ближайших селах уже организовали отряды милиции… Толку от них мало, но они сообщают нашим, если что-то заметят. Да и не было в этом районе крупных окружений, Эммануил, я все же не первый день на войне, уточнил перед выездом. Крупных отрядов русских быть не может, а одиночки сами готовы сдаться в плен. Я же говорю – оставленные сами с собой, без власти – русские стремительно скатываются вниз, теряют волю и не способны на сопротивление. Ну а если что…

Герр Генрих похлопал себя по боку. Да, стреляет он отлично. Он показывал мне свой «парабеллум» – купил его на свой первый крупный заработок на гонках. Версальская модель, или, как он говорит, «версальский ублюдок». Ствол короче, калибр гражданский, дитя послевоенных запретов Германии иметь нормальное оружие[110]. Но внешне почти такой же, как был у него на фронте. Ностальгия, вроде того. И с этим пистолетом он был и в Африке, и в Аргентине, и в прочих своих странствиях.

– Если хочешь, малыш, достань мой старый карабин. Впрочем, думаю, это лишнее. Да и мешаться он будет. Ладно, поехали! Пристегнись-ка ремнем, а то вылетишь ненароком!

Вылететь из «вандерера» проще простого – в этой машине отсутствуют двери. Такое интересное инженерное решение. Летняя машина, открытая. Поневоле задумаешься о том, что надо, надо заканчивать кампанию до зимы. Уже сейчас ездить холодно, а ведь еще осень только…

– Генрих, ты как-то погрустнел, когда говорил, что войну надо закончить до зимы. Я что-то упустил, что должен был заметить?

– Это всего лишь предположения. Да и вряд ли тебе будет интересно брюзжание старика.

– Брось кокетничать, дружище. Ты же знаешь, мне всегда интересно то, что ты говоришь, – сказал я самую настоящую правду.

– Ты говорил о том, что техника у русских простая и примитивная. Это так. Но зато эту технику может делать любой рабочий. Что особенно паршиво – я разбирал их оружие. И знаешь, можно перемешать детали – оно после этого работает.

– Зачем перемешивать детали? – удивился я.

– Нас этому трюку научил ротный командир. Когда нас вывели с фронта на отдых, он показательно разобрал три трофейных винтовки Спрингфилда и оказалось, что каждая винтовка немного отличается от другой. Детали одной не подходят к остальным. Умный был человек. Это показатель армии и промышленности: если детали оружия не взаимозаменяемы – армия паршивая. Один из показателей, конечно, но важный. Это нас здорово ободрило, и мы действительно били американцев, как маленьких детей, хотя у них были и жратва, и боеприпасы вагонами, и самолетов до черта. Если бы не удар в спину и прямое предательство – мы бы выиграли в Великой войне.

– То-то ты сейчас так наплевательски отнесся к слухам, что Америка вот-вот объявит нам войну.

– Не только поэтому. Но и поэтому тоже, черт возьми! Даже если и объявят – у них года два уйдет на то, чтобы эту войну начать. А флот и авиация… Этого мало, чтобы выиграть войну на континенте. Пока у американцев нет даже нормальных танков – видел я, что они имеют, это даже не смешно. Или, наоборот, смешно – это с какой стороны взглянуть. Так что черт с ними, с американцами, нам они не опасны. А вот у русских оружие высокой стандартизации и унифицирования. Понимаешь? То есть средний рабочий делает простое оружие, но уровень производства – высокий, европейский.

– Брось, Генрих, им далеко до европейского уровня.

– Я тебе только что сказал про взаимозаменяемость и унификацию. Поверь, это серьезный признак. В ту войну у них не хватало винтовок и снарядов. Они сделали выводы. И да, меня это тревожит. Есть и еще одно…

Я показал свою заинтересованность, и герр Генрих продолжил. А мне и действительно интересно.

– Понимаешь, малыш, на войне нет мелочей. Ты знаешь, что погубило великую армию Наполеона в этой самой России? Мелочь, сущая мелочь. На подковах армейского образца не было гребней и шипов. Таких специальных зимних грунтозацепов. И как только ударили холода, вся прекрасная кавалерия Бони стала стадом коров на льду. А без кавалерии воевать невозможно. Нам рассказывают про мифического генерала Мороза, который защищает русских, но русских больше защищает глупость…

– Их глупость или наша?

– Представь себе – ты прав в обоих предположениях. Их глупость невозможно предугадать, потому их ходы часто неожиданны. А наша… Знаешь, у нас наверху все расслабились, словно уже выиграли войну. То, что происходит здесь, никак не касается их задниц! Старина Фриц носится со своей циклопической идеей-фикс о гигантской скоростной железной дороге – с колеей в два раза большей, чем сейчас. Тут творится черт знает что, работы выше головы, а наш руководитель проталкивает фюреру свой фантасмагорический проект.

Ремлингер зло сплюнул на дорогу.

– При том, что он сам отлично знает – его проект нерентабелен. Он просто не сможет окупиться в ближайшие сто лет. И железная дорога – это не нитки, это сеть, чтобы в любой занюханный населенный пункт можно было доставить груз. Например, полк солдат. И это нужно сейчас. Не скоростные магистрали от столицы к столице, а именно густая сеть, здесь, на новых наших землях. У нас и так страшная головная боль из-за того, что надо перешивать все железнодорожное полотно с дурацкой русской ширины на нормальную, так вместо этого возятся со скоростной фанаберией. Не хватает ангаров, поворотных кругов, мастерских, паровозов, вагонов, рельсов, шпал… Да всего не хватает, дерьмо с перцем!!! Локомотивы, которые сюда присылают, не выдерживают условий эксплуатации, в отличие, кстати, от русских. А еще нет зимы! Как вся наша техника будет работать зимой? – Ремлингер разозлился всерьез, я его таким откровенным давно не видал.

– Вообще-то, Генрих, ты и сам купил авто без дверей и с брезентовым верхом, – заметил я.

– Туше, малыш, туше. Надо было брать машину с дверцами, но та стоила дороже. Пожадничал. Ладно, это вопрос решаемый; в крайнем случае снимем с любой битой машины армейского заказа, благо они все одинаковы, кто бы их ни выпускал, разница только в моторах. Меня беспокоит другое – наше оружие и техника не проверялись на работу в тяжелых условиях – в грязи и при морозе. Чешское оружие и французское проверялось, это я знаю точно. А наше – нет. И у меня сильные подозрения, что тот же новый пулемет в снегу и дерьме перестанет работать как положено. И это будет похуже, чем отказ в работе локомотивов: без пулеметов не повоюешь, это я на своей шкуре знаю. Понимаешь, малыш, мы подняли медведя из берлоги, и, как говорят русские, делим уже его шкуру, не убив еще. Есть у них такая поговорка. А шкуру сначала надо снять. Между тем у нас нет пока ощущения, что мы не убили медведя. И в тылу все очень спокойны, словно мы тут на перепелов охотимся. А тут – медведь!

– Гений фюрера пока обеспечивал победы…

– Даже гений фюрера не смог побороть массу помех, малыш, даже он. Война – это очень серьезное дело. Ты думаешь, у нас это понимают все? Ничего подобного. Можешь мне поверить – мало что изменилось с того момента, когда не приняли на вооружение автоматический карабин Шмайссера. Только потому, заметь, что в нем использован был запатентованный узел старины Фольмера. Понимаешь, в чем соль? Суд воспретил! Англичанам не помешало подобное создать свой «Брен», хотя они те еще законники-буквоеды, а у нас – не смогли договориться. Немец с немцем! Для немецкой армии! А еще и зима скоро… И неубитый медведь.

Я помолчал; не знаю, насколько опасен может быть медведь, я их только в Пражском зоопарке видел. И мне они не показались столь уж страшными: пушистые такие, и шкура, наверное, хорошая, дорогая.

Герр Генрих словно встряхнулся, усмехнулся и закончил более бодро, словно услышал мои мысли:

– Знал бы ты, малыш, какая здесь роскошная охота! Когда вся эта война закончится – ты обязательно должен со мной поохотиться! Это герцогская охота будет, клянусь своими наградами! Хотя куда нашим задрипанным герцогам на их крошечных землях было устроить такое, что будет у нас!

Тут герр Герман совершенно неприлично захохотал, чем немало удивил меня. Он это понял, подмигнул заговорщицки и пояснил:

– Помнишь горячий денек, когда русские пошли на прорыв? А нам надо было во что бы то ни стало починить мост прямо у них под носом? Так вот я тогда по служебным делам прибыл в штаб дивизии и застал командира в пикантной ситуации. Ему только что доставили фельдъегерской почтой пакет из Германии! И по правилам, он должен был ознакомиться с его содержанием немедленно. И когда он его читал – я думал, у него глаза выпадут, так он побагровел и надулся. А русские орали свое «ура» совсем близко. И в бой уже вступили хлебопекарная рота и другие подразделения тыла. Знаешь, что было с такой срочностью прислано? – хитро посмотрел на меня герр Генрих.

Я пожал плечами. Этот день мне отлично запомнился: просто чудо, что русские танки не добрались до нас – один из них вспыхнул и зачадил густым черным дымом совсем неподалеку, метрах в трехстах от того чертова моста, который мы как раз успели починить. Было бы паршиво, если бы вышло так, что починили мы мост, чтобы им воспользовались русские. Но, на наше счастье, выскочившая на своих французских тягачах батарея противотанковых «колотушек» бойко сделала свое дело – я потом видел еще три русских танка, которые спалили эти «охотники за жестянками».

– В этом предписании было строго-настрого указано, что командиры германских частей должны тщательно следить за тем, чтобы их подчиненные ни в коем случае не нарушали сроков открытия сезона охоты, каковые действуют как на территории рейха, так и на всех присоединяемых землях, случаи же самовольной охоты должны наказываться со всей строгостью, невзирая на то, шла ли охота на кабана, оленя, зайцев или уток. И это в тот момент, когда штаб был под ударом! Уверен, в эту минуту командиру дивизии самое время было озаботиться тем, чтобы его офицеры не принялись всем штабом стрелять по зайцам и уткам!

Я тоже рассмеялся, рассказчик герр Ремлингер – замечательный! Я пристегнул свой ремень, мой спутник одобрительно качнул головой и рванул машину с места. Любит он стартовать так, словно опять участвует в гонках.

И мы свернули к лесу. С первых же метров пришлось снизить скорость – все же это лесная дорога. Сказывались плюсы нашей машины – «вандерер» легко проглатывал неровности, без проблем преодолевал глубокие лужи.

Как же все-таки тут все не устроено! Неудивительно, с учетом размеров страны, но все же… Воистину – сам Бог ведет фюрера, отнимающего эти земли у варваров для рейха! Дважды мы переезжали вброд ручьи, один раз забуксовали на песчаном подъеме. Впрочем, мне даже вылезать не пришлось: герр Генрих, презрительно фыркнув, проворчал что-то о плохой машине и африканских песках, а затем, умело раскачав рывками вперед-назад наш автомобиль, с разгона вылетел на горку.

– Черт знает что такое… большая машина, а привод один… И на тебе – двигатель греться начинает! Тяни, тяни бедолага… Эта Россия, похоже, тебя доконает… Малыш, как ты смотришь, если мы с тобой поставим сюда ведущий передний мост? Придется повозиться, но это же выйдет зверь, а не машина! Как ты смотришь на это? Заодно и двери раздобудем.

– Отличная идея! Надо будет укоротить вал и поставить редуктор на коробку, а потом…

– Дьявол, что такое? А ну-ка, мой мальчик, держись… – Герр Генрих одним движением расстегнул кобуру с пистолетом, вцепился в руль и хищно пригнулся.

О черт! Поперек дороги лежало довольно толстое бревно! Причем с одной стороны дороги – песчаный откос метра полтора, а с другой – топкий берег ручейка. Что он делает? Он что, хочет перескочить бревно?! Вот шалый, зачем… еще не хватало чинить тут, в лесу, разбитую машину! Это же не ралли, куда мы спешим!

– Генрих, стой! Давай остановимся и уберем бревно, оно же не такое большое! Не делай этого!

– Держись крепче, сынок! Береги голову! Они только и хотят, чтоб мы остановились, я знаю этот трюк! Не на тех напали! Держись!

Он прибавил газу, машина взревела мотором и, вильнув задом, как официантка в пивной, резко прыгнула вперед. Я схватился руками за борт и раму стекла – хорошо хоть крыши нет, не отобьешь голову… и хорошо, что пристегнулся! Что за дьявол вселился в Генриха? Вот уже метры до бревна, сейчас удар – и мы останемся без переднего моста…

Машина резко вильнула вправо, от торможения я едва не разбил себе лицо о ветровое стекло, тут же снова взревел мотор, и машина рванулась влево, к болоту, накренившись от маневра. Левое колесо прошло по самому краю дороги, а правое как-то на удивление мягко перескочило бревно. Снова меня мотнуло в строну, кинуло вперед, снова в сторону… и заднее колесо перескочило! Вот это мастер!

Я уже набрал воздуху, чтобы выразить свои чувства, как на откосе, практически прямо перед нами, поднялась зеленая фигура. И вдруг грохнули выстрелы, замелькали вспышки. Стекло пошло трещинами, Вскрикнул Генрих, машина вильнула, заднее колесо соскользнуло с бровки, и дальше «вандерер», отчаянно воя двигателем, потащил нас под углом к направлению дороги.

– Генрих!

– Пистолет!.. – страшно прохрипел Генрих, наваливаясь на руль. – Пистолет!

Мы как раз проезжали мимо стрелка – очередной выстрел оглушил меня и обдал жаром, но пуля свистнула где-то над головой. Я ухватил из кобуры на боку Генриха «парабеллум». Стрелять я умею, хоть и не скажу, что мастер в этом деле. Но пистолет знакомый…. Предохранитель, так… в стволе есть патрон? Есть!

– Быстрее!.. Стреля-а-а-ай!.. – страшно хрипел Генрих. Машина еле ползла, буксуя на бровке, до льда под ложечкой медленно, несмотря на истошный вой мотора. Но выстрелы в нас прекратились. Извернувшись, насколько позволял ремень, я вытянул руку и открыл огонь по стрелку, моментально рухнувшему на землю. Попал? Нет? Непонятно – стрелял я не целясь… Я продолжил стрелять по краю откоса до тех пор, пока не кончились патроны в магазине. Повернулся и увидел, как Генрих, с жутко перекошенным лицом дергая руль левой рукой, правой протягивает мне запасной магазин. Господи, Генрих весь в крови! Тут же схватил магазин, заменил и обернулся как раз вовремя – стрелок вновь показался из-за края откоса – значит, я не попал! Выстрелить я успел раньше, хотя на этот раз наверняка мимо, но это не главное, главное – что стрелок спрятался, а его пуля ушла куда-то совсем в сторону. Еще раз, туда же, по краю откоса, и еще, еще, еще!

Машина дернулась, и я едва не свернул себе шею, как меня мотнуло. Генрих вытащил воющий «вандерер» на дорогу, мы едва не улетели под откос, потом едва не перевернулись, занос – и все, мы ушли за поворот! Мы на дороге, и в нас теперь не попадут – деревья закрывают стрелку прицел!

– Генрих! Мы ушли! Ты спас нас, Генрих! Я…

Договорить я не успел – в кустах впереди что-то затрещало, засверкало, и по машине словно ударил град, что-то выбило дух из груди, перехватило дыхание, швырнуло о спинку сиденья. Машина снова рванула вперед, перед глазами у меня все замелькало.

Спустя несколько секунд я немного пришел в себя, вдохнул, удивившись какому-то щекочещему бульканью в горле. Посмотрел вниз и не сразу все понял. По правой стороне кителя расползалось темное пятно. Меня ранили. Второй стрелок, с пулеметом, изрешетил нам машину – лобового стекла практически нет, через него невозможно смотреть, оно все в дырах и трещинах. Как Генрих ведет машину?

– Генрих? – Я попробовал повернуться, и понял, что левая рука у меня словно онемела. Скосив глаза, увидел и на плече такое же темное пятно.

– Малыш… держись… – Генрих хрипел, потом закашлялся и плюнул кровью прямо на приборную доску. – Еще… немного… Тянет пока… Недолго…

– Как ты?! Что с тобой?! Давай остановимся и перевяжем!

– Глупости, малыш… сейчас… я… мотор. Нам прострелили радиатор… и масло…

Я просмотрел на капот – вот дьявол! Из-под капота тянулась полоса пара. Так надолго не хватит!

– Генрих, надо остановиться! Мы так не доедем!

– Вздор… Мы не доедем все равно… надо… дальше уйти… потом ты сам…

Мотор скрежетнул, машину потащило вбок, но Генрих тут же выжал сцепление и перекинул рычаг коробки. Мотор заглох, и мы покатились дальше только за счет запаса скорости. Еще немного, еще… все. Машина остановилась.

– Малыш… возьми пистолет и карабин… и… иди…

– Генрих! Ты что, я не брошу тебя тут!

– Иди… Конец… Медведь…

Он закашлялся, брызгая алыми каплями, и вдруг обмяк, словно открыли клапан, державший давление.

– Генрих?..

И мне самому стало стыдно – чего спрашивать, все ясно и так. Я посмотрел на него внимательнее – боже, как же он вообще смог вести машину? Вся грудь залита кровью, я вижу не меньше трех отметин от пуль… Генрих… ветеран, спортсмен – и такой печальный конец! За что, для чего все это?

Из-под капота потянуло горелым маслом. Вот еще не хватало… вряд ли, конечно, загорится, но сидеть тут мне нельзя. Попытался отстегнуть ремень, одной правой рукой, сунув пистолет за пазуху, и когда почти удалось освободиться, как-то неловко шевельнулся – и тут словно вернулись чувства в онемевшее тело. И первой вернулась боль. Боль словно заполнила всю грудь, у меня потемнело в глазах. Зашипев, я буквально выпал из машины, и на некоторое время потерял сознание.

Очнувшись, попытался встать. Получилось плохо, поднялся на колени, прислонившись к переднему колесу. В глазах снова потемнело, и я опять впал в полубессознательное состояние. Придя в себя, услышал по ту сторону машины какое-то шевеление. Испугавшись, схватился за пистолет и, как мог осторожнее, постарался выглянуть из-за машины, готовый стрелять в любой момент.

Какова же была моя радость, когда я увидел парня в нашей форме! Выглядел он испуганно, мундир в чем-то перепачкан, в руках карабин, которым он настороженно водит. Увидел меня и замер, глядя с раскрытым ртом. Ах черт! Ну конечно! Эта наша форма… точнее, совсем наша, чешская. Еще во Франции были инциденты. Он, наверное, принял меня за русского.

Я постарался улыбнуться парню и, опираясь здоровой рукой с пистолетом о капот, выпрямился, чтобы ему стала видна повязка со свастикой.

Вдруг лицо у парня стало злое, он оскалился, вскинул карабин. Мне прямо в лицо сверкнула вспыш…





Боец Семенов




Дневка прошла замечательно – то есть спокойно. Тревога, конечно, никуда не делась, но поели, поспали, сил набрались и дальше двинулись тогда, когда немцы по дорогам должны были ездить куда как в меньших количествах, да и местные тоже уже по домам сидели. Чуток этого тихого времени и стоило использовать на всю катушку.

Собрались уже привычно и быстро, и повел красноармеец свое помятое и побитое, но победоносное войско по проселочной лесной дорожке. Шли быстро, но с опаской, не бренча, не топоча и слушая во все ухи, глядя во все глаза, с готовностью тут же заныкаться в лесу.

Грохот близких выстрелов ударил по ушам и нервам, ажно все вздрогнули, когда совсем рядом забабахало вперекрест. Боец тут же махнул рукой – и все дружно кинулись с дороги в кусты, ощетинились стволами.

Кто и в кого стрелял – было совсем непонятно. Почему-то Семенов решил, что лупят из винтовки (по характерному звуку – скорее всего, из самозарядки) и пистолета, потом это безобразие причесал длинной очередью автомат (а больше некому – у пулемета звук совсем иначе идет, что красноармеец по своим наблюдениям знал твердо, довелось послушать и тех и этих).

Оглянулся, увидел вопрощающие взгляды товарищей и сам себе удивился, что за какие-то доли секунды успел сам с собой поспорить, потому как решать надо было срочно – то ли утекать долой в лес, то ли вмешаться. И в том и в другом случае было и хорошее и плохое, и это моментально Семенов взвесил. Убежать – оно безопаснее и спокойнее. Но тут рядом идет стрельба, очень может быть, что свои. Своим – надо помочь, это боец знал твердо. Хотя больше хотелось убежать, в этом-то красноармеец себе признался, но поборол это желание. Не без труда, но поборол.

А потом и возможность бежать пропала, когда в клубах пара, пьяными загогулинами, словно сошедший с рельсов паровоз, по дорожке прокатился неожиданно тихо серый здоровенный немецкий автомобиль. Слышно было, как он фырчит чем-то внутри себя, шлепает по дороге спущенным передним колесом – и только. Даже неопытному в технике Семенову сразу показалось, что бибика эта свое отъездила, да и седоки тоже готовы – хотя из-за бившего из машины не то пара, не то дыма видно было плохо, но то, что ветровое стекло в этой открытой таратайке продырявлено вдрызг, а немцы – оба двое – залиты кровью, словно порось у неудачливого свинокола, само по себе было красноречиво. Все тише и тише машина прошлепала мимо группы в кустах и встала совсем близко – метрах в пятидесяти, все-таки скатившись с дороги.

Первым хотением было бежать к автомобилю, но тут Середа сделал круглые глаза, ткнул пальцем в ту сторону, откуда приехал расстрелянный тарантас, и Семенов спохватился – те, кто обстрелял, сейчас кинутся за своей добычей и столкнутся с группой зрителей в кустах. Состояние у всех нервное, может кончиться плохо. Оружие есть у всех и с предохранителей снято. Потому боец ткнул указательным пальцем в Леху и Жанаева, потом махнул рукой туда, где остановился автомобиль, а Середе кивнул, чтоб затаился артиллерист, слился с растительностью. Очень вовремя кивнул, потому как тут же на дороге появились силуэты двоих бегущих оттуда, где пальба была. Почему-то Семенов ожидал именно такого – были оба этих бегущих в привычной советской военной форме. Глянул назад. Бурят с потомком шустро сдернули с места, но грамотно это сделали – только кусты чуточку шелохнулись.

А эти, что бежали по дороге, не таились: то ли глупые, то ли посчитали, что безопасно уже. Бежали плохо, тяжело, через силу, то ли вымотались, то ли – что скорее – не жрали давно толком. Тут Семенов порадовался своей наблюдательности – у одного, того, что слева, в руках была винтовка Токарева, второй – судя по виду, командир – хотя и бежал с пистолетом в руке, но за спиной у него болтался именно автомат со здоровенным круглым диском. Этот командир удивил своим видом, когда подбежал поближе – словно с витрины военторга прямо, сопляк сопляком, совсем мальчишка, но форма вся на нем сидит прекрасно и какой-то чистенький весь; вот боец с винтовкой – тот нормальный – и потрепанный и помятый, а у этого – даже сапоги блестят, и фуражка комсоставовская, щеголеватая – с ремешком под подбородок. Устав ходячий, а не человек.

Середа, незаметно подобравшийся поближе, ткнул в подошву сапога Семенова. Боец обернулся: взгляд артиллериста прямо вопил о чем-то. Но тут бегущие поравнялись, так же трусцой поскакали дальше, а Семенов понял, что имел в виду Середа: Леха-то – в немецкой форме! Забыл совсем, из головы вылетело, но это было серьезно, потому красноармеец крикнул в спину странной парочке на дороге:

– Стой!

Те, разумеется, и не подумали вставать мишенями, а метнулись на другую сторону и залегли там в кустах.

– Стою, хоть дой! – грубовато ответил тот, что с самозарядкой. Хриплый такой голос, сумрачный. Настороженный такой, но зато стрельбы нет, это уже хорошо, это просто замечательно, это самое главное сейчас.

– Вот еще доить тебя не хватало! Давайте без глупостей, здесь бойцы Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Вы кто? На всякий случай – у нас тут пулемет, так что поспокойнее давайте, – отозвался немного отползший Середа, показав, что тут несколько человек. С пулеметом.

– Чего надо? – спросил хмурый голос.

Это немного смутило. А действительно – чего надо-то? Шли себе, никого не трогали, а тут вона как! Надо было в первую голову, чтобы не выскочили они на переодетого потомка, тогда бы кончилось все худо. А дальше-то что?

Там, где остановилась машина, бахнул неожиданно выстрел, кто-то из винтовки врезал. Почему-то подумалось, что это Леха бабахнул. Чуточку выстрел немецкого карабина от родного винтовочного все-таки отличался; сейчас показалось, что немецкий карабин голос подал. Спроси кто Семенова – как он отличал, вряд ли бы и слова нашел, а вот уши – те четко понимали, кто бахает, навострились.

– Так чего надо-то? – уже более нервно спросил хмурый голос.

– За вами хвосты подчищаем, не добили вы, видно, нашим приходится, – отозвался Середа.

– Я – лейтенант Березкин, со мной ефрейтор Бендеберя. Назовитесь!

– Бойцы Семенов, Середа и Жанаев.

– Старший ко мне, остальные на месте! – приказал лейтенант из кустов.

– Не годится, – несколько развязно, но твердо ответил Середа.

– Ваши предложения? – немного растерявшись, но удержавшись в командном тоне, спросил лейтенант.

– По одному человеку на дорогу с каждой стороны.

– Принято! – после пары секунд раздумый и перешептывания согласился командир.

И не торопясь, отряхивая веточки и листики с бриджей, вышел на середину дорожки. Семенов не успел толком ничего сказать. а Середа так же неторопливо поднялся и вышел навстречу. Ну в общем, правильно, язык у артиллериста подвешен получше, а вот пулеметом прикрыть и наказать, если что, – тут Семенов справится, тем более что две руки как-никак, и обе целые. Да и заметил боец, где мужик с самозарядкой улегся, если что – не промажет. А вообще – похоже, что свои, такие же окруженцы, только вот у них командир, да засаду сделали неумело, грубая засада-то получилась.

Двое на дороге оглядели внимательно друг друга, тихо обменялись несколькими фразами, поглядывая по сторонам, после чего лейтенант махнул своему напарнику рукой, и ефрейтор с нелепой фамилией тоже вылез из кустов, а за ним на дорогу вышел и Семенов, держа тяжеленный пулемет наперевес.

Поздоровались, обменялись церемонным рукопожатием и не мешкая пошли к тому месту, где стояла машина, по дороге успев, правда, предупредить, что один из группы одет в немецкое, на что оба новых знакомца посмотрели явно косо, но говорить ничего не стали.

Семенов же мучился дилеммой, которая сейчас крутилась у него в голове (если б он знал, что его мысли так мудрено можно назвать, – удивился бы всерьез и, может, даже чуточку возгордился). С одной стороны – вот командир РККА, ему можно сдать Леху и выполнить таким образом приказ покойного взводного. С другой – этот лейтенантик был какой-то невсамделишный, игрушечный будто. Вот словно его только что в магазине купили, даже хрусткий целлофан не развернули. Боец не был совсем уж диким и в универмаге городском видел, как кукол продавали, вот все они были такие краснощекие, нарядные и завернуты в прозрачную пленку. Чтоб пыль на них не садилась. И почему-то очень напомнили этого лейтенантика. Хорошенький такой, аккуратный до невозможности.

Видно было, что это совсем еще мальчишка, свеженький выпускник этого года, совершенно без жизненного опыта, зато книжный такой, начитанный и потому весь в идеалах и очень правильный. При этом очень было похоже на то, что сухощавый и тонконогий в тугих своих обмотках ефрейтор с невыразимой фамилией скорее тут старший или главный. На взгляд Семенова – он вполне в отцы каждому из них годился; откуда такой старый в армии взялся – непонятно… резервист, что ли. Не меньше сороковника ему. И это мешало вот так сразу взять и выложить все, что про потомка должно было заявить при встрече со своими.

Тяжелая немецкая машина стояла перекосившись, пар от нее валил уже не как от паровоза, а скорее как от забытого на печке чайника. На водительском сиденье, не по-живому обвиснув на перекинутом через живот ремне, сидел не пойми кто – опять не привычная была форма, не немецкая, а светловатая, горохового странного цвета, густо залитая кровищей. Второй немец – в такой же странной форме – валялся тут же рядом. Леха, словно охотничий пес в норе, рылся в багажнике, а Жанаев и тут вылез из кустов сбоку, только когда убедился, что – свои.

Семенов заметил, что ефрейтор ощетинился, как только увидел немецкую форму на потомке, словно кот, встретившийся нос к носу с собакой. А лейтенант, наоборот, как-то по-детски обрадовался и поднял сжатый кулак, сказав: «Рот фронт, камерад!» – видать, сгоряча подумал, что это – немец, из тельмановцев. Перебежчик-коммунист.

Леха высунулся из багажника, удивленно поглядел на радостного офицера и кивнул головой, вроде как приветствуя, после чего, отдав дань официальным мероприятиям, спроста заявил Семенову:

– Гляди, тут у них еще и карабин оказался, тоже «маузер», только патроны к нему странные, я таких не видал раньше, – ляпнул потомок, не слишком заморачиваясь субординацией, наличием посторонних людей и целого командира РККА из, как ни крути, начальствующего состава.

– А с машиной что? – с надеждой, но очень слабой, спросил жилистый ефрейтор, не удержался. Вышло это у него не слишком героически, а неожиданно робко и просительно.

– Машине – кирдык! – важно ответил Леха.

– Совсем?

– Абсолютно! Пробит радиатор и двигло тоже в дырках, чуете, как маслом воняет? Ну и колесо пробито, а запаски у них нету, я поглядел.

– Эх, черт, жалко! Экая дьявольская незадача. Будь оно все проклято трижды, – старательно выговорил лейтенант, но и у него сказанное получилось весьма неестественным.

Семенову показалось, что мальчишка этот старательно пытается выглядеть настоящим матерым воякой, свирепым и ругательным, но вышло это не так, как, бывало, получалось у известного полкового матерщинника капитана Дергача, а словно читал школьник книжку с картинками – и вот это тоже прочел, а сейчас пересказал. Опять же не мог не заметить Семенов, что Дергач лаялся только в пиковых ситуациях, когда от его ругани застрявший грузовик, бывало, будто сам выскакивал из грязи, а в спокойном состоянии говорил по-человечески, но этот мальчик и тут не угадал.

Интересно стало – а зачем этой парочке машина понадобилась? Но решил погодить с расспросами, ясно было – надо быстро разобраться с трофеями, машину оттолкать в лес поглубже да уносить ноги. Светлого времени осталось с гулькин нос, а еще на ночевку вставать надо и худо-бедно лагерь приготовить. Насчет Лехи решил пока Семенов тоже погодить, помолчать.





Менеджер Леха




Пальба началась настолько внезапно, что он чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Надо признать, что все силы и внимание уходили на то, чтобы не брякать и не греметь всем развешенным на нем добром, вот и получилось так неприкольно. Идти было трудно, хотя – не без гордости отмечал про себя потомок – за последнее время он явно прокачал перк «выносливость», и теперь марши уже не выматывали так, как в первые дни.

Однако трофейные сапоги намяли ноги – хотя вроде по размеру и вполне комфортны были, но вот в подъеме жали. Как умно пояснил знающий Середа – колодка у них другая, под европейскую ногу, а у европейцев стопа плоская, потому вот так выходит. Не то чтобы больно, но неудобно. Еще хорошо, что навострился портянки наматывать – не такая уж сложность оказалась, а стопу они берегли куда лучше, чем носки, странно было убедиться в этом самому.

После дневки сил прибавилось, организм, получив отдых и жратву, быстро восстановился, и теперь Леха чувствовал себя вполне на коне. Ну может, и не на коне, а чуточку конем. Вьючной лошадью. Больно уж много чего тащить пришлось: обросли добром, а бросать жалко; за что ни схватись – все нужное. Самое главное – не бренчать при ходьбе, что сначала казалось задачей невыполнимой, но после того, как Жанаев и Семенов поколдовали над положенным ему для таски и носки добром – оно как-то удобно разместилось по телу, и даже немецкий бачок от противогаза перестал изображать из себя погремушку. Середа немного ехидничал по привычке, но ничего не заподозрил, так как был уверен, что в авиации все эти самолетные писаря-хвостокруты ходят, как баре, в носках и вообще нос задирают, а на что толковое не очень способны.

При первых же выстрелах Леха и сам не понял, как оказался на обочине в кустах. Но сидел бодро, хотя сердце застучало сразу молоточком, винтовку успел с плеча сдернуть и теперь – хоть памятник с него лепи. Разве что наверняка в глазах немного испуга было, потому как оказавшийся рядом бурят глянул мельком и автоматически успокоительно кивнул головой, дескать, не боись, салага. Еще различил в кустах ствол пулемета, который Семенов успел установить на сошки и развернуть в сторону стрельбы, да Середа вроде пистолет свой из кобуры вытянул.

А выстрелов больше и не было; вот и думай, что делать. Лехе страстно захотелось попятиться задом в лес, подальше и поглубже. Но все сидели, настороженно ждали чего-то. Стрельба-то совсем неподалеку была, метров триста, наверное. Не дальше. Хотя если б кто спросил менеджера, почему он решил, что триста, а не четыреста – не ответил бы внятно. Но вот для себя решил, что так – триста.

Ну и дождались – со стороны стрельбы из-за поворота выкатился здоровенный немецкий «мерседес» – точно такой же, что запомнился Лехе в первый час плена. Громадный, открытый, только у этого на радиаторной решетке не было трехлучевой звезды. Тут потомок спохватился. Встряхнулся мысленно – не о символике думать надо, поэтому зачем-то крепче сжал теплое дерево винтовочного ложа, успел подумать, что из винтовки не стрелял ни разу, потом удивился, что джип этот… который вроде как кабриолет впридачу… едет уж очень тихо – слышно только умиротворяющее «шлеп-шлеп-шлеп»… Ага, колесо продырявлено, спущенной резиной хлопает по дороге, да внутри что-то побрякивает тихонько, крутится что-то замирающее, ну да и понятно – досталось машинке изрядно – пар валит из пробитого радиатора, ветровое стекло все в дырах.

Стрелять? Не стрелять?

Леха отчаянно скосил глаза, увидел затылок Жанаева, попытался разглядеть Семенова, но не преуспел. А ствол пулемета так и смотрел в ту сторону, где перед этим стреляли, а не на медленно прокатившийся мимо автомобиль.

Глянул в величественно чапающий мимо агрегат, благо странный этот джип не имел дверок вообще, увидел, что немцев внутри двое, причем один вроде как на другом лежит, и оба в кровище. Собственно, странного цвета карминовую кровищу он сначала увидел, потом немцев – фоном, пар из радиатора мешал разглядеть. Авто, заметно замедляя ход и уже с большими промежутками делая свое «шлеп-шлеп-шлеп», укатилось по дороге дальше, но недалеко, шлепанье стихло почти совсем рядом, а вот замирающее жужжание с побрякиванием ухо еще слышало.

Тут ощутил толчок локтем, увидел, что бурят явно намылился к вставшей машине бежать и зовет с собой. Подхватился, сбросив с плеча лямку с грузом, и припустил за азиатом, по возможности стараясь не трещать кустами. Так осторожничал, что недоглядел и получил хлестнувшей веткой прямо по носу, аж слезы выступили. Жанаев показал рукой, что пойдет с другой стороны, ткнул пальцем в тускло поблескивавшего на груди Лехиного кителя вермахтовского орла, и менеджер кивнул, поняв, что ему, в немецкой одежонке, к недобитым немцам сподручнее подходить.

И немедленно двинулся к сереющей сквозь негустую листву коробке немецкого джипа. Шел бесшумно, как учил его Семенов, чувствуя себя при этом трехглазым Сэмом Фишером[111] или просто матерым ниндзя. Аккуратно вышел сзади, увидел голову шофера – тот вроде как шевелился немного, полувывалившись из машины. Подкрался неслышно и невидно, встав так, что до головы в кепи стволом дотянуться можно было, присмотрелся – и чуть не плюнул от досады, потому что чертов водитель был явно мертвее мертвого, полусидеть-полулежать в такой перекошенной неудобной позе мог только неживой.

Хмыкнул про себя, подумав, что так ведь и не решил, что делать стал бы, окажись немец только раненым, распрямился, удивляясь тому, сколько из немца кровищи вылилось, и тому, что на простреленном в нескольких местах мундире немца висела просто гирлянда весьма солидных вроде наград, но маленьких по размеру, даже легко узнаваемый Железный крест был масипусеньким. Хотя явно настоящим. Посторонился брезгливо, чтобы тянущаяся изо рта у покойника кровавая длинная тягучая нитка не попала на сапог, и дернулся, услышав странный шорох совсем рядом.

Вскинул взгляд и обалдел, потому как совсем близко – вот только капот автомобиля разделял – стоял второй немец в такой же форме, что и дохлый, тоже зеленоватой, странного вида, но этот стоячий фриц был живехонек, только из левого плеча кителя торчали какие-то клочья, и рукав пропитан кровью. Но держался этот второй немец куда как бодро и скалил зубы в кривой, какой-то поганой улыбке. Нехорошая была улыбка, чего уж. Точно так же улыбались гопники, отбуцкавшие Леху пару лет тому назад и отжавшие у него мобилу. И в здоровой руке чертов немец держал явно «парабеллум», черно-блестящий и почему-то показавшийся на первый взгляд меньшим по размеру, чем сокровище Середы.

От этого зрелища у Лехи дыхание перехватило и сердце екнуло. Забыл, черт его дери, пока подкрадывался, что пассажир же еще был! Двое немцев в машине ехали! А тут все внимание – на дохлого шофера, а второго прошляпил самым безбожным образом, как нуб какой-то! Ниндзя, мля! И стыдно, и страшно! Люто страшно!

Немец, все так же мерзостно улыбаясь, медленно-медленно, словно в фильмах Джона Ву, стал поворачиваться к Лехе всем туловищем. Сейчас встанет поудобнее – и в упор забабахает. И все, финиш, приплыли, суши весла! Пробило ледяным морозом по хребту, а ладони моментально взмокли. Краешком сознания менеджер удивился такой странной реакции организма, но вскользь, потому как тут только вспомнил, что у него в руках – карабин системы Маузера!

Сам не понял, как вскинул, чуть не упираясь стволом прямо в скалящуюся морду фрица, как нашел и нажал спуск. Адски ударило грохотом по ушам, на конце ствола пыхнуло нежным эфемерным венчиком маленькое розовое пламя. Тут же сменившееся таким же нежнейшим прозрачным дымком.

И сразу произошло так много событий, что впору на сутки растянуть – и то мало не покажется.

Немец вроде как удивленно вскинул брови, округлил глаза и тут же его лицо странным образом исказилось, вмявшись внутрь, словно было резиновой маской, угрожающе вывалив глаз и оскалившись совсем уж непотребно, словно бэтменовский Джокер, только вот зубы во рту как-то странно сместились группами по три-четыре, отчего во всей этой резиновой морде появилась нечеловеческая жуть. Криво сидевшая на голове фуражка кокетливо порхнула вбок, вращаясь вокруг своей оси, словно НЛО, а от головы отскочил здоровенный кусок и махнул длинными волосами, отлетая почему-то вверх и в сторону, вместе с какими-то серыми комьями и длинными, багрового цвета брызгами. Немца почему-то не отшвырнуло в сторону, как должно быть, по фильмам судя; он постоял доли секунды, а потом ссыпался вертикально вниз, словно из него выдернули моментом весь скелет.

Но Лехе было не до того, потому как что-то резко, сильнее чем кулаком, со всей дури жахнуло его в плечо – и больно, и неожиданно так, что первой мыслью было – в него тоже кто-то выстрелил. Недоуменно глянул на то место, увидел прижатый к целому вроде совершенно месту винтовочный приклад. Убрал винтовку – нет, все целое, но ломит сильно. Секунду тупил, потом догадался – это у винтовки отдача такая! Охренеть! Это ж как из нее выпустить сотню патронов-то? От плеча пюре останется!

Ошеломленно покивал головой, с огорчением глядя на такой, как оказалось, свирепый карабин. Услышал знакомое шипение, глянул – точно, Жанаев, вылез тоже к машине, винтовку за плечо забрасывает, глядя на не видимого с этой стороны немца.

– Тот готов? – спросил бурят.

– Ага, – ответил потомок.

– И этот готов! – уведомил азиат, мотнув головой на пассажира. Ну да, а то Леха сам не понял.

– Заряжон? – глянул на винтовку.

– А? – несколько одурело спросил менеджер, потирая сильно ушибленное плечо.

– Бентофк заряжон? – повторил Жанаев и сделал весьма узнаваемый жест передергивания затвора.

– А… Не, сейчас! – сообразил Леха и, схватив раскрытой ладошкой гладкий полированный шарик рукоятки затвора, себе на удивление ловко выдернул слегка еще дымившуюся гильзу с темным пояском, закопченным у рыльца, и загнал блистючий остроконечный патрон в ствол, благо затвор ходил мягко и легко.

– Заряжоного бог заряжат! – подмигнул бурят, приседая рядом с мертвецом и тут же поднимаясь, уже с пистолетом в руке.

Потомок кивнул, подумав про себя: «Ну да, девайс дружелюбный к пользователю и интуитивно понятный. Но дерется, блинская сволочь, не по-детски!»

Про себя решил, что, если придется еще стрелять сегодня, – будет стрелять от пояса, по-ковбойски, плечо-то явно рассадил. С трудом превозмог острое желание полезть под одежду, разглядеть фофан; вспомнил, где находится, и тревожно глянул на вертевшего головой напарника.

С дороги и впрямь доносились голоса – как раз там, где Семенов и артиллерист остались. Слышал, правда, Леха не очень отчетливо – от выстрела у него уши заложило, и потому все слышалось как из-под воды или сквозь подушку. Жанаев не выглядел сильно обеспокоенным, но тем не менее вид у него был настороженный, и свой винтарь он держал привычно и ухватисто. Видно было, что готов применить моментально. Показал, что он сядет тут, позырит за безопасностью, а Лехе показал на машину.

Ну, помародерить менеджер был готов в любой момент, потому тут же принялся за осмотр битого тарантаса, сразу же оценив и продырявленное колесо, и разбитое стекло, которое было все в трещинах и свисало какими-то словно клееными ломтями – понял, что видит допотопный триплекс и воняющий каленым маслом и пригорелой резиной пар (или дым), валивший еще, хотя и слабее, из простреленной машины. Сунулся назад, увидел пустой держатель как раз для запаски, полез в багажник, тут выглядевший словно сундук деревянный. Прямо сверху уютно покоился чехол из потертой кожи – явно с оружием. Вытянул из чехла почти такой же карабин, что и за спиной теперь висел, но явно более изящный, куда тщательнее отделанный и не имевший креплений для штыка.

Карабинчик этот сразу же очень понравился менеджеру – удобный, старательно вылизанный и легкий – ясно, что такой при стрельбе не будет так долбать в плечо свирепой отдачей, как грубый тяжеленный армейский карабин, который обычной винтовки разве что покороче немного. Леха сразу влюбился в найденное им оружие. Да и вообще настрой был, словно после стакана шампанского – аж в голову ударило: опять победил! Опередил фрица с выстрелом, а теперь вот «наследство» досталось.

Чувствуя себя Робинзоном Крузо, который обшаривает выброшенный на мель богатый чужой корабль, Леха стал вытягивать из здоровенного сундука-багажника другие – загадочные, но от этого не менее ценные – предметы. Выволок явно ручной насос, брезентовую сумку, в которой что-то металлически брякало, сунул нос – гаечные ключи и инструменты, потом ухватил какие-то ремни, потянул – и вывернул из глубин аккуратный рюкзачок с удобными широкими лямками, от которого тут же потянуло густым и вкусным колбасным духом. Сглотнул слюну, рюкзак поставил отдельно, решив, что точно махнет чертов футляр-контейнер от противогаза на такую вот вещугу. Дальше чуть не сорвал себе ногти, пытаясь выдернуть с самого дна аккуратный деревянный ящик, неожиданно оказавшийся очень тяжелым. Понял, что не сумеет, стал выкидывать мешающие тряпки, которые оказались куском брезента и парой одеял, на ощупь теплых, шерстяных. Вот сейчас детское ощущение «клад нашел!» стало еще более сильным.

Под одеялами оказался здоровенный, странного вида чемодан – солидный, добротный и неописуемый словами – он как раз и мешал ящик деревянный дернуть. Не без труда, крякнув от натуги, вывернул этот чемодан и поставил его к рюкзаку. Только собрался раздербанить кучу всякого разного добра и наконец подтянуть наверх таинственный деревянный ящик с приклеенным сверху листом, исписанным типографским готическим нечитаемым шрифтом, как прямо из-под рук высыпались сверкающей струйкой латунные патроны, до того таившиеся в неприметной зеленой сумке. Подхватил один, удивился – пулька была непривычного вида, тупорылая, и сам патрончик хоть и походил на виданные раньше, но явно отличался от всех них.

И тут же вздрогнул, услышав незнакомый голос, сказавший радостно: «Рот фронт, камарад!» Понял, что, верно, подоспели те, кто по машине стрелял, и сильно огорчился – делиться придется… Делиться не хотелось категорически.

Высунулся из-за машины. Точно, двое незнакомых: один – молокосос кукольного вида, второй – матерый жучара. Молокосос – явно офицер – радостно лыбится и держит на уровне головы сжатый кулак; такое, если Леха не ошибался, означало у спецназа: «Замри».

Но паренек этот не походил на спецназовца, и потому Леха только кивнул ему молча и оповестил стоявшего тут же Семенова, что нашел ружье и патроны. Дояр ничего не ответил, вместо него полез с вопросами второй незнакомец – жилистый и въедливый даже внешне мужик. Его интересовало, может ли это ведро простреленное ехать. Ну чудак, одно слово – сам без глаз, что ли? Любому же ясно, что таратайка свое отъездила, о чем Леха тут же и поведал в доступной для понимания форме.

Радость у кукольного командира увяла, кулак он опустил и уже спокойным голосом сказал, что машину надо откатить сейчас же подальше в лес, а не разводить тут на виду ярмарку-барахолку. Спорить с этим не приходилось, это менеджер признал сразу. Переглянулся с командиром, тот мотнул головой, чтобы Леха взялся за руль и, соответственно, рулил. Остальные быстро закинули второй труп обратно в машину, ухватились за авто, приготовившись толкать.

Потомок аккуратно отпихнул тяжеленного и словно оставшегося без костей мертвого водителя, так, чтобы не замарал Лехе одежку своей кровищей, взялся за руль, таки тут же испачкав ладошки в вязкой и липкой крови, которую на черном рулевом колесе не увидел, а забрызгано было густо – и вывернул в нужную сторону. На тихое: «Раз-два, взяли!» – раскачали и стронули с места тяжеленный этот агрегат. Но катилась машина тяжело, трудно, и пока оттартали поглубже в лес – чтоб хотя бы дорогу не стало видно, – употели.

Только тут Леха спохватился, что придется за вещами, выдернутыми из багажника, бежать, но хитро ухмыльнувшийся Жанаев подмигнул ему узким глазом, и потомок успокоился – пока он тут брезгливо тыркал превратившегося в дырявый бурдюк водителя, бурят запихал все обратно в багажник, сообразил.

– Какие у вас планы? – тем временем спросил «игрушечный» командир у Семенова.

– Мы выполняем приказ командования – доставить к своим этого старшину ВВС, – кивнул невозмутимо на Леху дояр.

– Вот к своим вы его и доставили. Поступаете в мое распоряжение, – приказным тоном сказал юнец.

– Вы не полномочны отдать такой приказ, товарищ лейтенант, – спокойно и даже где-то философски заметил Середа.

– Полномочен, – парировал молокосос, оказавшийся лейтенантом.

– Отменить приказ имеет право только командир или начальник, его отдавший, либо вышестоящий прямой начальник. Вы в нашем случае не являетесь прямым начальником, – тем же рассудительным тоном пояснил артиллерист.

– Если военнослужащий, выполняющий приказ, получит от старшего командира новый приказ, который помешает выполнить первый, он докладывает об этом начальнику, отдавшему новый приказ, и в случае подтверждения нового приказа выполняет его. Это если вы решили устав цитировать. Я вас слышал, предыдущий приказ понятен, в настоящий момент я здесь старший командир, – усмехнулся молокосос.

Середа открыл рот, желая продолжить «светскую беседу», но сказать ничего не успел.

– Эта, мужики… хватит пар пускать, нам нужна ваша помощь, у нас двое тяжелораненых, а машину взять не вышло, – хмуро буркнул жилистый.

– Военнослужащий в целях успешного выполнения поставленной ему задачи обязан проявлять разумную инициативу, – глянув на Семенова, пошел на попятный Середа.

Леха только глазами захлопал. Совсем недавно ходил в кино, там как раз бондарчуковский фильм шел, и в подобной ситуации советский офицер и по совместительству герой-любовник враз застрелил засомневавшегося в его командирскости постороннего морячка[112]. А тут даже за оружие никто не схватился, и разговор велся спокойно.

«Игрушечный» лейтенантик, в отличие от практичного Лехи, стал что-то смотреть в салоне. А вот менеджер тут же снова полез в багажник. На этот раз все прошло куда быстрее, потому как и Семенов и Жанаев помогали, а вот Середа что-то с лейтенантиком возился. Когда гора груза была разложена у машины, Леха обратил внимание на то, что и артиллерист и лейтенант увлеченно рассматривают что-то, видимо вытащенное из кожаного портфеля, что стоял у их ног. И больше всего это «что-то» было похоже на карту. А жилистый, суконец, тоже в багажнике лазит – и этак по-хозяйски!..

Тут до Лехи дошло, что ситуация осложнилась. Хоть он в армии и не служил, но дисциплинка в его фирме имелась, и ее – дисциплину – служивший срочную манагер из соседнего отдела ругал куда как более жесткую, чем в армии. То есть теперь они попали под начало этого «фарфорового» красавчика только потому, что у лейтенантика этого звание выше. И значит, теперь командовать будет этот малолетка.

Такой расклад потомка озадачил и обеспокоил. А еще впридачу Семенов вроде как свое выполнил – сбагрил проблему старшему. Оно бы и ничего, но проблемой был сам Леха, и такой подход становился излишне личным.

– Как же вы вдвоем двоих тяжелораненых перли? – негромко спросил Семенов жилистого мужика.

– Нас больше было. Двое пару дней назад без вести пропали. Да к тому же заболел один из наших. Лихоманка какая-то привязалась. Так что у нас один тяжелораненый, а другой – заболевши, – так же хмуро отозвался мужик.

– Хотели, значит, машину захватить и на ней дернуть? – показал понимание ситуации Семенов.

– Ага.

– Хреновая у вас засада получилась, – заметил дояр.

– Да немец ушлый попался: вишь, с каким иконостасом на груди. Еще той войны, видать, хватил. Мы деревце на дорогу свалили, вроде как ветром рухнуло, так сообразил, сволочь, сразу. С маху ухитрился проскочить, битый волчара.

– Понял; как они проскочили, так и пошло все наперекосяк. Хорошо, вообще не ушли.

– Во-во! – согласился жилистый, вытягивая тяжеленный деревянный ящик.

– С харчами у вас, похоже, неважнец? – проницательно заметил Семенов.

– В корень глядишь, прям Илья-пророк, – невесело улыбнулся жилистый.

– Бендеберя, вы там закончили? – раздался приглушенный голос лейтенанта.

– Никак нет, много тут всякого.

– Давайте быстрее, нам еще до ребят добраться надо, пока не стемнеет совсем уж, – поторопил юнец-командир.

– Строгий? – вполголоса, как-то по-заговорщицки спросил Семенов.

– Правильный. И толковый, – не принял тон мужик с самозарядкой.

Семенов переглянулся с Жанаевым. Обоим сразу в голову пришло, что пока невелики успехи у этого толкового лейтенанта – войско подрастерял, жратвы нет, с патронами, похоже, тоже швах – красно-коричневые подсумки для магазинов к СВТ у мужика сухощавого не отвисали грузно, как им полагалось, если б они были набиты патронами, да и мешок с запасным диском на поясе у командира подпрыгивал при движении достаточно легко. Ну и засада прошла по-утырски: немцев не до конца подстрелили, да и машину покалечили. Нет, пока полностью доверять правильному лейтенанту ни Семенов, ни Жанаев не собирались. С другой стороны – раненого не бросил, это ему в плюс и головой ради своих подчиненных готов рискнуть – тоже в плюс.

Впрочем, хотя Леха это все и понимал, а все же как дальше с лейтенантиком дела пойдут – одному богу ведомо. Возможно.

– Старшина, вы умеете колеса снимать? – услышал Леха вопрос, повертел головой в недоумении. Потом сообразил, что старшина – это он сам и есть. Откликнулся, сообщив, что вообще-то – да, умеет.

– Тогда давайте, снимите пару, – велел лейтенант и тут же о чем-то заспорил с Середой.

Судя по приглушенным отрывкам разговора – весь спор был о том, где это находятся бравые окруженцы. Артиллерист, как оказалось, карту тоже читать умел, и потому обладал своим мнением.

Недоумевая, зачем лейтехе запонадобились колеса с автомобиля, Леха подобрался к тачке с домкратом (у отца на «жигулях» такой же был почти), нашел подходящий гаечный ключ и принялся за отковыривание колес с таратайки. Это дело было ему знакомо – отец несколько раз заставлял его менять колеса местами, чтобы, дескать, протектор истирался равномерно. Ну вот и пригодилось. Скоро машина перекосодрючилась еще больше, улегшись на брюхо. Вид у нее теперь был совсем сиротский.

Трое потрошителей багажника разобрались с тем, что в нем лежало. Леха с грустью слушал их разговоры, не без основания полагая, что чертов лейтенант вместо веселого копания в свалившемся с неба кладе всучил ему не шибко радостную работенку.

– Это что в этих банках? – донесся до его ушей вопрос Семенова.

– В этих у немцев хлеб консервный.

– Заливаешь, ефрейтор!

– Спорим – хлеб? Мы и такое уже едали. Оно невкусное, но брюхо набить можно. Точно говорю – хлеб.

– В жестяной банке?

– Точно так. В жестяной.

– Снял я колеса, – сказал Леха лейтенантику, кося глазом на разгребающих сокровища сослуживцев. Душой он уже был там, с ними.

Березкин оторвался от карты, почесал подбородок, покрытый еще детским пушком, и приказал:

– Спустите камеры, разбортируйте колеса, и камеры покомпактнее сложите. И насос не забудьте.

– Я извиняюсь – а зачем? – удивился невоенный человек Леха.

– Когда выйдем к своим, я с вами позанимаюсь строевой подготовкой, а то смотреть на вас страшно и слушать вас жутко. Я слышал, что там, где начинается авиация, кончается дисциплина, но удивлен тому, насколько поговорка верна. Вы что, уставов вообще не читали?

– Э-э-э… читал, тащ летнант! – по-военному отчетисто рявкнул, но тихонько, менеджер.

– Тогда мне совсем непонятно, почему вместо выполнения приказа вы вступаете в дебаты. Исполняйте! Кру-гом!

– Есть, – удивленно сказал потомок и поплелся выполнять мутный приказ. Сначала-то ему казалось, что новодельный командир собирается какую-то телегу спроворить, но, видно, что-то другое у того было на уме.

– Вы и поворот делаете через правое плечо… – горестно вздохнул сзади лейтенант. По тону выходило, что уж лучше бы Леха ему на сапоги высморкался.

Менеджер понял, что с этим юнцом каши он не сварит. И ведь повернулся-то он правильно, так во всех виденных им сериалах поворачивались!

Воздух из камер менеджер спустил быстро, а вот с разбортовкой дело не заладилось, чертовы покрышки, словно живые, не выпускали из своей внутренности чертовы же камеры. Особенно мешало то, что за машиной продолжали обсуждать всякое интересное. Потом стало полегче, лейтенант заявился и туда, и напомнил, что им тут не Эрмитаж и пора с экскурсией кончать, а упаковывать все ценное и двигать дальше, время поджимает. Разговоры смолкли и лейтенантик вернулся к Середе, который копался в портфеле. Оставалось слушать только их беседу.

– Замечательно, что вы по-немецки читать умеете и разговаривать, – с уважением сказал командир, когда артиллерист вкратце и бегло почитал, что за документы в этом портфеле. Оказалось, что парочка убитых немцев скорее всего – железнодорожники, потому как в портфеле были приказы и распоряжения на восстановление ближайшей ветки железной дороги, какие-то уведомления и предписания на ремонт оборудования и привлечение местных жителей, сметы, расчеты необходимых материалов и прочее в том же духе.

Середа уже привычно собрал с трупов документы, и лейтенант даже испуганно охнул, когда артиллерист сообщил, что парочка была сотрудниками некоей «организации Тодта».

– Ничего себе, названьице! Тодт – это же по-немецки «смерть»? «Организация Смерти»? – очень уж не по-командирски удивился лейтенант.

– Не, смерть – это «дэр Тод»! А тут лишняя «т» стоит. Не знаю, как перевести. Думаю, что это опять нам тыловая сволочь попалась. Мы тут недавно двоих велосипедистов угомонили, так те тоже были в какой-то другой форме, не той, что пехота и танкисты таскают, тоже с повязками такими заметными. А в их удостоверениях было написано, что они не солдаты, а сотрудники. И у этих так же, только форма опять другая, – лекторским тоном заявил Середа.

– Повязки уж больно солидные, явно не простые птицы были, – буркнул пыхтящий над непокорными покрышками Леха. Фильм про Штирлица так и стоял перед глазами, и хотелось думать, что и здесь не какую-то дрянь упокоили, а солидных, добротных и важных фашистов.

– Черт их знает, может, и так. Иконостас-то у водителя солидный.

– Больно уж награды маленькие, – с сомнением заметил Середа.

– Ну это-то просто. Я в газете фото видел – у их дипломатов такие же маленькие на фраках награды были. То ли копии, то ли дубликаты для повседневной одежды. Сами-то ордена небось дома лежат. Да и с бревном у нас не получилось – два раза получилось хорошо, а этот нас перехитрил, тертый калач, – сказал лейтенант.

– Вы так три раза засаду устраивали? – удивился Середа, попутно пролистывая оставшиеся документы.

– Ну да. Кушать-то хочется. И наносить урон врагу тоже полагается. Правда, второй раз оказался бронетранспортер, а там солдат битком – как стали выпрыгивать, словно тараканы… Мы не решились стрелять, они бревно утащили в канаву и дальше поехали, – признался Березкин.

– А, да; их броник – вещь неприятная, довелось нам с таким корячиться, – согласился Середа.

Лейтенант посмотрел на артиллериста с уважением, но спросить не успел – Леха в очередной раз упустил чертову камеру и прищемил себе палец краем покрышки.

– Помог бы кто! – тихо возопил потомок.

Лейтенантик и помог. Вдвоем получилось куда ловчее, правда, перемазались в тальке, которым камеры были густно пересыпаны.

– Тащ летнант! Тут у фрицев примус походный нашелся! Может, бензину возьмем? Канистра у них есть, – высунулся из-за машины ефрейтор.

– А унесем?

– Своя ноша не тянет! А в отличие от костерка примус ни дыма, ни света не дает.

– Ну давайте!

С канистрой, на которую и Леха и Семенов покосились с неприязнью, груза оказалось много. К тому же еще и свой был, потому пошли тяжело навьюченными, хорошо еще, что и лейтенант не кочевряжился. Тоже взял, что мог. Булькающую канистру тащили, сменяясь, она самая тяжелая и неудобная получилась. Перед самым выходом еще проверил новоиспеченный командир оружие с боеприпасами. Как ни мялся дояр, а патронов выдал, и мужик с СВТ, не скрывая радости, набил все четыре магазина, сделав это шустро и аккуратно. Себе Березкин забрал немецкий карабин, чем порадовал менеджера, который с удовольствием закинул на спину куда более легкий чехол с красивым трофеем, ссыпав по карманам три десятка патронов с тупоголовой пулей. Почему-то лейтенант этот карабин не оценил. Ну и отлично! Мелочь, а все же полегче стало. Двинули по дороге, уже не очень опасаясь, и не цепочкой, а скорее попарно.

– Морщился лейтенант, когда наш бурят у немцев одежу-обужу снимал, а не сказал ничего, – тихонько сообщил, улучив момент, Семенов шедшему рядом с ним ефрейтору.

Леха навострил уши.

– Это да, пообтерся командир. Вначале-то сложно с ним было. Даже курево с харчами брать не разрешал – мародерство, дескать. Трофейные команды, дескать, должны собирать и учитывать. Трибунал, дескать, – тихонько ответил, посмеиваясь, жилистый.

– И как вы его убедили?

– А Чемодуров, стрелок наш, немецкий ручной пулемет приволок после боя. Не пулемет – игрушка! Ну сам понимаешь, лишних пулеметов не бывает. Смотрим – у лейтенанта глаза разгорелись. У нас на тот момент один «дегтярь» всего остался. Маловато.

Семенов понимающе кивнул головой. Леха теперь и сам с этим был согласен, понимал, что пулемет – это вещь, слушал внимательно дальше.

– И из пулемета лента торчит. И патронов в ней – десятка полтора, не больше.

– Курам на смех!

– Во-во! А Чемодуров – он такой, вроде простой, как три копейки, а с пониманием человек был, толковый. Говорит лейтенанту, дескать, там патроны были и много еще чего всякого. Меня позвали. Пошли смотреть. А чего смотреть – наливай да пей. Они толком и окопаться не успели, весь расчет и валяется.

– Оба? – просто из вежливости и для поддержания разговора спросил Семенов.

– Не, трое и «комод»[113] их четвертым. У них трое при пулемете. Лейтенант объяснил, он их бумажки потом два дня со словарем читал, кумекает помаленьку – не как этот ваш однорукий, но петрит чутка. Вот и прочитал, что один – стреляет, второй подает ленты, а третий таскает патроны и ленты набивает. И командир ихнего отделения тоже рядом – цели указует, потому как пулемет – основная ударная сила, – важно, как и подобает знатоку, ответил мужик с СВТ.

– Ишь как! А дальше что?

– А дальше как по маслу. Сначала, понятно, ленты собрали и коробки под них. Потом, понятно, ЗИП – он в такой кожаной сумке был. Труба такая жестяная, вроде футляра, а в ней ствол запасной. Рукавица какая-то странная – потом оказалось, что ствол менять у фрицев положено прямо во время стрельбы, вот эта рукавица и для того, чтобы не обжечься. Забрали и рукавицу. Чемодуров толкует – дескать, неплохо бы и у остальных дохлых фрицев патроны забрать, лишними-то не будут.

– Не возразишь!

– А то ж! Лейтенанту крыть нечем – собрали патроны. Когда автомат немецкий с их отделенного взяли – уже и не спорил и не запрещал…

– Коготок увяз – всей птичке пропасть, ага, – усмехнулся дояр.

– Во-во. Собрали и патроны. Он рукой махнул, не стал спорить, когда и фляжки позабирали – наши не все с фляжками были. Стеклянные, бьются ж. А жара, пить охота.

– Оскоромились, значит.

– Оскоромились. А потом прибегает к нам комиссар, политрук ротный, увидел автомат немецкий – загорелся. Подарили ему, обрадовался, как дите малое. Ну а на следующий же день Чемодуров фрицев подловил – они, видать, звук-то услыхали, подумали, что свой пулемет, подставились. Ну он их на кулису и вштырил: как шли, так и легли рядком. А ранцы ихние мы поодаль нашли, – продолжил ефрейтор.

– С ранцев небось и пошло? Не с мертвецов же, вроде как и можно…

– В тютельку. Ну а потом снабжение еще хуже стало, растрепали нас, пошли мы на подножном корме. Так что пообтесался лейтенант, пообвыкся.

– Как же это по звуку определять, что стреляет? – не удержался Леха.

Дояр и жилистый всерьез удивились.

– Да просто. Ухами слушать – и все понятно, – ответил Семенов.

– И как слушать?

Опытные переглянулись.

– Вот СВТ, к примеру, бахает так… протяжно. Плавно так стреляет. «Бдымм-дыщщ-дзинь». И тут же считай – опять. Самозарядка жеж…

– «Дзинь» – это когда гильза вылетает, – кивнул головой Семенов.

– А немецкий карабин – «пенг»! Разница четко заметна!

– Вот бы не подумал!

Тут оба матерых как-то потупили глазищи и присмирели. Леха увидел совсем рядом рассерженного лейтенанта, который очень неприятным тоном заявил:

– Опытные бойцы, а базар, как на рынке! Разговорчики отставить, темпа прибавить; а то ползете, как вошь по струне, и шумите, как паровоз, черт возьми! И по сторонам глядеть – не у тещи на блинах! Ясно?

– Так точно!

– Ну так поторопитесь!

Дальше уже шли молча, темп лейтенант с Середой задали быстрый, только ногами перебирай. Ну и груз стал сказываться, присмирели.

Дошли как по нитке, никого по дороге не встретив. Лагерь у новых знакомых был не шибко ухоженный, так, сметан на скору руку. И лежали там двое, при виде которых поскучнели и Семенов, и Середа, и Жанаев. А глядя на них, и менеджер за компанию поскучнел. Было от чего.

Собственно лагеря-то и не было – под здоровенной елкой, опять же на нарубленном лапнике, лежали два человека да чуть поодаль кучкой свалены были три или четыре сидора, накрытых сверху плащ-палаткой. Леха почувствовал странный, тяжелый запах, который шел из-под елки. И кровью, и гнилью какой-то, и тухлым мясом вроде и – сильно – дерьмом. Честно говоря, ему не очень захотелось туда соваться.

– Тащ летнант, пока еще чутельки светло – надо бы ужин приготовить да харчи пересчитать, – намекнул очень тонко Семенов.

– Из вас в медицине кто-нибудь разбирается? – спросил Березкин.

Семенов пожал плечами, глянул на Середу. Тот тоже пожал плечами, посмотрел на Леху. Потомок решил соригинальничать и развел для разнообразия руками. Все вместе уставились на бурята.

– Корова, овца лечил. Веретинар порошка давал. Дочка, жена лечил. Фершал порошка давал. Раненый – не лечил, – исчерпывающе доложил о своих успехах в медицине Жанаев.

– Тогда так поступим… Вы назначаетесь старшиной группы, – указал пальцем в грудь Семенову лейтенант.

– Так точно, – негромко отозвался дояр.

– Сейчас разбираете продукты, готовите горячую пищу на весь личный состав. Желательно употребить скоропортящиеся и наиболее тяжелые по весу, но малые по калорийности продукты. Вы, – глянул лейтенант на Середу, – поможете разобраться с тем, что у немцев за продовольствие. Когда закончите – разберитесь с немецкой аптечкой, возможно, там будут годные для нас медикаменты. Вы и вы, – взгляд на Леху и бурята, – помогаете готовить ужин, потом обустраиваете места для ночлега. Вопросы есть? Нет? Тогда выполняйте, – и отошел к раненым своим, присел, стал что-то тихо им говорить.

– Ужин! Какое прекрасное, емкое и задушевное слово! – весело заявил артиллерист, потягиваясь.

– Ладно тебе, давай разбираться, что готовить. Горячего да жидкого хочется до дрожи в коленках, – вернул его на грешную землю Семенов.

– Да раз плюнуть и растереть! Тем более – у нас примус есть! Что вы там у фрицев награбили? Эх, надо было с машины аккумулятор взять, было бы у нас совсем культурно, – заявил повеселевший Середа, вытягивая из кармана фонарик и подсвечивая себе синим светом, благо Жанаев уже развязал узлы, сделанные из одеял и брезента.

Бурят с деловым видом привычно пошел драть лапник и ветки для лежбища, а Леха почуял, что его сейчас палкой не отгонишь от груды всякого трофейного добра.

«Тушеная говядина, 90 порций», – прочел артиллерист надпись на крышке того самого деревянного ящика, что так и не выдернул из багажника Леха.

– Это пока отставить, – заметил дояр.

– Легкий он чего-то, – возразил Середа и открыл крышку.

– Надули?

– Ну да, сволочи. Тут что-то разное, но не говядина. Ладно, сейчас почитаю… черт, видно плохо.

– Погодь, давай так сделаем – ты, значица, примус разожги, мы с Жанаевым воду подогреем пока, а вы с Лехой тут разберитесь – он пущай над тобой брезентуху подержит, а ты почитаешь, под брезентухой можно и без фильтра светить, – решил Семенов.

– Не голова у тебя, а Дом Советов, – уважительно заявил артиллерист.

Леха, стараясь не выдать своего удивления, взялся разворачивать скатанную в тугой рулон брезентуху, бывшую совсем недавно откидной крышей у немецкого автомобиля-кабриолета, и у него на глазах Середа из аккуратного дырчатого цилиндра соорудил некое приспособление, что-то продул, вроде как воздуха туда подкачал, потом Семенов чиркнул спичкой, прикрывая огонек грубой ладонью – и пыхнуло сначала оранжевым коптящим огнем, а через некоторое время – шипящим синим огоньком, действительно дававшим мало света и почти незаметным даже сблизи, но явно – очень горячим. Семенов деликатно забрякал котелками и забулькал, переливая воду из фляг.

Леха за это время ухитрился свернуть брезент в некое подобие неряшливого чума.

– Фигвам. Индейское жилище, – сказал Середа странно знакомую фразу и полез внутрь.

Леха последовал его примеру, справедливо опасаясь, что без поддержки это сооружение схлопнется и завалится. Вот и стал служить каркасом и подпоркой.

– Поглядим, поглядим… что у вас тут в ящиках, – пробурчал артиллерист и аккуратно вывалил все в общую кучу. Сверкнуло стекло нескольких бутылок, посыпались какие-то пакеты, коробочки и банки. Ребристая бутылочка со странно знакомой надписью на этикетке бросилась в глаза потомку.

– «Фанта»! Вливайся!» – ляпнул неожиданно для самого себя менеджер.

– Что? – оторвался Середа от изучения другой бутылки – прозрачного стекла и с бесцветной жидкостью внутри.

– Э-э-э… лимонад нашел. Ну типа как лимонад. Газированный напиток. Сладкий, – пояснил немного растерянно Леха.

– Может, и с этим разберешься? А то тут все по-французски накорябано, – не без подначки предложил артиллерист.

– Может, и разберусь, – парировал потомок, принимая в руку теплую бутылку.

– Смотри-ка, и впрямь лимонад немецкий, – удивился тем временем Середа, почитав надпись на этикетке «Фанты».

– А то я врать тебе буду. В этой бутылке – вода, – скромно, но весомо, как и подобает настоящему мудрецу, заявил потомок. Он уже не так удивился, увидев на бутылке опять же знакомую надпись «Эвиан». Вода именно этой фирмы все время стояла на столе у главбуха. Впрочем, удивление уже немного прошло, вспомнился и «мерседес» и «Хеннесси». Ну заслуженные фирмы, старые, с историей. Хотя конечно, немного неожиданно увидеть тут хорошо знакомое.

– Что? Простая вода? – очень сильно удивился варвар и азиат Середа.

– Ну.

– И не минеральная, не газированная?

– Не-а. Обычная вода. Питьевая.

– Во дает Европа. Хлеб в консервах, вода в бутылках… Нет чтоб мясо. А тут что? – уже как к эксперту обратился хохол к менеджеру.

Леха подавил желание почесать затылок. На консервной банке была корова. А вот надпись «kondenseret milk»[114] как-то мало что давала для понимания. Но ударять лицом в грязь и ронять тот маленький авторитет, что только что получил – страшно не хотелось. Потянул время, читая дальше. Взгляд зацепился за «med sukker»[115]. Прикинул, что похоже по звуку на английское «сосать». Значит, не тушонка, ее не сосут. Что ж за язык такой убогий, интересно? «Danmark». Дания, что ли?

– Сгущенное молоко, – пафосно, словно игрок в «Кто хочет стать миллионером?», заявил Леха.

– Тоже хорошо. А тут, наверное, рыба, – предположил Середа, протягивая желтую плоскую баночку.

Ясен день, рыба. Вон даже на крышке выпукло так выдавлена рыба – с хвостом и чешуей.

– Понятно… Так, «sardiner i olje»… а тут – «Norge»… Сардинки в масле. Норвежские.

– Кучеряво живут, суки. А ты знаток! – признал сержант Середа.

– Люблю повеселиться, особенно – пожрать, двумя-тремя батонами в зубах поковырять, – ляпнул потомок старый «баян».

– Брат! Мы с тобой одной крови, ты и я! – ответил растроганный сержант опять же странно знакомой фразой.

Дальше, уже без особого удивления, Леха нашел в куче немецких припасов две упаковки со знакомой надписью «Knorr», который «Кнорр – вкусен и скор», коробочку с «Maggi». Остальное большей частью ассоциаций не вызвало, кроме трех банок советской тушенки из конины. Посмотрел «Кнорр» – ну точно, сухая суповая смесь, а еще в коробочке другой какие-то кубики твердые, которые переводчик уверенно назвал «бульонными».

– Что нашли? – в сокровищницу сунул голову Семенов.

– Воду в бутылках, французскую, и лимонад!

– Им что тут, ЦПКО?[116] На променад приехали? – вспомнил дояр свои увольнения на срочной службе и лимонад в парке.

– Европа, одно слово, – отозвался ехидно Середа.

– Ну-ну, будет им прогулка, нагуляются вдосыт, суки. А еще что есть?

– Вот молоко сгущенное и бульонные кубики.

– Это к месту, больным в самый раз. И воду давай. Не хватало нам еще бутылки на горбу таскать, и так хрен пойму, как все волочь, с двумя ранетыми считая, – сказал Семенов, подхватывая банку с коровой на этикетке.

– А кубики?

– Кубики погодят пока. Они легкие. Для супца бы что другое. Вон в той банке что?

– В этой – хлеб. Так и написано на крышке – «Brot».

– Кочумай! А в той?

– В той – сосиски соево-кукурузные. Не знаю, годятся ли суп варить. А вот на этой написано какое-то SKG[117], откроем, а? – предложил Середа.

– И куда потом эти сосиски кукурузные девать будешь, ежели они и в этой банке тоже? Нам супчик нужен! Ладно, открывай! – азартно согласился Семенов.

Из открытой банки пахло вроде свининой, но походило это не пойми на что. Попробовали по кусочку. Желе не желе… Лехе подумалось, что это мясной пудинг, да и то только потому, что сроду мясного пудинга не пробовал и решил так чисто гипотетически. Но тут Середа уверенно сказал:

– Та мізки це свинячі… ну то есть – мозги это свиные. Ничего, вкусно.

Леха рефлекторно хотел сплюнуть пережеванный кусочек, но глянул на товарищей – и воздержался. Ничего ужасного в свиных мозгах оба не увидели. Вроде даже довольны. Прямо зомби какие-то. Разве что Семенов выразил явно в тон артиллеристу удивление, что на такую ерунду потратили фрицы хорошую и дорогую жестяную банку.

– Вот и понятно, с чего это они к нам полезли, – сделал вывод хохол.

– И с чего?

– Да сам гляди – жрать им нечего, вот с чего! Любое дерьмо консервируют! Сосиски ячменно-ячневые, але как их там, чертей им в печенку! И в банке! Вон жижи сколь – аж плещется, – тут он потряс злосчастную консерву, и там действительно заплескалось.

– Ладно, мозги так сжуем, что в суп-то кидать?

– Да кидай все подряд, горячее отлично пойдет. Хотя бы и эти сосиски ихние.

Семенов хмыкнул с сомнением, но согласился. Тащить на горбу консервы с такими эрзацами ему тоже не хотелось. Что бы там ни было, а завтра придется расставаться с чем-то из имущества. Просто потому, что не утянуть все.

Потому супчик получился, надо сказать, странным. Но в лесу, перед переходом и на безрыбье – хлебово это пошло на ура. И разведенное в воде сладкое молоко – тоже раненым прижилось. Леха не полез туда к ним, но лейтенант вернулся с пустым котелком, так что вывод напрашивался сам.

Разобрались с немецким имуществом, чемодан чудовищный взломали. Найдя там белье, носки, козырный фонарик, для которого не требовалось батареек: надо только на ручку нажимать, а внутри – динамо-машина. Колоду карт лейтенант было собрался выкинуть, но Середа вступился, уговорил. Нашлось и для бритья много всяких пустяков, что, в общем, было неплохо.

Потом оторвались от разбора трофеев, распределили время караула и завалились спать – утром вставать рано. Перед отбоем новоиспеченный старшина еще быстро проверил – сколько в группе оружия и боеприпасов. Со всем этим брезентом спать стало куда комфортнее, и ночь прошла уютно даже.





Боец Семенов




Сон, приснившийся бойцу перед самым пробуждением, был какой-то нелепый и потому неприятный, хотя вроде как дом приснился. Открыв глаза, Семенов еще некоторое время шевелил губами, продолжая убеждать жену, что боров Борька никак не мог опороситься. С другой стороны, при этом он сам знал, что в загоне с боровом откуда-то взялись три подсвинка, что совсем запутывало дело. Прогнал остатки сна, мимолетно попеняв себе, что могло бы присниться что-нибудь поприятственнее, а не глупые разборки на тему не пойми откуда взявшихся подсвинков, которые в хозяйстве, разумеется, пригодятся, но… Тут остатки сна улетучились полностью, и красноармеец забыл, что ему там снилось, как это обычно и бывает утром.

Забот у него был полон рот, как и полагается рачительному старшине, на которого свалились несуразное подразделение и куча всякого добра. Еще ночью, сидя свое положенное время часовым, чуть совсем голову себе не сломал, думая над простой в общем-то вещью. Один человек может тащить на себе самое большее – два пуда груза. Это чтоб и пройти сколько-то прилично, и не сдохнуть по дороге. А оба раненых весили самое малое пуда четыре каждый. Да оружие тянуло пуда на два. А в группе было всего-навсего четыре здоровых бойца, да командир, да раненный легко Середа. И получалось, что при полной нагрузке ничего толкового, кроме раненых и оружия, просто не утащищь. Даже жратву. А бросать все нажитое непосильным трудом страшно не хотелось, кушать-то хочется всегда, как говаривал сержант Драгунский. Это соображение мешало думать, не получалось так двигаться к своим. Только если перекатами – отнес раненых, вернулся за остальным. Но тогда очень медленно выйдет. И опять же будет перерасход жратвы, которой и так не возы в обозе. Прямо хоть снова на большую дорогу иди машину брать в трофей. Так теперь грузовик уже нужен, в легковушку не влезть всем.

Лейтенантик сидел, дежурил, ухитряясь при этом чистить свой карабин и держа под рукой на всякий случай «мосинку». Глянул на проснувшегося, кивнул, показав, что заметил шевеление. Остальные пока еще дрыхли, похрапывая и посапывая на разные лады.

– Доброе утро, тащ летнант, – не вполне по уставу, но дружелюбно приветствовал начальство Семенов.

Начальство в ответ кивнуло, не возразив против неуставного приветствия. То ли не поняло, что так боец показывает некую свою независимость, то ли решило не обострять ситуацию.

– Посчитали имущество? – тихо поинтересовался командир.

– Посчитал. Как ни считай – таки все не унести. Разве что туда-сюда сновать челноком, – ответил красноармеец.

– Значит, будем выбирать, что нести, а что бросить, – пожал плечами лейтенант.

Ну да, хорошо ему так говорить – бросить. Бросить-то оно просто. А потом как раз брошенного и не хватает.

– Вы запишите основное: оружие, боеприпасы, амуницию, снаряжение – проще разобраться будет, – посоветовал Березкин.

– Так у меня ни бумаги, ни карандаша, – развел руками боец.

– Не вопрос, держите, – вынув из своей кожаной командирской сумки тетрадку и карандашик «Тактика», ответил лейтенант.

– Сейчас сделаю. Разрешите вопрос?

Лейтенант, увлеченно и сосредоточенно собиравший затвор карабина, кивнул.

– Как считаете, далеко нам до фронта идти?

– Километров сто пятьдесят – двести. Возможно, больше, – хмуро отозвался спрашиваемый.

– Почему вы раненых с собой тащите?

– Одного раненого тащили, Усов недавно обезножел. – Лейтенант помолчал, детали тем временем под ловкими пальцами словно сами собой сложились в затвор с гнутой рукоятью, потом аккуратно, с тихим щелканьем затвор встал на свое место. Березкин загнал в магазин винтовки обойму, поставил на предохранитель, вытер тряпкой руки.

– Мы хотели Половченю пристроить местным. Село выбрали такое богатое, черт его дери. Даже самого его убедили, хотя очень ему не хотелось к гражданским, из-за его раны… Ну отправил ребят на разведку. А они вернулись – молчат. И мрачные. Спрашиваю – что? А оказалось, что немцы за помощь красноармейцам гражданских просто вешают. Вот и в этом селе у фельдшерицы трое раненых бойцов и командиров Красной Армии было на лечении. Их пристрелили, а ее в назидание повесили. Прямо как была – в белом халате. В самом центре села. Я даже не поверил. Оказалось – правда. Но не полагается во время войны так поступать, это не по-военному! Медиков и раненых защищают конвенции! Не понимаю, что такое у немцев случилось – в Первую мировую, точно знаю, не вешали они медсестер. А тут – не пойму; может, самоуправство? – Он вопросительно посмотрел на бойца.

– Не похоже, – пожал плечами Семенов.

– Какие соображения?

– Не держат они нас за людей. – Тут Семенов вспомнил, что лейтенант – тоже явно горожанин, как и Леха, и добавил для понимания: – И за скотину не держат. Под себя землю расчищают. И мы тут для них – лишние. Навроде лебеды-крапивы в огороде.

– Почему вы так решили? – внимательно глянул собеседник.

Тут Семенов вовремя прикусил язык, чуть не брякнув про приключения в плену, где на немецкое милосердие и соблюдение «канквекций» этих непонятных нагляделся своими глазами. Вспомнил уговор с Середой, потому постарался вывернуться:

– Видели не раз, как немцы наших пленных гонят. И как кто устал или ранетый – так добивают. Колонна пройдет – на дороге и в канавах трупов полно, – не стал распространяться красноармеец.

Да и то: начнешь цветасто говорить – сразу ведь спросит собеседник, где и когда видал. Ну и получится, как с той голой Сусанной. Так-то вроде лейтенант – лопух лопухом, малец совсем, но ведь – командир. Значит, не так уж прост, учили его всяким разным штукам. Да и котелок у него варит – вон немецкую винтовку собрал ловко. А вообще – надо бы время улучить и поговорить всем четверым – что да как было, чтоб впросак не попасть.

– В общем, оставлять раненых можно только там, где народу шляется немного, да чтобы эти поганые немцы не болтались. И – да, я прекрасно понимаю, что летчику тут делать нечего и его надо к нашим. Сам такое обеспечивал, было дело. Но своих бросать – никуда не годится, и я своих бойцов не брошу. Поднимайте людей, нечего нам тут рассиживаться, – подвел итог Березкин.

Поднялись быстро: то, что от места с битым автомобилем и парой трупов совсем близко, – поторапливало.

Середа раскочегарил примус, но завтраком заниматься лейтенант посадил бурята, а сам вместе с артиллеристом внимательно рассматривал доставшуюся карту, приглушенно споря с ним. Семенов новообретенным карандашом писал список имеющегося, старательно выводя круглые неустойчивые буквы.

– Давайте излагайте свои соображение и видение ситуации, – сказал, прихлебывая заваренный трофейный чай, лейтенант. И посмотрел на бурята.

– К своим нада. Фронт догонять нада.

– Понятно. Что вы скажете, товарищ старшина?

Тут поднял глаза Семенов, но увидел, что вопрос задан не ему, а Лехе.

– Сказали уже. Берем раненых – и пошли, – кивнул на бурята потомок.

– Вы что думаете? – взгляд на Середу.

– Что тут думать, трясти надо. В смысле вариантов – всего-ничего. Либо тянем раненых, а все добро кидаем, либо тащим все – но тогда ползем, как сопля из носа. Вариант бросить раненых, понятно, не считаю, – расставил все по полкам артиллерист.

– Вы, ефрейтор?

Человек с невыговариваемой фамилией брезгливо понюхал непривычный ему чай и заметил:

– Раненых долго таскать плохо. Даже на телеге. Им от этого хреново делается. Кровотечения возобновляются, боль выматывает, забыться не дает. Покой здорово помогает тем, у кого есть возможность самостоятельно выкарабкаться без лечения. Даже серьезные раны, бывает, сами как-то вылечиваются. Кризис пережил – на поправку пошел. Только не мешать. И с Усовым та же песня. Ему бы на печке в затишке отлежаться.

– Вешают за это немцы, – напомнил ему лейтенант.

– И полицаев они уже вооружают, из местной сволочи, – напомнил Семенов.

– Значит, надо искать, где немцы не бывают. Нужно отыскать поблизости село или хутор с нормальными людьми, которым можно доверить раненого и больного. Не везде немцы.

– Если не гнаться за темпом и делать переходы по десять – пятнадцать километров в сутки – можно тащить все. Кое-что по очереди, захватками, челноком и так далее, – задумчиво заметил Семенов. Видно было, что он не слишком доверяет местному населению. Немцы за донос, наверное, какие-то деньги дают, найдутся желающие подзаработать.

– Нет, вшестером тащить двух носилочных – это ужасть. Хоть бы уже второй кое-как ковылял сам, тогда можно раненого, сменяясь, волочь. А с учетом возможности нарваться не только на немцев, но и нелюбезное население… – проворчал Середа.

– Дневной переход по десять километров с переноской сначала груза частью – один остается, а то и все прут обратно. Те кто с ранеными сидел – одного берут и несут до места, куда барахло доперли. Те, что первые, отдыхают, потом добирают остатки – и туда же; если надо – потом еще ходка. Плечо – от полукилометра до полутора, – задумчиво стал прикидывать Березкин.

– Вопрос в том, что жранья на такой марш не хватит, – заметил Бендеберя.

– Значит, придется раз в несколько дней вставать лагерем у вкусного места и несколько дней добывать пропитание, – поморщился Семенов.

– Но… так до холодов никуда не выйдем, – напомнил Середа.

– Относительно таскания раненого. Уж не знаю, как кого учили – мы делали просто: из сваленных стволиков с помощью ремней от галифе вывязываются носилки (в рост раненого плюс три поперечины внутри прямоугольника), переносят шесть человек. Смена – через сорок пять минут. Раненый обязательно фиксируется на носилках не менее чем тремя ремнями. Таким порядком человека можно тащить по тридцать километров в день по частолесью, чащобам и даже в буреломах, – сказал ефрейтор.

– Нас всего шестеро. А раненых – двое. И из добра – не вижу, что выкинуть можно. Разве что тулуп и пару противогазных бачков. А также окровавленное обмундирование, – заметил с ухмылкой артиллерист.

– Тулуп только цыган сбагривает. И только весной, – усмехнулся ответно ефрейтор.

– Обмундирование и постирать несложно А тулуп ни в коем случае не выбрасывать. Бо штука дельная, – заметил Семенов.

– Можно лямки санитарские для носилок сделать. Чтобы вес не на руки, а на плечи шел, – заметил Середа.

– Можно, но не имеет смысла. Сначала вроде легче, но потом – звиздец. Лучше уж на руках тащить. С каждого конца по гаврику, один в середине несет, с другой стороны тоже трое. На человека приходится кило по пятнадцать максимум. Но вчетвером носилки нести надо, – покачал головой ефрейтор.

– Ясно. Резюмирую: сейчас собираемся и выступаем, совершая марш в девять километров шестьсот метров – вот сюда, – и лейтенант показал Середе ногтем место на карте.

Тот согласно кивнул. Березкин продолжил:

– Относим туда Усова и часть имущества. Возвращаемся налегке и транспортируем Половченю и оставшийся груз. После чего там разбиваем лагерь и производим поиск в сторону дома лесника – вот тут, – ткнул пальцем в карту, – и этого, назову его хутором, строения. Жанаев и вы, ефрейтор, делаете нормальные носилки, благо мы теперь брезентом разжились; вы, Семенов, со своими товарищами – готовите вещи к транспортировке. Выходим через час. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – отозвались товарищи.

– Выполняйте.

Поминая старшину роты Карнача и всю кротость его, Семенов старательно составил список. Получилось даже где-то и красиво, и боец полюбовался своим творением. После того, как он научился писать, этот акт сложения букв в слова всегда вызывал у него тихую радость пополам с гордостью. На тетрадном листе, словно рота на торжественном построении, выстроилось осмысленное и выстраданное:

«Оружие группы:

1. Пулемет ручной «Хателлероулт» 33 патрона

2. Винтовка немецкая 51 патрон

3. Винт. Мосинка – 3 шт. 110 патронов

4. Автомат л-та Березкина ППД – 0 патронов

5. ТТ л-та Березкина – 8 патронов

6. СВТ – 40 патронов

7. Кинжалов – 3 штуки

8. Парабелум Середы – 4 патрона

9. Парабелум маленький – 3 патрона

10. Карабин в чехле – 36 патронов.



Одежда

1. Тулуп

2. Кумплект немецкой формы полный – 1 шт.

3. Кумплект труд офицерский – 1 шт.

4. Кумплект труд солдатский в крови – 1 шт.

5. Кумплект зеленый в крови – 2 шт.

6. Одежда Стецько (китель польский) – 1 шт.



Амуниция

1. Плащ-палатки немецкие – 3 шт.

2. Каски нем. – 3 шт.

3. Бачки противогазные – 3 шт.

4. Фляги – 6 шт.

5. Котелки – 7 шт.

6. Примус бензиновый – 1 шт.

7. Печка с сухим спиртом «Эксбит» – 1 шт.»





Тут заметил, что не записал сапоги, что были в избытке, всякий брезент, одеяла и прочие вещи, например, термоса. С термосами была дополнительная сложность – боец не знал, как правильно их записать, и опасался обмишуриться. Совсем сложно было с харчами, потому как там Середа откопал и напереводил всякого разного, начиная с пакетиков, содержащих сухой пахучий порошок, но надпись – в чем артиллерист готов был побожиться – гласила, что это «Маршевый напиток», и кончая упаковками с сухим спиртом, что тоже вызвало непонимание у Семенова. Спирт – сухой? Особенно удивился, когда Середа походя объяснил, что эти маленькие брусочки (словно спрессованный сахар) на самом деле – для разогревания пищи и для розжига примуса. Совсем запутал.

Не меньше вопросов вызывали и консервные банки без этикеток, а их запасливый немец припас с десяток. Вот одну вчера открыли на ужин – оказались мозги. Что в других – никто сказать не мог. Единственное, что было ясно: в своем мешке – три шмата сала да лук-чеснок, а в немецком рюкзаке – свежий хлеб и два круга колбасы.

Потом новоиспеченный старшина запнулся о чемодан и вспомнил, что еще и белье надо бы на учет взять, – просто голова кругом шла, а времени-то и не было. Окончательно огорчило то, что совсем про аптечку забыл: все пилюли и баночки Середа сложил в жестяную коробку, взятую с брошенного перемотоцикла, и теперь по уму надо бы разобраться, но этим заниматься Семенов откровенно побоялся. И категорически не хотелось выбрасывать хоть что-то. Просто сердце кровью обливалось, потому как за что ни схватись – ну все нужное, если и не сей момент, так завтра понадобится. Только, можно сказать, разбогатели – и на тебе: еще и самим себя раскулачивать. Что совсем горько.

Лейтенант возился с ранеными своими – вроде поил-кормил и говорил о чем-то. Семенов подошел поближе, присмотрелся.

Оба бойца были какие-то маленькие, щуплые, и это хорошо – окажись тут здоровяки, тащить было б тяжелее. Один лежал совершенно безучастно, и его лицо, – восковое, с полупрозрачной какой-то кожей, неживое уже, только глаза двигались – Семенову не понравилось, словно со старой иконы лик, не здешний уже, не земной, а потусторонний. Плохо бойцу, отходит уже, пожалуй. Второй, лежавший на животе, отчего ему было трудно пить из фляги, наоборот, был живехонький, злой и ругался как заведенный. Как пулемет частил. Ранение у бойца явно было стыдное, в задницу, но тут насмехаться над ним Семенов не стал бы, как серьезный семейный человек, не малец несмышленый, и уже понимавший, что на войне смерть с любой стороны подлететь может. Так бы попало в руку – и был бы как огурчик (вот, к примеру, как бравый Середа), а так – лежи пластом: ни идти, ни ползти… Даже во сне не поворочаться себе в удовольствие.

Раненый злобно посмотрел на незнакомого бойца, заранее ощетинился и приготовился ругаться, но морда у Семенова была постная, выражения имела не больше, чем свежеструганая доска, и никакого ехидства в свой адрес измученный паскудной раной человек не обнаружил, потому и смолчал настороженно.

– Вот, тащ летнант, написал коротенько, – протянул свой выстраданный литературный труд начинающий писатель Семенов.

Березкин невозмутимо листок взял, поставил точки над «е» в своей фамилии, исправил заковыристые слова «парабеллум», «комплект» и спросил:

– Что мы можем тут оставить?

– Жбаны от ихних противогазов да каски, – не задумываясь, ответил Семенов, прикинувший, что это железо если и не полпуда весит, то где-то около того, а обойтись можно и без них.

– Мало. Что еще?

– А остальное надо, тащ летнант.

Командир поморщился, стараясь это сделать незаметно. Беда была в том, что он и сам был запасливым, несмотря на молодой возраст, и сам же приказал еще больше увеличить вес, взяв насос и камеры с битого авто. И тоже натерпелся от лесной нищей жизни. Раньше был горожанином, в лес ходил только на прогулку или за грибами, в семье жил на всем готовом, благо были живы и мама и папа, и в училище ему и другим курсантам опять же не было печали, о них заботилось начальство. Потому самостоятельный поход по лесу сильно озадачил молодого командира тем, сколько доставил неудобства чисто в бытовом смысле. Весьма надежный боец Усов в одном из холодных ночлегов заболел и стал просто падать на ходу, теряя сознание. А теперь его состояние вообще пугало лейтенанта: видно было, что человек просто умирает. Без ран, без боев, нелепо простудившись. И так терять хорошего бойца Березкину было нестерпимо больно и стыдно.

– Ладно, припрячьте это железо. И камеры с насосом тоже. Но чтоб найти можно было.

Семенов кивнул: сделать тайничок неподалеку для него сложностью не было никакой. Выбрал елочку поменьше, лопаткой прорезал дерн и корни, вырезав вокруг деревца квадрат, потом потянул за верхушку – и словно люк в землю открылся, когда елка повалилась наземь. Быстро вырыл в рыхлом грунте углубление, чтоб все влезло, землю ссыпал на кусок брезента и оттащил потом поодаль в ямку, замаскировал мхом. Каски поставил стопкой рядом, вставил футляры, накрыл сверху камерами и насос – тяжеленный, зараза! – завернутый в заношенную портянку, пристроил. Поставил ель обратно – ну как и было, с двух шагов ничего не заметно. Запомнил место, вернулся. Привычно ужаснулся тому, сколько тащить надо, но успокоил себя тем, что раненые все-таки плюгавые и тщедушные.

Как и говорил лейтенант, выдвинулись через час, пыхтя под навьюченным грузом. Носилки получились удачными, Усов ожидаемо оказался легким, и потому до первого привала дошли достаточно быстро. Ноги никто не сбил, плечи не натер, даже потомок, хоть и взмок, но держался молодцом. До второго привала добрались уже уставшими.

Вот дальше пошло тяжелее, и когда добрели до нужного места (лейтенант вывел точно, как по нитке) – выдохлись изрядно. И что особенно огорчило – Середа совсем спекся, хотя и пытался из последних сил держаться браво.

Семенов хотел сказать об этом командиру, но или тот сам сообразил, или ефрейтор его надоумил, и потому приказал Середе готовить обед к их возвращению, лагерь по возможности привести в порядок и присматривать за больным. Артиллерист из гонора и хохляцкой упертости попытался было спорить, но приказ командира был резким и к спору не располагал. К тому же была поставлена и дополнительная задача – найти среди немецких медикаментов что-либо для лечения Усова. Тут Середе крыть было нечем.

Обратно дернули налегке, потомку Березкин велел оружие оставить для охраны лагеря, что «старшина ВВС» с радостью исполнил – тащить тридцать кило для него было непривычно и он вымотался почти так же, как и раненый артиллерист. Лейтенант поглядывал на него с неудовольствием, вспоминая свой полнокровный здоровый взвод, с которым он вступил в бой совсем недавно… а теперь у него такая вот инвалидная команда, и это еще хорошо, потому как все-таки живые люди. Мертвых лейтенант не то чтобы боялся (как комсомолец, он был чужд всяких там старушечьих рассказок-страшилок, особенно в светлое время суток), но все-таки живые – совсем другое дело…

Впрочем, Березкин произвел на Семенова хорошее впечатление, да и человеком оказался вроде толковым.

Когда устроили перекур, лейтенант, поглядывая на тяжело отдувавшегося красномордого Леху, рассказал, что уже имел дело с летчиками. Ефрейтор хмыкнул и, переглянувшись с командиром, сел в дозор – чуточку поодаль от компании: видно было, что он эту историю и видел своими глазами, и слышал не раз, потому полезнее всем, если он покараулит; а лейтенант негромко начал:

– Мы тогда только окапывались, еще до первого боя дело было… Смотрим, ревет что-то – низко-низко прямо на нас самолет несется. И дымит. И второй за ним. А мы – в чистом поле, и вместо окопов – ямки только еще. Кто-то заорал: «Воздух!» – я тоже команду подал, и залегли кто куда. А первый этот самолет как грохнется на брюхо сразу за нашими позициями – пылищу поднял… я смотрю – из кабины летчик вывалился и под крыло залег. А на хвосте, сквозь пыль, вроде как красная звезда видна. Наш, значит. А второй самолет – свечкой вверх, вывернулся так и вниз летит, лупит по тому, который на земле, из всех стволов. И свастика на хвосте у него, и полоса желтая! Немец! Слышу – хлопает что-то, а это наш ротный бегом бежит, орет: «Огонь!» – и из своего ТТ по немцу на ходу стреляет. Я тоже команду подал, кто из чего по фрицу давай лупить, у Даутова в диске трассеров половина оказалась, он все разом тут же и выпулил, прямо струей такой… Красиво! Чуть-чуть не попал! Немец как увидел, что по нему стреляют, этакое сальто-мортале винтанул вбок и на бреющем утек.

Мы к летчику. А он вылез из-под крыла, отряхнулся… ну как мог, конечно: перепачкался-то он знатно, потому еще, что мокрый был от пота, словно окоп в полный профиль выкопал, – и на спине мокрое пятно, и под мышками так же, ну видно, что солоно ему пришлось. Вот и налипло на него, по мокрому-то. И улыбается, говорит: «Спасибо, пешкодралы, спасли!» Ротный подоспел, представились. Летчик – капитан Воробьев, штурмовик. Диву даться – весь самолет в дырах. Как сыр голландский! А летел! И летчик – целехонький. Потом, правда, смотрели – там вся кабина броней защищена, танк такой почти, только летает. Ротный сразу вестового послал в штаб батальона, а Воробьева этого пригласил чаю попить и закусить, значит. И нас, взводных, позвал. И политруков. Для срабатывания родов войск, как сказал. К самолету я часового поставил, сержанта Юрина, чтоб мало ли что, – и тоже туда. Воробьев этот и рассказал, что как раз делали из немецкой колонны на переправе кишмиш…





Менеджер Леха




– …кишмиш – это виноград такой без косточек, – неожиданно брякнул потомок.

– В смысле?.. – удивился остановленный «на взлете» рассказчик.

– Лучше сказать – фарш. Это больше подходит под результат действия штурмовой авиации, – ответил Леха, уже, в общем, жалея, что влез в разговор. Весь его опыт общения с упомянутым видом авиации был достаточно убог – поиграл немного в леталку-стрелялку «Штурмовик Ил-2», но без джойстика там делать было нечего, и, угробив при взлете (или сразу после взлета) пару десятков своих виртуальных самолетов, от игры отказался: приобретать джойстик и всякие там педали было запарно, да и жаба душила. Впрочем, от игры осталось впечатление, что Ил-2 – лютая и необузданная машина.

– Пожалуй, поправка уместна, – подумав, согласился лейтенант и пояснил слушателям: – Там перед нами немцы плацдарм захватили и успели переправу навести. Ее штурмовики повредили и потом летали, долбили тех, кто из-за нарушенной переправы скопился на том берегу, и не давали понтоны заменить. То, что творилось там, действительно лучше назвать «фарш». Воробьев сказал, что они долбили туда этими, как их… АЖ – ампулами жидкостными! Доводилось видеть? – повернулся он к Лехе.

Менеджер отрицательно помотал головой. Все-таки зря он влез с виноградом этим дурацким, будет теперь этот субчик его дергать…

– Как Воробьев объяснил – это такие жестяные или стеклянные шары на литр-два зажигательной смеси. Сама загорается, как шар об землю разбивается, потом не потушить никак, самовозгорающаяся, представляете? Высыпают такие в гущу, потом все полыхает!

Никто на этот раз не стал влезать с умными замечаниями, портящими рассказ, и лейтенант продолжил почти без запинки:

– Летчик сказал, что в этот раз отбомбились особенно удачно – и над целью никого не подбили, и внизу все горело, даже зенитки привяли и не было такого буйства, как в прошлый вылет, но ему самому досталось изрядно. Он взялся зенитки давить в самом начале, так что понавтыкали ему с земли от души – и разными калибрами, и во все места. Мотор не тянет, крылья не держат, еле-еле ползком по воздуху назад потянул. А немецкие истребители – они в драку не лезут. Пока наши из наземников вражьих кашу варят – их рядом нет. Но когда наши обратно идут – тут же появляются и подранков добивают.

– Трусливые суки! – не удержался снова Леха.

На этот раз Березкин даже как-то обрадовался этому замечанию и важно, уверенно возразил:

– Вот мы тоже вроде того сказали. А он нам в ответ, что нет, они не трусы. Тут другое. Они как торгаши в лавке, расчетливые. Им до своих наземников дела нет никакого, им важно счет себе набить. Сбил пятерых – считаешься асом. А это и почетно, и деньги платят, и ордена всякие. А если своих на земле спас – ничего не дадут, только под зенитки свои же еще и влезешь. Вот они и не лезут, а подранка добить проще, причем на счет это никак не влияет: не важно, кого и как сбил. Они и вертятся поодаль, легких побед ищут.

Леха ничего не сказал, но только потому, что вспомнил, как бесился, играя в «WoT». Сколько раз было, что победа накрывалась медным тазом из-за одного-двух дебилов-фрагодрочеров в команде, которые ради того, чтобы подстрелить еще одного врага и повысить свой личный счет, сливали победу всей команды, сбивая захват вражеской базы или подставляя и даже расстреливая своих же, которые казались им конкурентами. То, что немецкие асы так же фрагодрочат – его никак не удивило. Очень знакомое дело, можно сказать – привычное.

– И к Воробьеву пара таких прицепилась, – продолжил лейтенант свою политико-массовую работу среди личного состава.

Вроде получалось неплохо, хотя сам летчик, рассказывая о своих злоключениях, делал это как-то живее и интереснее. Не, ну ясно, что показ руками перипетий боя помогал изрядно, но не только. Березкин чувствовал, что получается у него сухо, по-газетному, а надо бы не так, по-человечески бы… Так, чтобы сидевшие перед ним измотанные люди прониклись тем, что не одни они корячатся, что не только им трудно, а тяжелый воз войны тянут и другие – и не сказать, кому при этом тяжелее. Но вот как передать ощущения человека, только что вывалившегося из боя на искалеченной полуживой машине, уже навоевавшегося в этом бою вдосыт и видящего, что двое свежих, бодрых, не поцарапанных даже врагов идут деловито его убивать. Даже не убивать – добивать. Неторопливо, уверенно, умело, заходя от солнца, с набранной для этого скоростью, имея полный боекомплект, ничем не рискуя. И потом они вернутся на аэродром – пообедать и дать техникам время поставить на металле истребителя новый значок сбитого самолета.

Лейтенант вздохнул, понимая, что не получится у него так это выразить, как нужно бы, и продолжил, вспоминая, как это рассказывал штурмовик, оживленно показывавший руками действия самолетов – своего и чужих.

– Воробьев как увидел, что два «мессершмитта» – это так немецкие истребители называются – сзади появились, так и понял, что все, конец. Высота смешная, внизу немцы и сзади двое. Скорость у них выше, маневренность выше, вооружение приличное – и пушечное тоже, в общем – разметелят в один заход. А у него вместо крыльев – вологодское кружево: дыра на дыре и дыра между ними; мотор тянет вполсилы, а больше не дашь – масло тут же закипает, тут просто долететь-то – проблема, а уж бой принимать – никак. Да и нечем особо, на зенитки много боезапаса потратил, не рассчитал. И не прыгнешь – высоты нет для того, чтоб парашют раскрылся. Конец хоть так, хоть эдак. До фронта рукой подать, да не дотянуть. А немцы что-то мудрят, вместо того чтоб тут же в хвост выйти и срубить – вокруг облетают. Потом ведущий наверху остался, кругаля писать, вроде как в амфитеатре сидит, наблюдает-любуется, а ведомый пошел в хвост «Илу» вставать. Воробьев сообразил – старший младшему легкую добычу уступил, натаскивает, видите ли, как мама – дочку. И сейчас эта «дочка» будет из Воробьева жаркое готовить, как он недавно сам зенитчиков внизу поджаривал. И такая злость одолела, что фрицы тут па-де-катры вытанцовывают, а его уже и за человека не держат, что в голове просветлело. «Мессершмитт» сзади пристроился, не спеша прицелился, а Воробев свой раскуроченный самолет в последний момент вбок свалил, он это называл «скольжением ушел», термин такой. Немец стрельбу начал, а толку мало, только по крылу немного зацепил, да и то все больше в дырки улетело. И на скорости мимо проскочил – это Воробьев на своем утиле по небу, как самолет братьев Райт ползет, а «мессершмитт» не битый, да и вообще у него скорость повыше. «Дочка», видно, от «мамаши» по радио втык получил, на второй заход попер со всей дури. Разозлился, надо думать, от неудачи, стал спешить – линия фронта уже рядом. Догнал, пристроился, прицелился, а Воробьев в этот момент вообще скорость сбросил, секунду ждал, что от этого штурмовик утюгом в землю брякнет (земля-то рядом!), сердце захватило даже, как завис почти, но удержался как-то, вопреки законам физики, а «мессершмитт» по инерции, толком не выстрелив, мимо уфитилил. Проскочил! Тут уже Воробьев выжал из умирающего мотора все, что тот дать мог, рыло самолету своему задрал, «мессершмитт» сам в прицел влез. И получил из всех стволов – а их у «Ила» четыре – прямо в самый какашник! Разваливаться начал под первыми же снарядами. Задымил, завинтился и прямо по курсу в землю воткнулся со всей скорости; раз – и все! Воробьев даже успел порадоваться, пока ведущий «мессершмитт» из своей зрительской ложи в позицию для атаки спешно выбирался. Потом радоваться было некогда – аккурат наши позиции пошли, да и фриц начал «Ил» прямо в воздухе потрошить, тот чудом сумел на брюхо шлепнуться. Опять же с нами повезло – немца отогнали. Это ротный сообразил. Так-то, конечно, с пистолета он ничего бы «мессершмитту» не сделал, но мы зато сразу поняли, что делать, а там и секунды важны были. В общем, попили чаю, мне ротный велел дать капитану этому сопровождающего бойца и доставить в штаб полка, батальонный распорядился. Мы к разбитому «Илу» вернулись, капитан оттуда парашют свой достал, с приборной доски что-то свинтил… И тут нас удивил – достает балалайку из кабины. Мы оторопели, а он подмигивает и говорит на полном серьезе, что когда обратно летит – то на балалайке играет!

– Это он зря, – сурово осудил легкомысленного летуна доверчивый Семенов.

– Пошутил, да. Не до балалаек в полете, а эту попросили техники взять: когда со старого аэродрома от немцев эвакуировались спешно, а на новом не до того было, забыли про инструмент. Говорил, что, когда трясти стало, сам обалдел: откуда ни возьмись – балалайка в кабине; давай летать туда-сюда и его грифом по физиономии стукать. Когда приземлился уже – вспомнил, откуда взялась. Нам на память бортпаек оставил – энзэ летный. Шоколад там, галеты. Хороший человек, душевный. Я ему сопровождающего дал, доставили в полк чин чином. Так что знаком с летчиками. Вам, старшина, такой капитан Воробьев не встречался?

– Не, у нас штурмовики не базировались, – выкрутился Леха вполне успешно.

– А где это вас так разукрасили? – поинтересовался лейтенант.

– В смысле?

– Да вот у товарища Семенова синяк на пол-лица, а у товарища Жанаева нос разбит, да и вы морщитесь, когда правой рукой двигаете – видно, что ушиб. И у сержанта Середы дырка свежая – кровь еще красная, не побурела на повязке, – невинно пояснил Березкин.

– А это товарищ Семенов за хлебушком в деревню сходил.

– А там?

– А там Гогуны.

– То есть?

– Фамилия такая. Бандиты. Предатели, немецкие пособники. У нас, к слову, и списочек есть основных персоналий. Получили, когда в виде немцев туда приперлись. А синяки и шишки заработали, пока фрицы нам свою форму с сапогами отдавали, – вспомнил бумаготворчество артиллериста Леха.

– Не очень охотно отдавали?

– Не то слово. Очень неохотно. Но мы их все-таки убедили.

– Впечатляет. Убедительные, видать, доводы получились, – признал лейтенант.

– Если б мне кто рассказал – не поверил бы. Хоть кино снимай, – честно признался Леха.

– Может быть, еще и снимут, – наивно понадеялся лейтенант.

– Как же, дождемся, держи карман шире, – честно ответил Леха, отлично помнивший всю ту кинематографическую холеру, что выдавали на-гора нелепые кинщики.

– Ладно. Отдохнули? Пора двигать!

Двинули дальше. От привала до вчерашнего стойбища топать еще было прилично, и Леха с тоской думал о том, что это совсем не конец, там придется взять на пустые носилки следующего инвалида и опять тащить десять километров, хотя уже сейчас руки явно свисают ниже колен, словно у гиббона.

Добрались до охраняемого раненым места, навьючились, как караван верблюдов, пытаясь забрать по максимуму, и, пыхтя, двинулись к новому лагерю. Эту дорогу Леха не запомнил совершенно, только что-то зеленое: то ли лес, то ли просто позеленело все в глазах… Впрочем, ругавшегося всю дорогу раненого сумели положить на мягкий мох аккуратно, не тряханув, а вот сами повалились кто куда, долго переводили дух.

– Много оставили? – спросил оживший за время их хождения Середа.

Леха только кивнул. Говорить сил не было.

– А я супчика сварил, – весело заявил артиллерист.

На его щеках был неровный румянец, и потомок не без основания заподозрил, что готовя обедоужин, сержант не удержался и клюкнул самогонки. Впрочем, это не помешало ему поставить шалаш-шатер из плащ-палаток для здоровых, палатку из брезентухи для раненых, приготовить еду и как-то немножко место обуютить.

Тут менеджер отвлекся, посчитав, что за время хождения туда-сюда прошел по этому лесу за день три десятка километров, да еще с грузом, и даже немного офигел от такого своего поступка. До попадания сюда, в это злое время, так ходить ему никогда не приходилось – и теперь ноги гудели.

«М-да, то ли еще будет!» – подумал Леха.

Потом умерил гордость – и Семенов и Жанаев тащили в оба раза куда побольше, чем выпало на его долю, один пулемет чего стоил. Но все-таки повод ужаснуться и погордиться одновременно был – так что потомок и ужаснулся, и погордился.

– А я разобрался с этим, что в пакетиках, – заявил не без гордости Середа, когда усталые носильщики принялись ужинать обедом.

– И что это? – поинтересовался, из вежливости разве, Березкин.

– Лимонад, тащ летнант. Только сухой. Там так и написано, что надо засыпать в чашку или фляжку и залить водой в пропорции. Попробовал – ничего шипучка получилась, вкусненькая такая.

Бендеберя и Березкин переглянулись и прыснули.

– У нас один боец это куда раньше узнал. Снял с немца сумку, там, значица, среди всякого эти «маршгетреньки» и нашел. Они сладенькие, как карамельки крошеные, а читать по-немецки он не умел. Вот и слопал несколько сразу и всухомятку…

– А потом запил водичкой? – догадался Середа.

– Точно так, – кивнул ефрейтор, усмехаясь.

– Боец потом кличку «огнетушитель «Эклер» получил, прилипла надолго. Пена-то из него залихватски хлестала. И изо рта, и из носа! Мы сначала даже испугались, думали – отравился или лопнет. Не лопнул… А вы тут неплохо обустроились, – похвалил лейтенант хозяйственные успехи Середы.

– Служу трудовому народу, – тихо отозвался Середа, не вставая правда.

– С аптечкой разобрались?

– С этим сложнее, надписи-то я все перечитал, но там же не написано, от чего и для чего. Бинты, индпакеты, вата, пластырь и перевода не потребовали, с лекарствами сложнее. Название, сколько таблеток и какая доза в таблетке. С аспирином или там йодом – понятно, валидол там, стрептоцид – тоже ясно боле-мене, но там еще всякое лежит, типа гексенала, кодеина, кофеин-бензоата, пирамидона, фенацетина – с этим я не сталкивался. Медик нужен. Да, еще сказать хотел…

Тут Середа почесал себе затылок, потом потер кончик носа, то есть начал явно тянуть время, сам не замечая того. Все уставились на говорившего, даже ложки звякать перестали.

– Что хотел-то? – хмуро подтолкнул его ефрейтор.

– Помирает Усов. Дальше если потащим – добить лучше. Не перенесет транспортировку, – щегольнул артиллерист книжным словечком. Впрочем, все поняли.

– Я и говорил – на печке бы ему отлежаться, – несколько нарушив устав, влез Бендеберя.

– Заканчиваем ужин – и спать. Караулим по вчерашней очередности, – отозвался после недолгого молчания лейтенантик, усиленно думая о чем-то.

Оказалось, что если спишь даже в корявой и самодельной палатке, да еще закутавшись в брезент, да еще на чем-то теплом, да не один – то получается вполне себе тепло…

– Уважаемые покупатели! – Леха обвел взглядом целевую аудиторию, состоящую из хитрозадых селян, почему-то стоявших посреди торгового зала на коленях со сцепленными на затылках руками, и продолжил звучным голосом: – Сегодня вам повезло, ведь именно сегодня наша компания в связи с семилетним юбилеем со дня основания может предложить вам прекрасного коня со скидкой по цене ниже среднедеревенской в два раза! Если вы сможете найти дешевле – мы вернем вам потраченные средства, а если нет, то – нет. В смысле – не вернем!

Леха перевел дух и опять окинул сияющим взглядом публику.

– Но и это еще не всё! Обменяв все свои продукты на коня, вы получаете золотую карту постоянного покупателя! Теперь вы сможете покупать этого коня постоянно. Подумайте сами – вы всегда, в любое время можете купить этого коня со скидкой! Прекрасного трехногого коня повышенной проходимости и с полным приводом! Оборудованного двумя глазами, двумя ушами и звуковым сигналом! С круиз-контролем и экологичным выхлопом! Почти не юзанного! И все это вы приобретаете с колоссальной выгодой! В любое время! Вы согласны?

Крестьяне слаженно и дружно закивали головами – Леха ласково повел лоснящимся от масла стволом пулемета и подумал, что с пулеметом в руках маркетинг легок, приятен и эффективен. От восторга он взлетел над толпой, ощущая приятную легкость полета, но тут его кто-то дернул за ногу, не позволяя воспарить еще выше. Менеджер недовольно глянул вниз и увидел, что это не очень хорошо ему знакомый сотрудник, хмурый крепкий парень, про которого он знал только, что зовут его Паша по кличке Паштет, занимавшийся открытием новых торговых залов.

– Забирай коня, пора на пост иди!

– Ты чего? Я коня им продал! Сейчас золотые карты впарю!

– На пост иди!

…Пару мгновений сон таял, как дымок на ветру или сахар в чае, потом Леха потряс головой и, ежась от холода, вылез из палатки на полянку. Терпеливо ждавший его бурят накинул ему на плечи ставший сменным «караульным тулупом» теплый суконный китель покойного полицая и моментально юркнул в душноватое тепло.

Уже светало; Леха отчаянно зевнул, чуть не свернув себе челюсть, и уселся среди притащенных вещей. Впрочем, сидеть одиноко ему долго не пришлось, вскорости вылез и Середа, завозился с примусом и флягами, начал готовить завтрак. Вдвоем караулить было гораздо веселее, тем более что Середа вытянул с собой один из немецких термосов и угостил вчерашним кофием. Кофе был жидковатый, тепловатый и сладковатый, но в такую рань пошел на ура, тем более что с вечера у Лехи в кармане еще осталась горбушка хлеба. В общем, жизнь была почти прекрасна, хотя эту радость немного подпортило не ко времени вспомнившееся Лехе, как пил он по утрам кофе с круассаном в офисе, морща морду от того, что круассан частенько был не с луком, а шоколадный, и кофе нередко был переслащенный.





Боец Семенов




Сразу с подъема лейтенант поставил задачу – двумя парами выдвинуться к сторожке лесника, обозначенной на немецкой карте, изучить обстановку и в случае отсутствия там немцев войти в контакт с местным населением с целью нахождения тут медика и последующего лечения больного Усова. Вид у лейтенанта был хмурый, словно у него самого зубы разболелись.

Позавтракали и отправились. Передней дозорной группой – сам лейтенант с картой и ефрейтором Брендерберей или как его там (вот ведь фамилие у человека!), следом – пулеметный расчет из Семенова с Жанаевым. В случае обнаружения оккупантов – в бой не вступать и по возможности тихо отойти. Собственно, тут вопросов не возникало ни самомалейших – для боя просто боеприпасов нету, разве что на короткую стычку хватит. Идти было просто – с картой, где обозначались дороги, тропинки, болота и ручейки, сложностей не возникало, да и Березкин оказался в этом толковым, ориентиры засекал и вел грамотно.

Привал устроили короткий, когда до дома лесника – а по карте судя, домик был немаленький, да еще со всякими сараями – было рукой подать. Присели перевести дух, лейтенант стал сверяться с картой и делать какие-то пометки в тетрадке. Посидели, послушали. Вроде все тихо; двинулись дальше.

Домик лесника ожидаемо оказался здоровенной избой со всякими пристройками. Судя по мычанию из хлева – и живность была, а по следам телеги и подков – не в единственном числе. В общем, крепкое хозяйство, и хозяин не безрукий.

Собака побрехивает, но пока наблюдателей не заметила. Кота еще засекли, шел зверь по своим делам. Наконец лейтенант решил, что немцев тут нет, и вместе с ефрейтором отправился в дом. Пара с пулеметом осталась сидеть в лесу, пока к ним не прибежала худенькая девчушка, подозрительно осмотрела и велела непререкаемым тоном:

– Тата загадаў ў дом ісці![118] – и сама пошла к дому.

Семенов переглянулся с Жанаевым, тот пожал плечами, и вскоре оба, поклонившись низкой притолоке, уже вошли в комнату, где за столом – пустым, кстати – уже сидели квадратный хозяин и оба из первой пары. Ефрейтор посматривал в окошко, да и Семенов сообразил сесть так, чтобы видеть подходы с другой стороны.

– Здравия желаем! – сказал за себя и бурята боец.

– Красноармейцы Семенов и Жанаев, – представил их лейтенант.

– Жук, – хмуро назвался хозяин, неприязненно посмотрев на вошедших. Не поздоровкался.

Он действительно походил на жука, был такой же непрошибаемый с виду, чернявый, упрямый и явно очень сильный.

– Так кажаце, ежа вам не патрэбна?[119]

– Дзякуй, сытыя мы[120], – отозвался ефрейтор неторопливо.

– Нам нужен доктор или фельдшер, у нас есть раненый, – спокойно, но явно повторяясь, напомнил Березкин.

– Доктар есць, ды за ім ехаць трэба, а ў мяне спраў шмат, – все так же хмуро заявил лесник по фамилии Жук и тут же более ласковым тоном сказал появившемуся в комнате пацаненку, такому же чернявому, как отец: – Сынок, ідзі ў двор[121].

Мальчик исподлобья оглядел гостей, пожал плечами и оставил взрослых с их непонятными разговорами. Семенов заметил, что на мальце – справные ботиночки, да и старшая девчонка за ними не босая прибежала. Крепкий хозяин, и детишек своих балует.

– Мы можем помочь по хозяйству, – сказал лейтенант.

Лесник пожал плечами. С легким пренебрежением сказал:

– Шмат вы напрацаваны. Гараджане. Больш на ежу выдаткавана для работнікаў[122].

Семенов не очень понимал его говор: костромичей да вятичей было понимать проще, а тут что-то посложнее. И на украинский говор тоже не похоже. Но смысл был ясен и так – жлоб хозяин, боится, что харчи работникам дороже встанут, чем вся их работа, тут и переводчик не нужен.

– Так што – ў цябе ўсе-ўсе есць і нічога не трэба?[123] – не без ехидства спросил ефрейтор с непроизносимой фамилией. Жук посмотрел на него повнимательнее, с интересом, потом сказал с подначкой:

– Ну тры вінтоўкі і па полста патронаў у кожнай – а я лекара прывязу[124].

– А не многовато будет? – удивился Березкин. Впрочем, не сильно удивился, понимал командир, что раз торговаться хозяин начал, то дело на мази. А пара винтовок лишних как раз была. И бросить жалко, и тащить тяжело.

– Ни, – коротко обозначил свои мысли хозяин.

– Одна винтовка. И десять патронов, – сказал Березкин.

Торговались недолго, не больше получаса. Лейтенантик даром что сопляк, а уперся рогом, и по рукам ударили все-таки на двух винтовках, вот патронов пришлось уступить – со скорбным вздохом Семенов прикинул, что сорок патронов отдать придется, досадно. Но тут сориентировался ефрейтор и предложил хозяину сделку обмыть. Чуточку повеселевший после торгования Жук не стал кликать хозяйку, а сам выставил бутыль с самогоном – довольно большую, а вот закуски оказалось с гулькин нос – миска с огурцами да полкраюхи черного хлеба. Впрочем, пили умеренно, не у тещи на блинах, неуютно, словно на еже. И трети бутыли не осилили. Договорились, где завтра встретятся – и место обсудили и время. Все-таки лейтенант, как видно, не слишком доверял нерадушному хозяину и потому место назначил на глухой, полузаросшей дорожке, откуда до лагеря все-таки надо было добираться еще с километр.

Попытались расспросить хозяина, что вокруг деется, но тот, видно, жил бирюк бирюком и носа из своего леса не высовывал, потому ничего внятно сказать не мог. Разве что сообщил, что немцы уже Москву взяли, и принес в доказательство своих слов листок бумаги, где и впрямь это было сказано русским языком по-печатному – Москва сдалась, Сталин со своими жидами из Кремля удрал, большевистской тирании пришел конец. Думайте, мол, командиры и красноармейцы, над своей судьбой сами.

Бойцы и думали, когда назад возвращались. Если Москва сдалась – то это совсем хреново. На первом же привале Жанаев и спросил лейтенанта, что он об этом думает.

Березкин изобразил удивление, брови поднял:

– А сами вы, товарищ красноармеец, как считаете?

– Я не знат. Шибко быстра едут, – пожал плечами бурят.

– А вы как думаете, товарищи?

– Я думаю – брешут немцы, – ответил Семенов. Вообще он печатному слову верил, но тут сильно смущало, что своими глазами видел: все эти немецкие листовки врут, не стесняясь, особенно про хорошее обращение с пленными. Потому, хотя вроде как и написано и верить должно – решил с этим погодить. Да и шелапутный потомок прямо говорил – обломилось немцам с Москвой, так что ответил боец уверенно.

– А мне это без разницы, – скорчил брезгливую гримаску ефрейтор.

– Что так?

– А брали ту Москву не раз всякие, факт. И потом их взашей гнали. Не та печаль. И сейчас погонят. Вот Усов помирает – это плохо. А Москва сколько раз горела – и ничего. И без нее обходились, – сплюнул Бендеберя.

– Это ты про что?

– Да сколь раз слыхал от поляков, что Киев брали – и Москву возьмут. Мол, брали когда-то уже.

– Поляки?

– Поляки. Дважды вроде даже брали. Так говорили.

– Тащ летнант, это когда поляки Москву-то брали? – повернулся к Березкину Семенов.

– Прихвастнули паны. Раз брали – в Смутное время. А второй раз… Вот татары Москву брали трижды… вроде, – стал вспоминать командир, наморщив лоб.

– А могли и соврать… Паны – оне брехливые: хлебом не корми, дай похвастать, факт, – кивнул головой ефрейтор.

– Сообразил. Поляки были в составе армии Наполеона. Так что в Москве они были, точно. Но сказать, что они ее взяли… – Лейтенант слегка усмехнулся.

– А ихнюю Варшаву брали раз двадцать. Кому не лень было. Злились они сильно, когда им это поминали. Насчет Москвы что скажете, товарищ лейтенант? – спросил Бендеберя.

– В общем, по моим подсчетам – вранье. Не могли они дотуда добраться. Даже если посчитать среднюю скорость продвижения – не получается. Да и ничего это не меняет, воевать-то все равно надо. Что насчет этого лесника скажете? Как считаете – не заложит?

– Черт его знает. Живет зажиточно, крепкое у него хозяйство, – раздумчиво ответил Семенов.

– Ага, я тоже заметил – кроме семи слоников на полке, часов-ходиков с гирьками и горки подушек на кровати под кружевной накидкой – еще и городской славянский шкаф, – усмехнулся лейтенант.

– Вся мебель ручного изготовления, даже так называемая городская. Так что шкаф – это еще не богатствие. А вот швейная машина и зеркало – это нехилый достаток, факт. А еще – железная кровать-сетка, с набалдашниками на спинках, тоже матерая штука для хозяев, – вежливо поправил своего начальника ефрейтор.

– Комод красивый. С ручками! – молвил бурят.

– А никого в деревне резным комодом мореного дерева не удивишь. У меня брат такие десятками резал, когда валенки не катал и шкуры не выделывал, – заметил не без гордости Бендеберя.

– А ручки красивый, – невозмутимо стоял на своем азиат.

– Это да, можно удивить металлическими фигурными ручками на том комоде, особенно если они с замочками. Красивые ручки, факт. Как у нас были, – уперся и ефрейтор.

Семенов подумал, что по всем признакам основательности дома – деревянный пол, печка, топящаяся по-белому[125], крепкий забор из половинок жердей, крытая не соломой, а тесом, в перехлест, крыша – богат лесник. Хороший нужник на огороде тоже впечатлял.

– В доме – самовар, керосиновые лампы с целыми стеклами. Еще – большая настольная керосиновая лампа с абажуром. Книги, – напомнил ефрейтор.

– Прикидываете – будет этот богатей за совецку власть или к немцам переметнется? – спросил Семенов.

– Именно. Я успел фотографии у него посмотреть – вот и задумался, – ответил лейтенант.

– А фотографические карточки не являются редкостью или признаком зажиточности. Потому что с них все вообще начинается – можно жить в хате с земляным убитым полом, есть одну картошку, но фотографическая доска, застекленная, в резной рамке – будет. Это ж родичи, факт, – заметил ефрейтор.

– Я не о том. На его фотках ни одного красноармейца или краскома нету. А фоток много. Это меня настораживает.

– А другого выхода у нас нету. Если завтра вместо лекаря он полицейских приведет или немцев – ему, гаду, первую пулю, – хмуро сказал Бендеберя.

– Ладно, отдохнули, пора дальше двигать.

И действительно – двинули дальше.





Менеджер Леха




– Как насчет по граммульке? – спросил Середа менеджера, упоенно копавшегося в трофейном добре с целью найти что поесть на обед. При этом артиллерист и впрямь бултыхнул в бутыли опалесцирующей жидкостью.

– Не, неохота. Да и тебе, знаешь, тоже бы не стоило.

– Я свою меру знаю. И болит не так сильно, когда примешь. Да и тем двоим тоже лучше после сотки, – кивнул в сторону палатки с ранеными-больными Середа.

– Ну як скажешь, – заявил твердо сержант, налил себе (и впрямь не так чтоб много – в колпачок от фляжки), не торопясь, выбрал закусон в виде огурчика – и немедленно выпил. Потом налил столько же, но сам пить не стал, а отправился к раненому. Какое-то время провел там, потом вернулся в некотором недоумении, напевая себе под нос:

Служили два товарища, ага!

Служили два товарища, ага!

Служили два товарища в одним и тем полке,

Служили два товарища в одним и тем полке.



Вот пуля пролетела и – ага!

Вот пуля пролетела и – ага!

Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал.

Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал.





– Это ты к чему? – насторожился Леха.

Середа, не переставая ныть свою странную песню, вытряхнул на траву капли из кружки, напялил ее на фляжку, а бутыль запихнул аккуратно в вещмешок. Вид у него был невеселый.

Я дернул его за руку – ага!

Я дернул его за ногу – ага!

Я дернул его за руку – товарищ не встает.

Я дернул его за ногу – товарищ не ползет.



Я налил ему водки и – ага!

Я налил ему водки и – ага!

Я налил ему водки, а он водку не берет,

Я налил ему водки, а он водку не берет.





– Да можешь ты мне ответить, чтоб тебя черти драли! – возмутился потомок.

– Усов этот – без сознания, похоже. Лежит весь мокрый как мышь и не отвечает. И пить, соответственно, не может. И есть, как ты понимаешь, мой крылатый друг, – тоже. А коли боєць не може ні пити, ні їсти – це зовсім похано, дюже похано[126]. Такие дела.

Из палатки донеслось какое-то злобное ворчание. По голосу – вроде на того раненого похоже, что все время ругался. Тут вроде бы что-то членораздельное донеслось, но тихо, и Леха не разобрал. Впрочем, Середа тоже не расслышал. Пожал плечами, аккуратно поставил мешок с бутылью и пошел к ворчавшему что-то раненому. Потомок – из любопытства – тоже.

– Че? – спросил артиллерист, сунув голову в темноту.

– Через плечо! Ты чего распелся тут, зараза? – зло, но тихо откликнулся из вонючего тепла раненый.

– Ну тут можно. Мы посреди леса сидим.

– Тогда налей еще, не жидуй! И помоги на свет выбраться, черт бы тебя драл поперек!

Середа пожал плечами, залез в палатку весь, что-то там неуклюже делая здоровой рукой.

– Можешь перевалиться? Вот сюда. Давай боком, потихоньку.

– Ногу помоги затянуть.

– Так?

– А-а-а, каб ты вспух! Каб цябе перавярнула ды падкинула! – зарычал сквозь зубы раненый, но артиллерист на это никак не отреагировал: видно, вошел в положение.

– Тяни плащ-палатку за углы, аккуратно, – велел он Лехе, вылезая наружу.

Тот потянул, не к месту вспомнив, что вот в каком-то кино про Штирлица говорилось, что женщина во время родов зовет маму на родном своем языке, а мужики рожать не умеют, потому, наверное, ругаются на родном, когда сильно больно.

– У, зараза, будь оно неладно совсем триста раз… – затихающе рычал раненый, которому, видно, стало полегче. Он вертел головой, оглядывал полянку. Середа тем временем налил в кружечку еще порцию жидкого лекарства. Поднес лежащему с кусочком хлеба, на который водрузил пластик сала. Себе тоже добавил, но сала трогать не стал, обошелся соленым огурцом. Чокнулись, опрокинули.

– А старшине? – спросил раненый.

– Он здоровый. Ему не надо, – ответил сержант.

– Вы сейчас так налечитесь, что… даже и не знаю что, – отозвался несколько растерянно Леха.

– Не хвалюйся, дружа. Вельмі дрэнна напівацца падчас баявых дзеянняў[127]. – очень добрым, наставническим тоном заявил раненный в задницу.

– Але ми напиватися не збираємося, тільки для знеболювання[128], – подхватил с полуслова Середа.

– Алкаши чертовы, – огрызнулся потомок, уже рассчитывая на выговор и от Семенова, и от Жанаева, да и от новых знакомых тоже, когда обнаружат на полянке мертвецки пьяных раненых да окачурившегося больного – и его, Леху, посреди всего этого безобразия. Парочка пропойц тем временем приняла по третьей чарке, но, к удивлению менеджера, бутылку опять закупорили – хотя уровень и понизился – и засунули в мешок.

– Так вот, ты нас раньше срока не хорони, – строго сказал лежащий.

– Дык я и не думал вовсе.

– Раз лейтенантик этот сказал – значит, сделает. И лекаря достанет. Так что еще поживем, хотя бегать я, наверное, уже не буду. Отбегался. А вот воевать – еще повоюю. И песня эта…

Тут Половченя как-то сосредоточился и хрипловато, тихонько, но не фальшивя, продолжил эту странную песенку:

Я плюнул ему в рожу и – ага!

Я плюнул ему в рожу и – ага!

Я плюнул ему в рожу – он обратно не плюеть,

Я плюнул ему в рожу – он обратно не плюеть.



И тут я только понял, что – ага!

И тут я только понял, что – ага!

И тут я только понял, что товарищ мой убит!

И тут я только понял, что товарищ мой убит!





Середа не удержался и теперь они пели уже в два голоса, хоть и тихо, но красиво, с душой, чему немного мешали нелепые слова песни:

Я вырыл ему яму и – ага!

Я вырыл ему яму и – ага!

Я вырыл ему яму и товарища зарыл,

Я вырыл ему яму – сверху камнем привалил.



Земля зашевелилась и – ага!

Земля зашевелилась и – ага!

Земля зашевелилась, и товарищ мой встаеть!

Земля зашевелилась, и товарищ мой встаеть!





Закончили последний куплет несколько громче, чем бы нужно, но зато с воодушевлением:

Он руку подымает и – ага!

Он ногу подымает и – ага!

Он водку выпивает, прямо в рожу мне плюеть,

Винтовку забирает, и в атаку вновь идеть!





Леха недоуменно пожал плечами и безразличным тоном заявил:

– Пока вы тут водку пьянствуете и безобразия нарушаете, наши товарищи идут, рассчитывая на обед. А обеда – нетушки. И даже примус нерастоплен, товарищ артиллерийский Середа! И песни у вас какие-то дикие! Фернандель какая-то, а не песня!

– Да ладно, – примирительно заявил сержант, – зато мы подняли себе боевой дух!

И как ни в чем не бывало завозился с готовкой, покрикивая на Леху, чтобы тот принес воды, подал то то, то это. Как ни удивительно, но и раненный в задницу словно бы повеселел, лежал себе рядом, грыз зубок чеснока и давал разные советы.

Варили опять не пойми что из трофеев. В наобум открытой банке оказалась жидковатая фасолевая каша без ничего. Выбрали с такой же маркировкой на крышке еще четыре. Немного подумав, сошлись на том, что стоит обрезать сало по краям, где оно немного заветрилось и пожелтело. Его Середа обжарить ухитрился в крышке котелка.

Долго думали – делать с луком или нет, решили лук слопать сырым, организмы настоятельно требовали витаминов. Осмотрели колбасу. Пахло от нее завлекательно. Для вкуса отрезали несколько шайбочек и кинули к салу. Запахло головокружительно.

Потом все это совместили и разбавили водичкой. Получился густоватый супчик, вполне пахучий и на вкус приятный, хотя и из «голой квасоли», как немного презрительно обозвал заправку артиллерист. Он ухитрился обжечь себе палец, но старательно скрыл это от Лехи, потому как не без основания ожидал попреков и увязывания факта ожога с легкой поддатостью. В голове у него приятно шумело, а рука вроде как была совсем здоровой и не болела. Потомок тем не менее заметил, что артиллерист обжегся, но решил не педалировать тему. Его по-прежнему удивляло, что парни не увлеклись питием до полной отключки, а приняли дозу – и угомонились.

– Шел мужик, попу кивал. Чем же он попу кивал? Головой попу кивал! – приговаривал странно Середа, помешивая духовитый фасолевый супчик.

Леха не понял разглагольствований приятеля, который кипятил по очереди котелки с супом, а потом аккуратно укутывал их в имевшиеся в хозяйстве тряпки, чтобы сохранить тепло.

Приободрившийся лежачий раненый теперь грыз огурец, выданный добрым поваром, лез с советами и рассказывал какие-то байки из танковой жизни. Это было немного странно: что такое рода войск – потомок знал и сейчас заметил, что этот парень одет не так, как остальные в группе лейтенанта.

– А ты что, у лейтенанта во взводе был? – спросил менеджер раненого.

Тот гордо глянул на спрашивателя и не менее гордо заметил:

– Вот еще! Я командир танковой башни!

Леха немного припух, услыхав такое звание. В голове пронеслось что-то этакое, линкоровское, романтично-бронированное, военно-морское главного калибра; брызги пены, крики чаек, тысячи заклепок…

– Внушает! – признал потомок.

– А то ж! Все вооружение на мне было и весь боезапас – не хухры-мухры.

– В пехоту-то как попал?

– Да воевали три дня вместе с этим лейтенантом. Неплохо получилось, оно кали пяхота танку дапамагае, тое жыцце куды больш прыгожым… в смысле – если ты меня понимаешь – вполне воевать можно. А то когда танк окапывать надо – вчетвером заманаешься лопатами махать, а лейтенантик этот с нашим командиром хорошо снюхались. Мы застряли в деревне – то, что от батальона осталось – две машины: топливо ждали и боеприпасы, пушечные выстрелы кончились. Нам чмошники[129] и привезли – бензин для бэтээшки да машину сорокапятимиллиметровых осколочно-фугасных. А мне-то семидесятишестимиллиметровые нужны! И соляра, а не бензин! Дизель же! – не без нотки гордости заявил Половченя.

– КВ или тридцатьчетверка? – невозмутимо спросил Леха.

– Ты гляди-ка, знаток! – поразился раненый.

Леха хмыкнул, почесал нос и добил танкиста вопросом:

– Башня тесная, коробка передач ужасающая; «тридцатьчетверка»?

Танкист кивнул. Середа глянул на Леху остренько, с интересом.

– Хорошая машина, – умудренно кивнул менеджер. Не, все-таки «Ворлд оф танкс» – полезная штука, как оказалось. Вот зацепился глазом на форуме – и пригодилось. Кто б мог подумать!

– Ты-то откуда знаешь? Ты ж летяга?

– До сведения личного состава доводилось, чтоб по своим не врезать. Опять же – не первый день замужем: сиживали за столом, сиживали! – заявил гордо потомок.

– Бравый он писарчук, – одобрил от костра повар Середа.

– Ты не отвлекайся, рассказывай, – вернул беседу в русло менеджер, довольный похвалой.

– А чего рассказывать? Вот когда мы немецкую колонну раскатали – это было весело. Правда, перед этим штабная сволочь нас туда-сюда как трамвай гоняла – за несколько дней больше трехсот километров намотали без боев, словно таксо какое-то, машин поломалась треть, топливо пожгли зря. Ребята толковали, – тут танкист, осторожничая, понизил голос, – явное вредительство это было, так танки попусту гонять. Заманались ездить!

– Да, не хватало вас на передовой… не хватало. Зато потом, когда отходили, – до черта коробочек по обочинам стояло, – заметил грустно артиллерист, закутывая последний котелок с супом.

Половченя поморщился:

– А что мы могли? Сам понимаешь, загад есць загад – против приказа не попрешь!

– Да я не в укор, жаль просто. Немцы-то все дружно делают – у них в одном кулаке и танки, и пушки, и пехота с саперами, а сверху авиация – и всегда вовремя, и все как по нотам. А наши, если и прилетают, так альбо до того, альбо сильно после. Толку-то – дуля с маком.

– А что ты хочешь? У нас вон артиллерия и пехота тоже вроде были. Только пушки лошадками везут, а пехтура ногами двигает. Скорости у них разные. А приказ – срочно атаковать. В десяти километрах, вклинившегося противника. Вот и получилось – самые быстрые танки атакуют без пехоты. А потом подходит пехота, а танков уже нету, погорели. И на броню не посадишь – они из другой части, у них свой командир, не отдает. Вот с лейтенантом этим получилось хорошо. Он нам помог, мы – ему.

– Это как вы помогли, если у вас ни топлива, ни снарядов?

– А наши чмошники постарались. Командир мой мне говорит – ну, Половченя, на тебя вся Европа смотрит! Езжай с этими балбесами – и хоть сдохни, а топливо и снаряды привези. Хоть скипидара раздобудь!

– Это зачем скипидар? Под хвостом мазать? – ехидно спросил Середа.

– Я и сам удивился. А командир пояснил: не достанем солярки – будем с бензином скипидар этот бодяжить, дизель на такой смеси хоть и плачет, а едет. Я и похрял за этим скипидаром. Но чмошники, хоть и прохвосты, свое дело туго знают – узнали, где МТС, поперлись туда. Замок сбили – нашли соляру. Местный заведующий прибежал, милицией грозит, орет: «Грабеж! Трактора забрали, так еще и последнее выгребают! Посреди бела дня, ваще!»

– Заткнули ему пасть?

– А то же ж! Дали расписку – куда он на нас прыгнет-то! У него всего оружия – палка, а нас четверо, да с винтарями, а у меня еще и наган.

– Снаряды тоже на МТС нашли?

– Со снарядами хуже було. На складе сорокапяточных – хоть завались, а к нашему калибру – ни черта. И кладовщиков след простыл, поди найди без них. В итоге нашли несколько ящиков, вроде как подходящих, но снаряды заковыристые – шрапнель. Я таких в руках не держал, сложные, заразы. Приехали, заправились, загрузились. Командир тоже впервые такие видит, ну да лучше, чем ничего. Пехонтеры окапываются, с местными переругиваются – тем не нравится, что драка в деревне будет. Ну а мы посмотрели на все это и решили уехать к чертям собачьим, больно уж понравилось колонну давить – это удовольствие было знатное, мы их хорошо подловили, посреди марша. Свободный рейд!

– А что не уехали? Соляра же была?

– Не рассчитали малехо. – Танкист поморщился, ругнулся, выдал малопонятное Лехе, но вполне ясное для Середы: – С моста танк апынуўся, ў вадзе па вушы.

Впрочем, менеджер чутко уловил слово «танк» и в общем узнаваемое словечко «апанууся». Когда он играл, его танки тоже, бывало, «апанулись» то с моста, то с обрыва. В общем, знакомое танкистское невезение.

– Что ж не посмотрели на мост сначала?

– А каб яго чорт узяў, з выгляду добры быў[130], – немного пристыженно заявил танкист.

– Старшина не очень понимает – ты б по-русски все ж толковал, – глянул на потомка артиллерист.

Раненый кивнул с ехидной улыбочкой.

– В общем – навернулись. Ну не по уши, но сильно. Тут и лейтенантик подоспел. Сначала его бойцы нам помогли из речки вылезти, потом наш решил им помочь. В общем, танк вытянули, перемазались все, как черти, в этом иле – глянуть страшно. Обсохнуть не успели – немцы. Мотоциклисты. Подъехали к мосту, потрещали моторами. Мы – молчок. Ну из пушки по воробьям – негоже. Эти на своих тарантасах – фр-р-р… укатили. Приехали три грузовика, оттуда солдатня повыпрыгивала, потом еще какая-то техника приперлась, стали мост чинить. Вот тут мы и выкатились. И прямой наводкой! Да в кучу! Потом поближе подкатили – и по тем, кто там в речке барахтался: пулеметами. Красиво вышло, душевно!

– Идет кто-то, – шикнул на него артиллерист, насторожился, расстегнул кобуру. Услыхал что-то из леса.

И не ошибся. Скоро на полянке появились ходоки к леснику. Вид у них был настороженный и задумчивый. Но фасолевому супу были рады – видать, сукин сын лесник не покормил. Семенов раздал все остатки хлеба и довольно щедро нарезал сала, как Березкин велел. Причину объяснил лейтенант после обеда, когда пили чай, который Середа ухитрился наварить в достаточном количестве.

– Ситуация такая, – начал Березкин, – завтра у нас встреча с доктором или фельдшером, местным светилом здравоохранения. Лесник нам показался скользким типом, поэтому возможен вариант, что придется уносить ноги, если припрется вместо лекаря свора немецких «овчарок». Если лесник – не иуда, то тогда действия понятны, работаем спокойно. Если все же – да, то придется отходить. Поэтому все, что важно, надо унести с собой. Что менее нужно – спрятать тут.

– Новое дело… – вздохнул как бы про себя танкист.

– Сейчас разбираем по котомкам всю еду и нужные вещи. Делаем на всякий случай вторые носилки…

– Усов отходит. Не ел ничего, в сознание не приходил… – заметил печально Середа.

Минуту молчали, потом лейтенант собрался с мыслями и продолжил:

– Тогда отставить вторые носилки.

– Вот нехорошо его оставлять в руки фрицам, – заметил Половченя.

– Не оставим, – одарил его хмурым говорящим взглядом лейтенант.

По полянке словно мозглым сквознячком потянуло, Леха поежился поневоле.

– Потому приказываю: вы, товарищ Середа, разбираете харчи. Завтрак должен быть плотным, еду всю с собой, так что со старшиной разделите – возможна ситуация, когда пара человек будет противника задерживать и водить его по лесу, а остальные будут заняты с раненым, потому еда должна быть у всех. Вы, товарищ Семенов, устраиваете тайники для того груза, который утащить не сможем. Остальные – помогают. Вопросы есть?

Вопросов не было. Оставалось только надеяться, что полицаев будет немного.

Провозились долго, у Лехи сердце кровью обливалось, когда закапывали всякое имущество, очень было страшно, что придется завтра бежать по лесу с погоней на хвосте. Только вроде жизнь наладилась – ан опять те же омерзевшие песни, прямо как новогодняя программа по Первому каналу.

Семенов с Бендеберей утаскивали имущество в лес, возвращались пустыми.

Середа, тихонечко насвистывая похоронный марш, раскладывал харчи на кучки – маленькую на завтрак, еще меньше – по рюкзакам, на утро. А Леху напряг лейтенантик, взявщийся чистить и густо смазывать то оружие, что должно было лечь в землю – две винтовки да свой автомат, оставшийся без патронов. Периодически Березкин поглядывал на лежащую сбоку карту; как сообразил потомок – запоминал командир местность, во время драки некогда будет с картой сверяться. То, как он обходился с оружием, менеджеру понравилось – ловко, быстро разбирал, уверенно чистил, используя помощника только для грубой работы вроде чистки дула, потом заботливо смазывал каждую детальку, моментом собирал и, загнав в ствол патрон, откладывал в сторону. Когда лейтенант возился с круглыми дисками, смазывая их внутренности, Леха спросил – зачем патрон-то в стволе? На что командир рассеянно ответил, что главное – казенник защитить, а то если раковины появятся, то оружие в дело не пригодно будет.

Потомок кивнул, насчет раковин он не понял, но переспрашивать не стал. Заодно почистили и Лехин трофей – тот самый нетяжелый карабинчик.

– Больно он легонький, – с сомнением заметил лейтенант.

– И что?

– Отдача сильная будет, а у вас и так плечо травмировано, – ответил Березкин.

Леха призадумался. Слова прозвучали странно: он-то был уверен, что эта машинка не будет так прикладом дыдыкать. Отпросился у командира и подлез с вопросом к Середе, тот как раз с сомнением тряс у уха какую-то подозрительную банку, опять же без этикетки. В банке жидко булькало.

Умер наш дядя,

Нам очень жаль его.

Он нам в наследство

Не оставил ничего, –





бурчал на мотив траурного марша тихонько себе под нос артиллерист. Посмотрел глазами задумчивой коровы, встряхнулся и спросил нормальным человеческим голосом:

– Как считаешь, что тут?

Леха не хотел терять с трудом заработанный авторитет знатока консервной промышленности, потому сказал мудро:

– Да что бы ни было – сожрать ее стоит на завтрак, чтоб жижу не таскать.

– Логично, – согласился Середа.

– Слушай. Тут у меня вопрос…

– …что стреляет в пятку, а попадает в нос? – усмехнулся артиллерист.

– Не, не то. Я из винтовки тут стрелял…

– Знаем. Знаем. Хороший выстрел был, – великодушно признал Середа.

– Так она мне плечо отбила напрочь, – признался Леха.

К его удивлению, собеседник не стал веселиться, глумиться и всяко-разно прочее, а пожал плечами с видом полнейшего равнодушия.

– Ты же впервые стрелял, так? – скучно осведомился Середа.

– Сам ведь знаешь… – буркнул Леха.

– Вот. А я тебе несколько раз говорил – плотно прижимать к себе приклад надо. Ты не прижал, вот и получил ляпас. Слушать надо, когда умный дядька Середа говорит.

– Да, больно так!

– Могла и ключицу сломать. Знавал я такой случай, – кивнул артиллерист.

– Но почему? И как из нее стрелять тогда?

Середа вздохнул, театрально поднял глаза к небу и опять заныл на известный мотивчик:

А тетя хохотала,

Когда она узнала,

Что он нам в наследство

Не оставил ничего!





Леха разозлился и дернул певуна за рукав – на здоровой руке, разумеется.

– Слушай. Хорош ныть. Толком скажи, завтра придется драться, а я опять себя покалечу.

Артиллерист иронично глянул на сердитого покрасневшего летуна-белоручку.

– Я тебе, крылатый пламенный мотор, три раза говорил: плотно прижимать приклад. Что непонятно было? Плотно!

– Я прижимал, – огрызнулся потомок.

– Фи-гуш-ки, – пропел сержант. И тут же наставительным голосом пояснил: – Прижал бы плотно – не отшиб бы плечо. Раз отшиб – значит, не прижал. Когда ты стреляешь – из ствола вылетает пуля. На нее давят пороховые газы с такой силой, что она два километра летит как нахлестанная. И, как учит товарищ Ньютон, сила действия равна силе противодействия. То есть с такой же силой, как и пулю, толкает и винтовку, но в противоположном направлении. Но она все-таки по весу не как пуля, а потяжелее, потому летит не на два километра. Так вот, если ты винтовку к себе прижал, то противоудар приходится на всю твою массу – килограмм восемьдесят, потому что вас, дармоедов, в авиации раскармливают, да плюс винтовка четыре кило – получается легкий толчок. А не прижал приклад – получил четырехкилограммовой винтовкой. Получаешь ляпас. Понимэ?

– Ну в общем – да, – задумался Леха.

– Тогда будь паинькой, скажи доброму сержанту Середе «спасибки» и завтра не опозорь мои седины, ученичок. Чтоб каждый выстрел – в цель! И зря не стреляй! Шинели нам нужны с минимальным количеством дырок! Береги патроны!

– Значит, чем легче винтовка – тем у нее отдача больше? – о своем, о девичьем, спросил нудный потомок.

– Именно. Я еще и удивился, что ты так спокойно лейтехе винтарь немецкий отдал. Хотя у того, что ты себе заграбастал, калибр поменьше, так что ничего, не пузырься. «То на то» и сменял. Главное – не журыся, а прижимай к себе приклад, как знойную красотку!

– А как думаешь, завтра бой будет?

– Черт его знает… Но не хотелось бы. Мне б клешню залечить, а то надоело уже калекой шляться.





Боец Семенов




На место, где предполагалась встреча, выдвинулись едва ли не затемно, надеясь, что если там появятся фрицы или полицейские, то будет это немного позже. Было холодно и сыро, но лучше так, чем припереться самим в засаду. Пробирало до печенок, да еще и дождик принялся моросить. Плащ-палатки помогали сначала, потом стали промокать; немецкие, правда, воду не пропускали, но укрыться ими полностью не получалось – что-нибудь да торчало. И мокло. Так что Семенову с бурятом и потомком пришлось лучше, чем лейтенанту с Бендеберей, но ненамного. Замерзли все, ночи были холодными, да и утро оказалось мозглым. Одна радость – завтрак был, по лесным меркам, роскошный, да и Середа расстарался, был у этого парня талант – еду вкусно готовить. Поваром бы ему быть, а не артиллеристом. Хотя, может, и артиллеристом он был неплохим.

В обозначенное время никто не появился, дорожка – полузаросшая и давно не пользованная, так и оставалась пустынной. Подождали еще час.

Семенов не знал – радоваться или нет. С одной стороны – то, что уже не приехала пара грузовиков с немцами – хорошо. С другой стороны – без лекаря хреново. Пробирала дрожь, то ли от нервного ожидания, то ли от сырости и холода.

Продолжали ждать. Опять никого. Только собрались уходить несолоно хлебавши – услышали дальний скрип. Колеса несмазанные у телеги так поскрипывают.

Приготовились. Скрип повторился уже ближе, потом совсем рядом.

Семенов проверил сектор обстрела, унял нервную дрожь и приложился к пулемету. Задачу ему лейтенант поставил заковыристую – нанести немцам максимальный урон, причем тяжелоранеными по возможности, а потом отвлечь преследование на себя, если у фрицев сил хватит и не лягут они на месте все. Если удастся положить всех – это одно. Если нет – уходить, как матери-тетерке, уводя от гнезда охотников. В принципе задачка была головоломной, но внятной. Весь вопрос был в том, кто придет, насколько ученый воевать и в каком количестве. Телега вроде бы одна. Может, все-таки лекарь, а не полицейские?

Переглянулся с потомком. Успокоительно мигнул тем глазом, которым мигать было не больно: дескать, не боись – я сам боюсь!

Леха криво усмехнулся, показывая несгибаемую стойкость и готовность к победам.

Скрип приближался.

Боец пошмыгал носом, попробовал аккуратно пальчиками первый и второй спусковые крючки, приложился, примерился.

В прицел медленно вкатилась толстопузая крестьянская лошадка, телега и три мужских силуэта. Один вроде знакомый, квадратный такой, приземистый – лесник вчерашний, а два мужика – не знакомы. Оружия на виду нет, держатся спокойно.

Лейтенант сам к ним вышел, поручкались, потом лошадь с телегой увели в лес, а Березкин рукой махнул – дескать, снимаемся.

Облегченно вздохнув – и потому, что лесник оказался нормальным мужиком, а не сволочью, и что лекарь прибыл и, может быть, удастся теперь от раненых отделаться, и оттого, что не надо бегать по лесу с кучей врагов, наступающих на пятки, – Семенов подхватил пулемет и поспешил к своим. Следом запыхтел Леха, тоже обрадованный, и бурят, у которого на физиономии вроде как ничего не отразилось, но вот глазенки явно повеселели.

Точно – один из приехавших был тем самым Жуком. Второй и третий – не представились, только руки пожали. Один – тот, что держал в руке небольшой кожаный саквояжик (точно – лекарь), явно модник и даже в лес оделся по-городскому, с галстуком, и усы у него тоже самые модные – аккуратно подбритая «зубная щетка» под самым носом, такие носили те, кому есть время их подстригать постоянно – как у известного комического актера Чарли Чаплина. Семенов смотрел фильмы с ним, потешные такие. Да и многие после Первой войны такие носили, вот и у ротного покойного они имелись. И у Гитлера такие же усишки были точно. Правда, говорил покойный ротный, что тут дело не в моде, а в практичности – дескать, как стали газом на фронте поливать друг друга, так и сошли на нет пышные усищи на всех фронтах: погибали пышноусые, противогаз из-за усов неплотно сидел, газ просачивался – и каюк. Вот усачи и перешли на такую экономную «щеточку», чтоб и усы иметь, и противогаз надеть как следует. Может, и правда, что слыхал Семенов от ротного, – будто Гитлер тоже газку на войне хапнул. Может, даже и из-за усов.

Второй незнакомец явно с противогазами дела не имел, потому как ему и Семен Михалыч Буденный мог бы позавидовать. Пышные усищи на морщинистой физиомордии сразу замечались, первыми. А глазенки – маленькие, хитрые и лукавые – вроде как и незаметны. Себе на уме человек, ясно.

С лошадкой остались лесник да бурят – тому очень хотелось с лошадкой постоять, дескать, соскучал. Ну а заодно и за лесником присмотр, тоже хорошо. Остальные довольно споро прошли к лагерю. Пустоватый был лагерь, неуютный, что сразу же пришлые и отметили.

Березкин пожал плечами, коротко пояснил, что неизвестно было, кто утром заявится. Те двое переглянулись – и согласились. Потом тот, кто был с чемоданчиком-саквояжиком, тут же полез под брезент, к раненому и больному.

Дождик наконец перестал, солнце вылезло, и сразу потеплело. Неугомонный Середа тут же кофе приготовил, блеснул, так сказать, гостеприимством. Потихоньку разговорились, но пышноусый словно выжидал чего-то: зачем пришел – не говорил, да и кто он таков – тоже оставалось неясным.

Вот лекарь вылез из палатки самодельной шибко озабоченным. Попросил вытянуть на свет божий раненого, потому как его осматривать в темноте трудно, глянул мельком на перевязанную руку артиллериста, наскоро хапнул кофе, изумленно поднял брови, посмаковал – ему хитрый Середа сахара в кружку положил, уважил. Остальные вприглядку пили.

Танкиста вытянули на полянку. Лекарь помыл руки, тут же достал неприятно лязгавшую блестящую металлическую коробочку, застиранное вафельное полотенечко, разостлал на спине танкиста и словно хирургический столик развернул – быстро и четко вынимая пинцетом нужные ему инструменты.



Потом открыл рану – в трофеях было много липкопластыря, поэтому ягодицу раненую не перебинтовывали, а клали марлю и пластырем крепили. Повозился, позвякал инструментами, открывал какие-то баночки, чем-то протирал там, подсушивал тампончиками. Опять промывал. И вроде как вокруг раны и саму рану промыл, прикрыл свежей марлей и приступил к Середе, помыв опять же перед этим руки. Так же чем-то рану мыл, сушил, потом очень ловко перебинтовал.

– Який вердикт, пане професор? – не без легкой ехидинки спросил пышноусый.

– Больной плох. Полагаю, что пневмония. Организм молодой, при надлежащем лечении и уходе, может, еще и выздоровеет. Но точно не в лесу. Две раны – чистые, уже затягиваются вторичным натяжением; очень хорошо, что у того – он мотнул головой в сторону танкиста, – что с огнестрельным ранением ягодицы, не допустили загрязнения, молодцы. Попади кал в рану – было бы куда хуже, гнойные осложнения в этой области чреваты, знаете ли.

– Это у нас ефрейтор такой опытный, – кивнул лейтенант.

– Хорошо. А вы кем командовали? – спросил лекарь, упаковывая свои зловеще брякавшие блестящие железяки.

– Командир взвода.

– Цей хлопчина з пораненою рукою – артилерист? А той, що лежачий, з танками на петличках? Танкист? – спросил усач.

– Ага. А тот, что с крылышками – авиационист, – в тон ему заявил Середа.

– Ти хотив сказати – льотчик, а, сынку? – поставил его на место пышноусый.

Артиллерист не стал лезть в бутылку, благо дядька усатый вполне ему в отцы годился, но все-таки сдерзил:

– Та ні, діду. Старшина – з писарів! А з чого питання – одружити нас хочешь?[131]

– Сержант, угомонитесь. Я так понимаю, что у вас есть какое-то предложение? – остановил пикировку лейтенант.

– Есть много вариантов. Например, часть военнослужащих остается примаками[132] по деревням, некоторые в плен сдаются, а есть и такие, что идут в полицию служить, сейчас как раз в райцентре таких набирают.

– И паек дают? – спросил Середа с улыбочкой.

Веселая такая улыбочка, только вот Семенову она сразу не понравилась, за внешней веселостью у артиллериста незаметненько так просвечивало начинающееся бешенство. Видимо, и ефрейтор что-то такое почуял, подобрался, покосился на зло развеселившегося сержанта.

– Это все возможные варианты? – немного напрягшись, уточнил лейтенантик.

– Нет, разумеется. Некоторые пробираются к фронту, стараются его догнать. Фронт, к сожалению, не стабилизировался, отдаляется все время, – невозмутимо сказал лекарь.

– А інші не бігають як оголошені за фронтом, а б'ють окупантів, де бачать[133], – не без подковырки, но очень тихо заметил пышноусый.

– Полная палитра выбора. Но вы так и не сказали – какое предложение у вас? – кивнул лейтенантик.

– И про паек, к слову, – опять влез Середа. А Бендеберя похлопал глазенками и как бы невзначай пересел чуток в сторонку. Чтобы не загораживать от Середы пышноусого.

– Паек? По объявлениям судя – тридцать оккупационных марок и харчи. А главное – грабить можно, потому как разрешается при обысках у коммунистов и бандитов изымать излишки, которые не заберет германское командование, – весьма спокойно пояснил врач.

– И кто эти бандиты?

– А все, кому немецкая власть не нравится. Или точнее – все, кто не нравится немецкой власти, – отметил лекарь.

Семенов переглянулся с потомком. Тот слушал очень внимательно, даже не заметил, что у него рот приоткрылся.

– Значит, рекомендуете нам не бежать к фронту, а пойти в полицаи? – задушевно спросил артиллерист. Но лекарь оказался не так прост. Он искренне удивился:

– Это когда я вам такое предлагал, молодой человек?

– Да вот только что, – ощерился по-собачьи сержант.

– Товарищ командир, вы тоже так поняли мой ответ на вопрос вашего подчиненного? – очень спокойно и ровно осведомился у Березкина лекарь. Очень так аккуратно спросил, словно по тонкому льду шел.

– Я могу и ошибаться. Потому – говорили бы вы прямо, без околичностей, – устало ответил Березкин.

– Мы тута люди простые, чуть ли даже и не из народа, – съехидничал Середа.

– Тогда скажу прямо… Раз вы не сдались в плен, не остались в деревнях с бабенками и вроде бы не собираетесь в полицию, то нам нужна ваша помощь. У нас есть… э-э-э… некоторое количество людей, которым не очень нравится германская власть на нашей земле. Беда в том, что большая часть наших людей или имеет несовременный военный опыт, или не имеет военной подготовки вовсе. В лучшем случае – нормативы ГТО, чего для серьезных дел мало. Почти как в сказке про Мальчиша – и патроны есть, да стрелять не умеют. Потому предлагаем: чем вам за фронтом бегать – примите участие в организации и обучении нашего отряда.

– Хворого до себе Жук забере, скаже, що племінник з Харкова приїхав до тифом захворів, цієї хвороби німці як вогню бояться, поранений поки в лісі отлежатся. Їжею вас забезпечимо, а ви нас повчіть[134], – добавил серьезно пышноусый.

– И чему я вас научу? Я артиллерист, наводчик – свысока заметил Середа.

Лейтенант тем временем думал, прикидывал про себя что-то.

– І танки є, і гармати. Тут по лісом і боліт багато чого залишилося[135], – не моргнул глазом мужичок.

– Ясно предложение. А если мы откажемся? – спросил Березкин.

– Тогда с вас две винтовки с патронами за мой визит, ну и что еще сможете дать – за мешок провизии, который мы вам привезли; в телеге лежит. Табаку, извините, тогда не дадим, самим пригодится. Разумеется, судьба ваших больных и раненых будет решаться вами самостоятельно.

– А если мы вам оставим под расписку? И харчи под расписку заберем?

– Нам ваши расписки не нужны, если уж честно. Нам за них трудодни не начислят.

– То есть отказываетесь помочь Рабоче-Крестьянской Красной Армии?

– Отнюдь. Как раз мы хотим помочь РККА. Разрушая активно тыл германской армии. Как это бывало не раз раньше. И поляки, и Карл Двенадцатый, и Наполеон под номером один и Вильгельм под номером два – все они от наших партизан горя хлебнули сполна. И Гитлеру то же светит. Как говорилось в романе «Война и мир»: «Мордой – и в г…!» Нам нужны опытные, обстрелянные бойцы и командиры. То есть – вы. И как уже было сказано только что – тут по лесам и болотам много всякого разного, с чем мы сами не разберемся.

– Прямо уж и танки есть? – донеслось с плащ-палатки, на которой лежал танкист.

– И танки есть. Даже тяжелый танк с пушкой сорок пятого калибра, – уверенно сказал врач.

– Путаете вы что-то: такой калибр для пистолета годится, а не для тяжелого танка, – мрачно усмехнулся Березкин.

– Вполне возможно, что и путаю, вам виднее, – легко согласился лекарь. И пояснил: – Вы военные люди, вас этому учили. Я просто этот танк видел – сидит в болоте по башню. И пушка из башни торчит. Вас смущает еще что-то?

– Да. Кроме того, что нам положено воевать в составе военной структуры, а не партизанщиной заниматься. Меня лично сильно смущает то, что я сталкивался здесь с откровенно враждебным или, как самое малое, – недружелюбным отношением местных жителей к «москалям» и «кацапам». Помнится мне, что партизанское движение возможно только там, где местные его поддерживают. А иначе – кончится все быстро и плохо, – хмуро молвил лейтенант. Видно было, что он упорно думает, как быть дальше.

– Скажите пожалуйста, вы в ходе своих скитаний по тылам противника совершали нападения на вражеских солдат и офицеров? – спросил врач.

– Разумеется, – удивился Березкин.

– Рушниця у них не наше, і кулемет теж дивний, пістолети знову ж[136], – намекнул на свою наблюдательность помалкивавший в разговоре вислоусый.

– Вот видите, – победно сказал лекарь, – вы уже занимаетесь партизанской деятельностью. Единственное, что мы предлагаем изменить, – это взять под свою команду и обучить э-э-э… несколько новобранцев. Попутно, заметьте – взять на вооружение еще и более серьезные штуковины кроме ружей. Для чего надо разместиться стационарно, получая – что важно – провизию от населения, причем по доброй воле. Конечно, тут есть – как и везде – и сволочи, и мрази, и властолюбивые перевертыши. Но народные массы пойдут за теми, кто даст лучшую жизнь. И вот тут советская власть переиграет немцев стопроцентно. Могу вас уверить – уже переигрывает…

– Знаете, я не заметил, чтобы это было так, – недовольно оборвал его речь лейтенант.

– Вы просто не видите все это в упор. А мы тут живем. Можете мне поверить – немцы уже сейчас делают все, чтобы настроить все местное население против себя. И дальше будет только хуже, – уверенно, как о точно ему известном факте, сказал врач.

– Они что, идиоты? – удивился Березкин.

– Нет. Они цивилизованные европейцы, – непонятно ответил лекарь.

– Извините, я вас не понимаю совершенно, – несколько растерянно заявил лейтенант.

Семенов про себя подумал, что в общем-то полностью с ним согласен. Лектор из политуправления толковал не раз, что цивилизованность – вещь хорошая, а тут вон как загнуло…

– Видите ли, эта война достаточно обыкновенна. Это типичная колониальная война.

– Вы хотите сказать, что мы – дикари какие-то? – удивился лейтенант.

– С точки зрения германцев – несомненно. Точно такие же дикари, как африканские негры, жители Индии или Индокитая. Разве что кожа белая и глаза не раскосые. Знаете, немцы искренне удивлены тому, что у нас оказались самолеты, танки и артиллерия, что они несут потери, «словно против них воюют европейцы!», и что они уже должны были взять Москву, а еще пока не взяли. Впридачу немцам растолковали, что они – носители истинной веры, что здесь им противостоят силы дьявольских безбожников. И немцы чувствуют себя истинными крестоносцами. Вы же видели – у них на технике не свастика, которая есть государственный символ, а гамма-крест, религиозный символ еще первых христиан! А как они гордо свои штык-ножи и всякие там кинжалы носят?! Таким образом прежним рыцарям подражают – дескать, тоже меченосцы опоясанные. Дворяне! Рыцари! – убежденно высказал врач.

– И на пряжках их ремней «С нами бог» выбито. Как и положено крестоносцам! – кивнул внимательно слушавший его Середа.

– Ну тогда я атеист, если бог с ними, – усмехнулся лекарь. – А как вы узнали, что у них написано на пряжках?

– Нетрудно прочитать, – пожал плечами сержант.

– Владеете немецким? – откровенно обрадовался лекарь.

Середа кивнул, не без показной скромности.

– А як по нимецьки буде «кулемет», а, служивый? – тут же полез с проверкой пышноусый.

Сержант не без иронии посмотрел на него и с ленцой выдал:

– Das Maschienengewehr oder «Tippmamzel» im Militrjargon.

– Машинный хевер – это верно, а остальное что там такое? – неожиданно на чистом русском, но с характерным для южан произношением спросил хитрый мужичок.

– На армейском жаргоне пулемет немцы часто называют между собой «пишбарышней», ну в смысле – машинисткой. Стрекочет, как на пишмашинке стучит.

– Ну вот видите! Нам остро нужны знающие люди. Вот и подумайте, товарищ лейтенант, – таскаться с ранеными по лесам или быть в составе отряда в несколько десятков человек, которым вы нужны как учитель. А они вам – как местные жители, знающие тут каждую тропинку. И раненым вашим гораздо лучше будет – потому как мы в первую голову развернули лазарет. У нас ведь тоже есть раненые.

– Вы уже воюете?

– Нет, нас сильно потрепали во время обороны города. Костяк отряда – комсомольцы из истребительного батальона. Героические ребята, а необученность боком выходит.

– Так вы уверены, что немцы быстро от себя оттолкнут местное население?

– Уверен, товарищ лейтенант. Как только немцы пришли – почти сразу появились объявления, приказывающие всем зарегистрироваться по месту жительства. Все должны записаться, чтобы у старосты был список всех, кто в деревне живет. Всем взрослым выдается аусвайс – удостоверение личности. Жить без аусвайса запрещено под страхом смертной казни. Так как не успевают с выдачей аусвайсов, то в нескольких деревнях выдали таблички с фамилиями, на веревках люди на шее носят. Запрещается под страхом смерти оказывать помощь красноармейцам и чужакам без документов, укрывать евреев, хранить оружие, включая охотничье, радиоприемники, лодки без разрешения, переезжать жить в другой населенный пункт без разрешения. Перемещаться в городах можно только с семи до восемнадцати часов, а в деревнях – с шести до двадцати часов, пойманных в комендантский час на улицах – расстреливают. Без разговоров! Патрули стреляют без предупреждения. Также бьют на поражение в людей, идущих вне дорог, по лесу, встреченных в ночное время, а также людей, находящихся вблизи железнодорожного полотна, в зоне отчуждения. В гости в соседнее село ходить нельзя – надо брать разрешение. Мосты почти все перекрыты, без пропуска – задерживают. Колхозы не распустили, землю и скот не раздали. Налоги увеличили. Очень сильно увеличили. Начисляют даже с количества печных труб, кошек и собак. Сами берут, что захотят, не платят, понятное дело. Реквизиции все время, то одно, то другое, и постоянно солдаты ходят по домам, жратву берут, «матка – курки-яйки-млеко!» Птицу повыбили в первые же дни, свиней теперь редко у кого найдешь. Тут, знаете, рассказывать долго можно! А сами врут без передышки, нагло, постоянно, дескать, германский орел теперь защищает вас, новая Европа работает во имя свободы и порядка! Такой новый порядок – не охнуть!





Менеджер Леха




– Понятно… – протянул лейтенант.

Лехе показалось, что он не очень поверил в сказанное. Звучало оно все и впрямь неправдоподобно, все-таки культурная нация, «мерседесы» и БМВ делает, а тут какую-то жуть про них рассказывают, прямо-таки ничего делать нельзя.

– Видите ли, товарищ командир, народ не понимает того, что вот, например, немецкий солдат взял и застрелил парикмахера за то, что тот его случайно порезал во время бритья. Народ не очень понимает, почему в ресторан «вход только для немцев». То есть и раньше не все ходили в тот же ресторан – но могли, а теперь – нельзя вообще никому. Кроме германцев. Вы себе такое можете представить?

– И с несколькими водоразборными колонками – точно так же. «Вода только для немцев!» – заметил пышноусый. Акцент малоросский у него был сильный, но по-русски говорил он правильным, литературным языком, не суржиком, который Леха слыхал прошлым летом.

– Первым делом виселицу поставили на три персоны на площади в райцентре. И тут же стали вешать. Четыре раза уже обновили. Первыми раненых ребят повесили. Которые вокзал защищали, – сказал лекарь.

– Порку палками ввели официально. И уже вовсю порют. Разложат на лавке перед людьми, и лупят.

– По заднице? – сильно удивился Середа.

– Да – по заднице палкой. Это за мелкие провинности. И без суда, – добавил пышноусый.

– Может быть – перегибы на местах? – спросил недоверчиво Березкин.

– Некоторая рассогласованность и у немцев есть, это верно. На кладбище несколько красноармейцев прятались, так моя соседка побежала и немцев привела. Те кладбище быстро прочесали, красноармейцев в плен, а винтовки поломали – сразу затворы выкинули, приклады оземь отбили, обломки в кучку сложили, бензином побрызгали и пожгли. А через пару дней другие немцы заставили все эти обломки тщательно собрать, а их офицер ходил и ругался, что оружие испорчено, очень был недоволен.

– В некоторых деревнях всех мужчин схребли – от семнадцати до пятидесяти лет, – и ухнали как военнопленных. А в друхих – не трохали. Полахаю, что кто-то приказ сверху выполнил «от и до», а кто-то и пренебрег, – заметил пышноусый с малоросским акцентом.

Дуэт у пришлых получался согласованный, прямо как по FM-радио выступали.

– Так что публика уже недовольна, а скоро совсем волком взвоют, – уверенно сказал лекарь.

– Вы же сами рассказали, что служащих немцам – много, – заметил лейтенант, пристально глядя на собеседников.

– А вот эти особенно бесят, – зло усмехнулся врач.

– Немцы к себе берут охотно тех, кто советской властью обижен. А среди таких в основном отпетая ухоловщина или пьяницы – а им полную власть дают, – добавил усач.

– Полную – это в каком смысле? – уточнил лейтенант.

– Три дня назад полицейский двух евреек утопил. У одной чулки ему приглянулись, а у другой – кофта. Привел на бережок, приказал раздеться. Шмотки в узелок, а бабенок в воду загнал. Плавать они не умели, так и утопли прямо у бережка. Позавчера другой полицейский хотел даром забрать лукошко с яйцами, что две бабы принесли к поезду немцам продать. Торговки возмутились, так он их прикладом избил – одну до смерти, а у другой рука сломана и челюсть. Это так, что первое на память пришло… Вообще-то такого густо. Вам тут трудновато себе представить. А люди теперь так живут. Обыденная жизнь.

– А эти торговки с яйцами – тоже еврейки? – уточнил Березкин.

– Нет, наши, хохлушки, – удивился вопросу пышноусый.

– Это для дурачков все, насчет борьбы с жидовством. Разве что евреям первым достается. Немцев бесит само наличие тут русского государства. Славяне не достойны иметь свое государство. Они если и смеют жить – то только рабами. В прямом смысле.

– Я не понимаю тогда – зачем баб бить? Рабов калечить – смысла нету, убыток сплошной. Раб – это ценность, так и у Джованьоли, и у Майн Рида, и у Твена написано, – сказал лейтенант.

Леха только подивился начитанности командира взвода. Все названные писаки были Лехе не знакомы вовсе.

– Все верно. Раб – материальная ценность. Только не всякий человек – раб. Раб – это состояние души. Как лакей, например. Потому тех, кто мешает процессу рабовладения, всегда показательно уничтожали. Так, чтобы запугать остальных. Чтобы масса рабов боялась не то что протестовать – даже подумать о протесте.

– «Мы – не рабы, рабы – не мы», – усмехнулся Семенов.

– Вот, товарищ красноармеец правильно сказал. Нас такому с букваря учат. Значит, делать из нас рабов сложно. Поэтому по отношению к нам будет лютый террор. Такой, которого нигде в Европе нет. И нам нечему удивляться. В Конго цивилизованные бельгийцы за двадцать лет колонизации уничтожили половину населения. Миллионов десять. Если работник работал на плантации плохо – в наказание его детям по очереди кисти рук отрезали. И эти отрезанные ручки перед хижиной лежали, чтоб работник помнил: не будет выполнять приказы белого господина – всем детям руки отрежут. А потом и ему. Испанские колонизаторы в Южной Америке больше десяти миллионов индейцев угробили. Англо-саксы в Северной Америке, Австралии да Индии – столько же. А у них магазинных винтовок не было, и пулеметов, и танков с самолетами. Так что перспективы у нас ясные и понятные. Только мы им не индусы и не негры. Они уже кровью умылись, а дальше им еще хуже будет, – уверенно сказал врач.

– Потому и нужна ваша помощь, – добавил пышноусый.

– То, что вы предлагаете, – не соответствует уставу. А мы должны действовать по уставу, – возразил лейтенант хмуро.

– Странная у вас точка зрения, – огорчился лекарь.

– Точка зрения простая – есть советские граждане, которые обязаны помогать временно отступающей РККА. Вы должны принять раненых, выдать расписку. А мы должны идти на соединение с основными силами действующей армии. Там наше место. С лесником договорились – сейчас выдадим две винтовки и сорок патронов к ним. Товарищ старшина, передайте сюда карабин с чехлом и патроны, – повернулся лейтенант к Лехе.

Потомок недовольно снял с плеча чехол, выгреб из кармана патроны.

Пышноусый достал карабин, повертел его в руках, сноровисто открыл затвор.

– Не пойдет этот, – решительно сказал и вернул карабинчик оторопевшему Лехе.

– Почему? – удивился и Березкин.

– Потому, что кончается на «у», товарищ лейтенант. Потому, что оставить себе охотничий карабинчик этот – снизить потенциальную боеспособность нашего отряда, и так невысокую. Ибо патроны кончатся – их точно не восполнишь, я такие первый раз вижу, а видал многое. У нас и так музей, а не вооружение. Истребительному батальону выдавали всякое старье, что на складах нашлось. «Манлихеры», «Энфилды», даже старинные «Веттерли-Витали» есть. И эти, как их… «Хра-Кропачека»[137]. Только вашего карабина не хватает для полноты коллекции архаического оружия. С патронами к ним, сами понимаете, трагическая картина.

– А я при чем? И вообще, что за торговлю мы тут разводим? – ощетинился лейтенант.

– Торг здесь неуместен! – иронически припечатал Середа. Хотя показалось Лехе, что не очень рад бравый артиллерист перспективе дальше переться по малознакомой местности.

Оба гостя и не почесались, совершенно спокойным тоном пышноусый заметил:

– Вы не топорщитесь, товарищ командир. Уставы и мы читывали, знаем. И не только уставы.

Пышноусый хитро ухмыльнулся и нараспев продекламировал:

«Каждый советский хражданин обязан с оружием в руках отстаивать свободу и независимость своей социалистической Родины. Советский закон, выражая интересы народа, обязывает всех храждан защищать свое отечество от внешнего нападения. Нарушение этого закона – тяхчайшее преступление перед Родиной. Воинская служба представляет почетную обязанность каждого хражданина, ибо Красная Армия и Военно-Морской Флот защищают единственное в мире социалистическое хосударство, хде власть принадлежит всему народу, хде навеки уничтожено ухнетение человека человеком»[138].

– Знакомые слова, а, товарищ командир? – вежливо спросил лекарь.

– Вы ведь присяхали? «Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни, для достижения полной победы над врахами», – помните, а? Вот – Родина, вот – вы. Защищайте, милости просимо. А вы нам ерунду какую-то пытаетесь втюхать да задать лататы. Это, знаете, некрасиво, да.

– Не ерунду, а вполне себе нарезной маузеровский карабин, – огрызнулся Березкин.

– Хладнокровный, решительный боец, пока у него есть патроны, недоступен для пехоты противника. А без патронов, соответственно, доступен. Потому нам нужно оружие под ходовой патрон. Под неходовой у нас самих несколько десятков есть. Потому с вас две советских винтовки, под них патроны имеются.

– Трофейное я отдать могу легко, а вот штатное советское… Оно, между прочим, числится за бойцами. И одну винтовку раненого товарища отдам, а остальные – фиг.

– Один больной да двое раненых – итого три с вас винтовки.

– А что тогда ваш лесник торговался за каждый патрон, словно старый еврей? – удивился лейтенант.

– Из принципа. С паршивой овцы, знаете, хоть шерсти клок.

– Мы, значит, паршивая овца?

– Ну не лошадь же. Втюхиваете нам своих ранбольных и – фьють, пташка! Пока по лесам блукаете – хлядь, и война кончится. Так, что ли?

– Не так! Но нам нужно идти на соединение с основными силами! Положено!

– Так мы ж разве против? Мы – только «за»! Вот они мы – давайте, идите на соединение. И скоренько будет у нас вполне боеспособное подразделение, с которым уже можно серьезные дела делать. Дальше мы с соседями соединимся, мы такие не одни в лесах. И будет у вас справочка, хде вы все это время находились и чем занимались, соответственно вопросиков к вам будет меньше. А орден вы и тут получите.

– Ишь вы как все вывернули… Патронами не поделитесь? Их же у вас много?

– Будете уходить – не поделимся. Незачем отрезанный ломоть в чужой торбе солить. А вот если останетесь – то будут вам патроны. Пока, правда, если уж совсем честно – у нас до черта пистолетных: к нахану и ТТ. Но к винтовкам тоже скоро будет с запасом. И харчи у нас есть, и табак. А вообще – тухой вы, лейтенант, прям как невеста нецелованная. Ломаетесь, как пряник тульский. Ну предположим, выйдете вы к нашим. Через месяц в лучшем случае. Немцы-то уже Днепр перешли. А может, и не выйдете. Речек тут много, мосты почти все под присмотром. По дорохам идти быстро не получится – и они под присмотром. Жратву тоже не просто получить. В итохе все равно в партизаны пойдете, как нарветесь на группу, хде командир постарше вас по чину будет. Цыкнет он на вас – и куда вы денетесь… Но там-то и так командир будет, а у нас тут обученных – нету. Чином-то хражданским мы с паном лекарем повыше вас будем, да для военного дела это незначительно.

– И какой же чин у пана лекаря? – поднял вопросительно бровь лейтенант.

– А профессор он.

– Ого! А что профессор в такой глуши делает?

– Наши держали вокзал, чтобы несколько составов успели уйти со станции. Половина ушла. В том числе состав с эвакуированными. Но недалеко – в паре десятков километров германские авиаторы железнодорожный мост повредили, – спокойно ответил врач, неожиданно оказавшийся аж профессором.

– Ясно. Нам с бойцами надо посоветоваться, – сказал лейтенант.

– Кто ж вам мешает? Несите пока больного к телеге, заодно и посоветуетесь. А мы тут пока покурим. Кофеек у вас есть еще? – повернулся профессор к Середе.

– Для дорогих гостей – найдется.





Боец Семенов




Достать пару смазанных вчера винтовок из тайника было минутным делом. На всякий случай патроны из казенника красноармеец выдернул и, когда дотащили Усова до телеги, передал леснику оружие разряженным. Тот внимательно проверил полученное, пересчитал скрупулезно патроны, хмуро кивнул и не спеша уехал по дорожке, увозя свою добычу и худенького Усова в придачу.

– Надо решить, что дальше делать будем, – сказал Березкин, проводив телегу взглядом.

Семенов переглянулся с бурятом.

– Так, товарищ лейтенант, как вы и сказали – идти на соединение с нашими войсками, – ответил пулеметчик.

– Понятно. Ваше мнение? – глянул на бурята.

– Он сказал, – кивнул бурят на своего сослуживца.

– Вы, ефрейтор?

– От добра добра не ищут. Оставаться надо, – уверенно заявил человек с непроизносимой фамилией.

– Ты что, сдурел? – удивился Семенов. Искренне удивился. Просто говоря – не ожидал такого. И немножко растерялся даже.

– Поясните, – попросил своего пожилого товарища молоденький лейтенант.

– А что пояснять? Было нас десять человек неделю тому назад. А осталось четверо, двое неходячих – при том, что серьезных потерь мы за это время противнику не нанесли. Двести километров по территории противника еще идти… Да и прав этот хитрован усатый – если повезет и нарвемся мы дальше на таких же, только там окажется какой майор или полковник да прикажет нам присоединиться – что делать будем? Точно так же и останемся. Боеприпасов – черт ма, провианта – черт ма, теплой одежды – опять же черт ма.

– Половченя с начала с самого – лежачий, – поправил лейтенант, внимательно слушая.

– Ты прямо как штатский какой рассуждаешь, – заметил ефрейтору Семенов.

– Сынка, я солдатом был, когда ты еще и не родился, – хмуро заметил Брендерберя, или как его там…

– Да я вижу, что ты старый, – поддел ответно пулеметчик.

– И старый тоже. И партизаном был, так что знаю, что говорю. Башка немецкая далеко уползла. А хвост – вот он, тутай. Хватай да тяни. Или башмаком наступай. Опять же – почему они нас уговаривают? А мы и впрямь им можем сильно помочь. Опыта у нас хватает, чтоб делиться. Даже у тебя, молокососа, – ласково уел Семенова ефрейтор.

– Ладно, потом поговорите, – обрезал лейтенант раньше, чем Семенов успел отреагировать. – Вы, старшина, что скажете?

– Считаю, что оставаться надо, – поразил пулеметчика в самое сердце спокойный ответ Лехи. Вот уж совсем не ожидал. Совершенно.

– Обоснования?

– То, что сказал ефрейтор. Вот мы шли себе и шли. Нарвались, извините, на вас. И теперь делаем то, что вы говорите. Нарвемся на старшего чином – опять та же песня будет. Ну и чего бегать зря? Мне понравилось засады делать, так чем на бегу – уж лучше тут. Кроме того, если удастся сколотить достаточно большое э-э-э… партизанское соединение, то вполне можно и о связи вопрос решить. Даже и авиатранспорты получать.

– Аэродром в лесу сделать? – съехидничал Семенов.

– Легко, – спокойно сказал Леха.

Так уверенно, что Семенов опять растерялся – видел он аэродромы, хлопотное это дело. Но откуда потомку это знать – он же летчик только по петличкам! Но ведь уверенно говорит!

– Мнения разделились, – хмыкнул лейтенант. Махнул рукой, все поняли правильно и двинулись обратно.

– Слушай, а ты что говорил, что ты – солдат? Это же не по-нашенски, мы же – красноармейцы, – спросил пулеметчик у ефрейтора.

– Я, хлопец, родился в Австро-Венгрии. И променял убогое батрачество на солдатчину вполне добровольно. Тогда наших набирали в украинский легион сечевых стрельцов, за австрияков воевать[139]. Потом – русский плен. Оттуда удрал – был в Галицкой армии, с поляками махались. Пока в тифу валялся – браты сляпсили у меня и сапожки, и всю амуницию: вышел в обносках, словно неборак последний. Тут как раз попал к атаманше Марусе, от нее подался к Махно, немцев били, «петлюру», деникинцев. А потом красные появились, к ним пошел, так что воевать мне нравится, мое это.

– Эк тебя помотало! Не опасаешься такое открыто рассказывать? – поосторожничал Семенов, взглянув на собеседника.

– Где надо и кто надо – знают, – усмехнулся Бендеберя.

– И?..

– И – вот он, я. Еще вопросы есть?

– Вопросов-то много… – честно ответил Семенов.

– Хорошие вояки всем нужны. А в начальство высокое я никогда не лез, мне и так добре. Я теперь не чоловик, а боевая единица. Основа любого войска – кто ж меня тронет?

Сильно удивленный тем, что идет рядом вроде как с австрияком, или поляком или черт его знает еще кем, бывшим в таких армиях, о которых пулеметчик и слыхом не слыхивал, Семенов замолк. Отводил от лица ветки, старался смотреть по сторонам, думал, что делать дальше. Выходка потомка из головы не шла, никак не мог ее понять, и выполнение приказа умершего взводного таким образом откладывалось на неизвестно какое время. Это не нравилось бойцу, он любил, когда все шло по порядку и вовремя, а тут все вперекосяк идет.

Потомок как ни в чем не бывало шел рядом с лейтенантом, они о чем-то негромко беседовали. Пулеметчик подошел поближе, дивясь такой горожанской беспечности, – идут молокососы, болтают, словно на прогулке в ЦПКО, а не в чужом лесу. Замечание старшему по званию, однако, делать не стал, не по чину, поневоле прислушался, о чем речь.

– …БТ немцы уже спалили, а на тридцатьчетверку они своих штурмовиков бросили – саперов. Лютые сволочи, выдрессированные. Боевое охранение фланговое то ли минами накрыло, то ли они гранатами закидали, но появились в деревне они незаметно, да и практически под прикрытием артобстрела – и сразу к танку, – негромко, но внятно толковал лейтенант, а Леха внимательно слушал. – Половченя их заметил, когда они к танку с бревном бежали…

– Бревно-то им зачем? – удивился потомок.

– А это у немцев способ такой противотанковый. Впихивают бревно между катком и гусеницей, танк едет и это бревно либо каток ему выламывает, либо – чаще – гусеницу рвет. Танк без гусеницы…

– …становится неподвижным. Хитро. И лихо, для этого надо иметь стальные яйца, – искренне, но непонятно восхитился дутый старшина ВВС.

– Мы тоже удивились. Дальше – больше. Танкисты успели коробочкой крутануть на месте: те, что бревно волокли – кто отскочил, кто под гусеницу попал, но все равно уже врукопашную с танком сошлись. Пара фрицев ухитрилась на танк запрыгнуть и брезентом закинуть башню и триплексы у водителя. Брезент они у самих же танкистов взяли – сзади за башней лежал. А танк ослеп, там и так-то не видно ни черта – меня пригласили внутри посидеть, пока до минометов тихо было, убедился своими глазами. Половченя с командиром танка – лейтенантище такой был рыжий и конопатый, как воробьиное яйцо, – пытались из своих наганов в щели стрелять, но немцев не зацепили. Тогда пушку назад отвернули и пошли по сараям и хатам кататься, брезент с саперами и снесло обломками. Только в разные стороны как воробьи порскнули. Значит, опасность осталась. А поди найди этих саперов – прячутся же. Пока искали, кого бы задавить в плане ответной мести, другой штурмовик им канистру с бензином на корму закинул. И поджег.

– А, этот способ я знаю, довелось читать. Они еще к канистре гранату привязывают, – кивнул головой потомок.

– Точно. Полыхнуло столбом. С одной стороны, повезло – мотор от огня сбитым брезентом и всяким мусором был прикрыт. С другой стороны – мотор и так тянет плохо (брезент на воздухоприемниках лежал), а тут совсем почти скис. Загореться вся машина должна вот-вот. Половченя это сообразил – и из башни прямо на огонь и выпрыгнул.

– Так он тогда обгореть должен был – они же все в промасленных комбезах, – удивился Леха.

– А надо учесть, что на войне все бывает не как в книжках, – с чувством превосходства заявил лейтенант Березкин, при первом же взгляде на которого любой с глазами понял бы ясно, что это – книжный ребенок.

– То есть? В смысле, что в жизни все не так, как на самом деле? – с умным видом сказанул явную околесину Леха.

– Они ведь, танки эти, сначала не хотели с нами оставаться, думали вперед проехать. Вот эта тридцатьчетверка с мостом вместе в реку и завалилась. Не рассчитан был мостик на такую железяку. Мы им, конечно, помогли, но, пока вытягивали танк, – его экипаж и промок до нитки, и в грязище перемазался по уши. Вылезли, как глиняные големы. А помыться немцы не дали, так что когда Половченя выпрыгнул, то загореться он не мог. Разве что если б в огне подольше побыл, то получилась бы терракотовая статуя танкиста.

– Это как? – удивился Семенов.

– А как утка, запеченная в глине, – отозвался ефрейтор.

Березкин продолжил, дернув плечом:

– Но он быстро сообразил – с краю брезент не горел, он схватил за край – и с танка долой. Пока в сторону тащил – на него четверо саперов навалились. Начался громкий мордобой с рукоприкладством, поножовщиной, пальбой, на вопли остальные танкисты повыпрыгивали… Ну а когда мы подоспели – трех саперов танкисты зарезали и пристрелили в рукопашке, а четвертого скрутили-спеленали – у него такой шеврон на рукаве был, уголком; решили, что старший. А ловкий Половченя ухитрился от трех выстрелов, почти в упор, увернуться, а вот четвертой пулей его достали, да еще и так неприятно. Потом танкисты все же укатили, забрав с собой уцелевших с БТ сгоревшего, а я лейтехе рыжему обещал, что за раненым приглядим. Немцы к нам потом не лезли, но обошли и справа и слева, пришлось отходить. Так что танкист наш – боец что надо, и в оружии разбирается, и в боеприпасах. Пока пулеметы в группе были – и диски и ленты набивал, словно машина фабричная. Говорил, что и в моторах понимает, так что если у местных и впрямь какая техника завалялась по лесам, то лечить его должны от души, он того стоит.

– Поставит на ход?

– Вполне. А еще он умеет бензиновые зажигалки делать, только кремешки нужны и инструменты слесарные. Золотые руки, одним словом, – с гордостью, словно раненый танкист был его близким родственником, заявил лейтенант.

Семенов порадовался за невзрачного танкиста, подивился наглости и нахрапистости немецких саперов, намотал на ус не слышанные раньше способы драки с танками, но мысль о том, что дальше делать с потомком, из головы так и не ушла. То есть с практической точки зрения – боец и сам понимал, что лучше остаться. Но вот невыполненный приказ – хоть и отмененный формально старшим по званию в полном соответствии с уставом – тяготил душу. И здесь тоже сомнения грызли. Видал уже Семенов не раз, как эти городские, уверенные в том, что все знают лучше всех, а уж тем более – лучше темных крестьян, брались давать рекомендации и руководить, и как потом все летело кувырком от такой нахрапистой глупости.

С другой стороны, потомок все-таки что-то, но знал, про те же танки, например. Тут же вспомнилось испуганное лицо покойного Петрова, которому Леха спросту рассказал нечто про высшее руководство страны, отчего неглупый и смелый слесарь всерьез перепугался. И за меньшее наказывали свирепо, однако сам Петров не боялся и политические анекдоты рассказывать товарищам, и если уж так ужаснулся, то неспроста.

Середа и Половченя, конечно, высказались за то, чтобы прибиться к группе этих новорожденных партизан, это бойца уже никак не удивило. И лейтенантик ожидаемо принял решение – дал согласие присоединиться. Оба соблазнителя приняли новость с явным удовольствием.

Тут же были развернуты перед окруженцами «розовые дали и голубые горизонты» – как не без ехидства отметил артиллерист. Буквально завтра же пообещали прислать проводников и помочь с переездом в лагерь, где поудобнее будет. Лейтенант спросил про патроны к ТТ, и его порадовали тем, что именно таких полно. Ефрейтор ненадолго отлучился и принес своему командиру чуть было не похороненный в тайнике автомат.

Это оружие вызвало много вопросов у незнакомцев, и авторитет лейтенанта в глазах местных явно поднялся. Семенов вынужден был признать, что обращался Березкин со своим оружием ловко и даже щеголевато, очень умело и наглядно показав устройство и самой машинки, и странноватых здоровенных банок-дисков. Чувствовалось, что наличие такого новехонького автомата в отряде сильно повышает уважение.

Сам же лейтенант, судя по его поведению, был готов продать душу за ящик патронов к своей любимой пулялке, как бы неправильно это ни звучало в свете единственно верного учения и безбожия последнего времени.

– А откуда у вас пистолетные патроны?

– Со склада милицейского. Успели вывезти в последний момент: немцы на мотоциклетках уже по хороду шныряли, а наш человек на тележке из-под самого носа у них увел. Как чувствовал, что приходятся, – довольно улыбаясь, сказал пышноусый.

– И к моему нагану есть, значит? – спросил Половченя.

– До конца войны хватит!

– Хорошо бы. А с собой у вас, случаем, нету?

– Найдется, если пошукать, – и выкопал из кармана десяток нагановских патронов, глядя на которые, Семенов всегда удивлялся: гильза длинная, а пуля засунута далеко вовнутрь, даже рыльце не торчит.

Боец про себя отметил, что не внес револьвер в список, потом испугался, что много всякого другого не записал, а тут ведь придется передавать имущество – в отряде свой старшина должен быть! А всякого разного по мелочам набиралось на тетрадку, сиди – пиши…

Примус, который раскочегарил артиллерист, вызвал странное отношение у гостей – профессор порадовался его наличию, потому как на костре инструменты дезинфицировать неудобно, а вот пышноусый забурчал недовольно, не понравился ему расход бензина. Впрочем, много бензина жечь не пришлось – в мешке, который привезли с собой гости, была уже вареная картошка, а еще хлеб, лук и огурцы. Выпили чуть-чуть перед обедом – за знакомство – и с удовольствием пообедали «человеческой едой» – как заметил бурят, насмешив всех.

– Надо бы нам к битой машине наведаться, – заметил ефрейтор.

– Это еще зачем? – удивился Середа.

– Много всякого хорошего оставили. Нам не нужно было, а вот в большом отряде – очень даже пригодиться может.

– Ну бензин там оставался еще. Только залить некуда, одна канистра была, – согласился Середа.

– И камеры с насосом. К слову, тащ летнант, а зачем вы их приказали снять? – напомнил Леха, прожевав вкусную картофелину.

– Предполагая переправляться через водные преграды, – ответил Березкин.

– Лучше уж тогда колеса в сборе. Телега на резиновом ходу и по болоту отлично идет, да и ехать удобнее, не так трясет, раненых удобнее транспортировать, – сказал лекарь.

– Одно колесо драное сильно было, – напомнил Леха.

– Все равно сходить стоит. Из покрышек отличные подметки получаются – как фабричные, – удивил бойца многоопытный ефрейтор.

– Ишь ты, как оно, – удивился и Леха.

– А ты думал! Попробуй-ка зимой без обувки побегать! – фыркнул с победоносным видом ефрейтор.

– Далеко эта машина стоит? – словно невзначай спросил пышноусый.

– Нет, не очень, – беспечно отозвался лейтенант.

– А покойнички там рядом не остались?

– Остались, – уже не так весело ответил Березкин.

– Сколько?

– Двое, – настороженно и медленно сказал лейтенантик.

– Паршиво. Самое малое – тридцать человек. А если офицеры – то и сто.

– Вы о чем? – уже хмуро, чувствуя что-то неладное, прищурился Березкин.

– Об институте заложников. Старое изобретение. Вы-то молодые, вас такому не учили. А немцы сразу предупредили – за убийство имперского хражданина будут ликвидироваться ответно пятнадцать местных аборихенов. За офицера – пятьдесят. И свои ухрозы они старательно выполняют, – не менее хмуро ответил пышноусый.

– То есть как это? – удивился Леха.

– Да очень просто. Убил кто-то немца – тут же расстреливают полтора десятка человек местных. В городке они из тюрьмы берут тех, кого сами уже арестовали. А в сельской местности – кто под руку подвернется, – как о самообычном деле, сказал профессор.

– Не понимаю, – помотал головой «старшина ВВС».

– Что не понимаете?

– Как так можно – они же не виноваты! Ведь суд не доказал их участие в убийстве, они же, скорее всего, вообще невиновны, раз сидели в момент убийства в тюрьме, у них же вообще алиби… – понес какую-то непонятную ерунду потомок.

Семенов поежился, это для него было все равно что разговор об астрономии: вроде как и серьезно, но в настоящее время и в этом месте – совсем не в лад.

– Молодой человек! Немцам не характерна наша социалистическая законность! – выспренно начал профессор, но пышноусый его перебил:

– Хлопец, нимцы еще в прусско-французскую войну заложников, как собак, стреляли. А суды у них и тут есть – как ихий зольдат решил тебя пристрелить – так тоби и суд. И кохда они в Империалистическую прийшлы – то же почти и было.

– Точно. Видали мы их расписки: «Выдать русской свинье за свинью один грош», – кивнул головой ефрейтор.

– Ничего не меняется. Все раньше уже было. И заложников без суда стреляли. И раненых добивали, и пленных, которые идти не могли, – грустно заметил доктор.

– Это когда такое было?

– Да хоть и в наполеоновскую войну. Даже в классике описано. Платон Каратаев[140] – доводилось про такого читать? Великий Пирогов вынужден был заняться артиллерийской наукой, чтобы доказать англичанам и французам, что их постоянные обстрелы Севастопольского госпиталя никак не могут быть объяснены случайностью. И несмотря на то, что доказал совершенно научно, – обстреливать не прекратили! Даже отделение для умирающих и гангренозных в доме купца Гущина! Война – квинтэссенция человеческой жестокости, подлости и низости. И мы в тылу врага это видим куда как наглядно.

Лейтенантик переглянулся с Середой, грустно вздохнул.

– Поэтому, как рекомендовал один известный партизан прошлого, командир партизанского отряда – лучше трупы врага прятать и его трофейным имуществом не манифестировать, чтобы не навлекать на себя лютости его мстительной, – подвел итог лекарь.

– Это вы о ком? – поднял удивленно бровки Березкин.

– Гусар Денис Давыдов. Он, к сожалению, был из дворян, но придерживался прогрессивных взглядов и был близок к декабристам, – внушительно ответил профессор.

– Не очень-то хорошо нам дворянское офицерье слушать, – поморщился пышноусый. Но Семенову показалось, что морду тот корчит не очень убедительно, словно как по обязанности.

– Если нам это в пользу, почему бы и нет? – пожал плечами профессор.

– А что еще он советовал? – спросил Середа.

– Действовать по пословице «убил и ушел», – отозвался лекарь.

– Толково, – неожиданно подал голос и ефрейтор.

– С чего решил? – спросил долго молчавший Семенов.

– Сам партизанил. Все верно: сделал дело – уноси ноги. Будешь на одном месте долго сидеть – найдут и обложат. Еще вот что сказать надо. Бабы нужны в отряде. Пожилые, тертые жизнью бабы. Чтобы знать, где патрули и дозоры, чтоб харчи сюда таскать и чтобы деньги и вещи отсюда сбывать. Дети для связных целей ненадежны и быстро погибают. Да и ответственность за детей не та. А баба – она уже взрослая. Чтобы могла перед вражьим постом на колени упасть, за ноги цепляясь, за вражиной ползать, сынком его называть: «Сынок, ну пропусти, у меня в этой деревне внучки в бурте[141] сидят, второй день не кормленные, они же умрут, сиротки малые. Мамку-папку их еще летом убило, бабка старая на той неделе замерзла, одни они остались!» Чтобы молитвы помнила да про ответственность не забывала. И если ее сапогами пинать будут или прикладами – чтоб не пугалась, не терялась, а рыдала и вопила, а глазами все примечала. И чтоб не болтала зря. Болтовня глупая – для партизан самое злое.

– Смотрю и диву даюсь, – удивленно заметил лейтенант.

– А что такого? – пожал плечами пышноусый.

– Да так… Товарищ профессор вон знает, что царские офицеры писали, мой ефрейтор – партизан со стажем. Интересно, что еще откроется.

– В царской ссылке мы много читали, – скромно ответил лекарь.

– А у меня работа такая – воевать, – отозвался ефрейтор.

Семенов фыркнул носом.

– Что хрючишь, друже? – вскинул на него глаза пышноусый.

– Работа – это хлеб растить, дома строить. Воевать – это не работа, – уверенно отозвался боец.

– Ты такое имя слыхал – Александр Македонский? – усмехнулся Бендеберя.

– Ну конечно, смотрел «Чапаева», – настороженно отозвался Семенов.

– Чем он знаменит, знаешь?

– Полководец, вроде.

– Вот. А теперь назови такого же известного пахаря, хлебороба. А? Молчишь? То-то и оно-то! История только воев помнит. А хлеборобы – это так, для этого, как его…

– …пейзажа. Пейзане для пейзажа, – хмыкнув, произнес лекарь незнакомые слова.





Менеджер Леха




Разговор пошел о каких-то высоких материях, и Леха слушал его вполуха. Больно уж хорошо было жевать еще теплую вареную картошку, то и дело посыпая ее солью из немецкого пайка и заедая свежим, обалденно пахнувшим хлебом. Вкусно все-таки, когда можно поесть спокойно.

– Ничего твои вояки не смогут, если нет хлеборобов! – кипятился Семенов. Даже странно: всегда такой спокойный, а тут вон как оратор на трибуне.

– А хлеборобы без воев – и тем более, – ехидно возразил бравый ефрейтор.

– Это почему?

– А полонят и вырежут, – с достоинством заявил Бендеберя.

– Спор ваш – на манер того, что было первым: курица или яйцо, – заметил внимательно слушавший их перепалку профессор.

– А все-таки, вы что скажете, как человек образованный? – спросил Середа, как раз выбиравший себе дольку огурца.

– Те, кто слишком добр и миролюбив, будут порабощены или истреблены. Вот почему Ильич утверждал: «Только та революция чего-нибудь стоит, которая умеет защищаться». И примеров тому – масса. Так что и воины без хлеборобов – никак, и хлеборобы без воинов – тоже, – спокойно и уверенно заявил лекарь.

– Одно и то жа, – неожиданно заявил молчавший до того бурят. Он был в самом добродушном настроении, потому как гости притащили с собой и табак, неожиданно оказавшийся очень добротным, и аромат от него был замечательным. Красноармеец блаженно пускал клубы дыма и сейчас был не прочь и поболтать в приятной компании.

– В смысле? – переспросил его Середа.

Леха проглотил картофелину и потянулся за следующей. До чего пожрать приятно!

– Семенов – баец. И замлю пахает. Надо – ваюит. Не надо – не ваюит, работат. И мы тож так. Как нада – байцы. Нада – не байцы, работат.

– И хрен нас просто так возьмешь, – кивнул Середа весело.

– Ну так везде, наверное, – пожал плечами польщенный Семенов.

– Представьте – нет. Были племена, которые крайне миролюбивы, они даже драться не умели, – заметил профессор.

– Были?

– Были. Когда они встречались с «просвещенными европейцами» – как правило, вымирали полностью. Как австралийские тасманийцы, которых англичане перебили полностью, или как индейцы на Багамских островах, которых Колумб и его компаньоны выморили поголовно.

– Серьезно? – удивились одинаково Середа и Березкин.

– Совершенно серьезно. Колумб в своем дневнике так и писал: «Эти люди ни в чем не испытывали нужды. Они заботились о своих растениях, были искусными рыбаками, каноистами и пловцами. Они строили привлекательные жилища и держали их в чистоте. Эстетически они выражали себя в дереве. У них было свободное время, чтобы заниматься игрой в мяч, танцами и музыкой. Они жили в мире и дружбе. 50 солдат достаточно для того, чтобы покорить их всех и заставить делать все, что мы хотим. Местные жители разрешают нам ходить, где мы хотим, и отдают нам, все, что мы у них просим». То есть как и говорил наш товарищ ефрейтор – воинов там не было.

– М-да. Если правда, конечно.

– Правда, правда. Мы судим о друхих по соби, а надо судить по делам их, – вмешался пышноусый.

– «Эти люди ходят, в чем их мать родила, но добродушны… их можно сделать свободными и обратить в нашу Святую Веру. Из них получатся хорошие и искусные слуги» – так писал известный первооткрыватель Америки в своем дневнике. А потом издал указ, которым заставил всех индейцев старше четырнадцати лет раз в три месяца платить испанцам налог самородным золотом или двадцатью пятью фунтами хлопка, в районах, где золота не было. Уплатившим этот «налог» вешалась на шею этакая бирка, жетон с датой последней выплаты. Это давало право жить еще три месяца. Если срок жетона была просрочен, то индейцам отрубали кисти обеих рук, вешали отрубленное им на шею вместо бирки, и отправляли умирать. Чтобы выполнить этот указ, индейцам приходилось работать только на испанцев; охотиться или рыбачить, добывая еду для себя, было уже некогда. Начались голод, болезни – привезенная испанцами же «испанка» и прочие – в итоге все население вымерло. Да, чуть не забыл – Колумб еще принялся продавать их в рабство, но индейцы плохо переносили морские путешествия. Когда острова обезлюдели, пришлось рабов-негров завозить из Африки, – спокойно и уверенно закончил свою просветительскую лекцию доктор.

– Однако память у вас! – восхитился Семенов.

– Это пустяки. Вот вызубрить человеческую анатомию да плюс к обычной еще и топографическую – вот где память нужна. А еще надо знать физиологию, фармакологию и еще три десятка важных предметов. Так что запомнить куски из Колумбова дневника – несложно. Другое дело, что сейчас приходится видеть свой народ в качестве этих самых индейцев. К которым пришли те самые европейцы-колонизаторы. Культуртрегеры! Вот это сложно. Колонизаторы ведь там, в Америке, собак своих кормили детьми аборигенов.

– Вы точно знаете? – как-то перекосился Середа.

– Ну чтобы добро не пропадало: мясо как мясо, для собак годится, это же не европейцы, то есть не люди вообще. Я тоже про это читал, не знал только, что Христофор Колумб к этому руку приложил сам, – вступился задумчиво лейтенантик.

– Хорошенькие у нас перспективки, – печально сказал Половченя, который как раз закончил есть и теперь протирал свой наган перед тем, как набить его барабан патронами.

– Мы им не дикие индейцы. Погодите, будут они еще рассказывать, как им у нас в очередной раз морду разбили, и по своей привычке списывать все на мифических генерала Мороза и адмирала Распутицу, по примеру Наполеона и прочих тут получивших по шее и под зад завоевателей, – уверенно и сурово ответил профессор.

– Наполеон-то здесь при чем? – удивился Леха, отваливаясь блаженно от стола. В кои-то веки сытый! Это было очень приятно, и даже пустопорожний разговор не мешал.

– Вы меня удивляете! – поднял брови доктор.

– А что такого я сказал? То было черт знает как давно, при царе Горохе. Сейчас-то все совершенно иначе! – убежденно заявил Леха.

– История, пан профессор, учит, что она ничему не учит! И особенно – молодых! Я сколько раз об этом толковал, а? – ехиднейшим тоном спросил лекаря его спутник. Видно было, что продолжается давно начатый разговор.

– Родимые пятна проклятого царизма, недостаток образования – всеобщее-то в тридцать четвертом году ввели. А на селе и учителей нехватка большая, – огрызнулся лекарь.

– Если бы, если бы, дорохой пан лекар! Это человеческое свойство и лень думать!

Доктор недовольно поморщился, пошевелил густыми бровями. На него все смотрели: иронично – хрустящий огурчиком пышноусый, внимательно – Середа и Половченя, задумчиво – лейтенантик, и с усмешкой – ефрейтор.

– Видите ли, молодой человек, – явно подбирая слова, начал профессор, – в мире все уже бывало не раз. Ну вот разве что социалистического государства не было, а все остальное уже было, все повторяется. И нашествие войск Гитлера – тоже не казуистический инцидент, а вполне эксквизитное[142] явление.

– Гм, – кашлянул пышноусый.

– Эта мудра сказана, – поддержал его и Половченя.

Доктор дернул головой. Продолжил:

– Извините, я увлекся. Так вот: нашествие Наполеона и нашествие Гитлера – суть одно и то же. Это общеевропейский визит под руководством общепризнанного европейского лидера, с объединенной армией. Общих черт больше, чем кажется. И главное в том, что задачи одинаковы – под маскировкой всякой пропагандистской ерунды, вроде рассказов о принесенной захватчиками свободе, дорваться до наших богатств и покорить наконец-то мешающую Европе уже несколько сотен лет нашу страну. Обычная захватническая война. Вот ради этого нашего богатства и собралась громадная шайка – и тогда, и сейчас. Чтобы уж точно одолеть нас. А потом вволю пограбить и повеселиться.

– Не совпадает, – возразил Половченя.

– Что именно?

– С Наполеоном пришли двунадесять языцев, как меня в школе учили, а у Гитлера – одни немцы, – заметил танкист.

– Ты это о чем? – удивился Леха, который совсем потерял нить разговора. И то, что другие понимают, о чем речь – даже бурят, – начало злить. Ну не умнее же они в самом-то деле!

– В армии Бонапартия были армии двенадцати стран. Не только французы, а поляки, австрияки, немцы разные, даже швейцарцы, итальянцы, испанцы и португальцы.

– Так сейчас то же самое, – хмыкнул Середа.

– В смысле? – повернулся к нему немного обалдевший от всего этого разговора потомок.

– Тот, кого ты пристрелил, – явный чех, судя по документам. И одеты оба, что были в машине, в чешскую форму. Гитлер – сам австрияк, и Австрия в рейх входит. Да и прав доктор – даже по консервам видно, что Гитлера к нам вся Европа снаряжала, ты ж это ел-пил. Политрук говорил, что Италия, Румыния, Венгрия, Словакия, Финляндия – тоже вместе с Гитлером на нас напали. Так что не удивлюсь, если и французы со всякими там голландцами нам встретятся.

– Совершенно верно, молодой человек! Вы уловили суть! И имеющиеся параллели позволяют спрогнозировать с большой долей вероятности, что и кончится этот визит – если, конечно, мы достойны своих родичей, встречавших еще тех, давних гостей точно так же, – полным разгромом напавших и взятием их столицы. И я уверен, что и Гитлера ждет незавидная участь Наполеона! Потому мы обязаны устроить гитлеровцам в тылу такой заворот кишок с пенетрацией[143], такую гангрену[144] с сепсисом[145],чтобы ему в Берлине дурно стало!

– Это мы с удовольствием, – хитро прищурился Середа.

– Все равно в армию действующую лучше было бы вернуться, – буркнул помрачневший Семенов.

Глянул хмуро на потомка. Леха поспешно потянул в рот следующую картофелину, чувствуя на себе тяжелый взгляд дояра.

– Знаешь, была такая хохма… – начал улыбающийся Середа.

– Не знаю, – отвернулся Семенов.

– А я все-таки расскажу. Идет путешественник по горам Кавказа. Орлы вровень летают, облака внизу, в общем – Кавказ. А тропа вдруг – оп! – и разошлась на три дорожки.

– Влево, вправо и посередке? – уточнил Березкин.

– Точно так, тащ летнант. А на перекрестке сидит по-турецки этакое усатое дитя гор в бурке и папахе и о камень здоровенный кинжал точит. Путешественник поздоровался и пошел по той тропке, что влево. А горец ему вслед и говорит: «Э, друг, не хады туда, плахиэ там луди, раздэнут!» Путешественник пожал плечами, вернулся и пошел по средней. А горец опять: «Брат, не нада туда хадить, там еще хужэ луди, точно раздэнут!» Путешественник уже напугался, пошел по правой дорожке. А горец совсем разволновался, кричит вдогон: «Мамой клянус, не хады туда, савсэм там зивэри жывут, не луди вапче, раздэнут тэбя!» Путешественник ему: «Так куда же мне идти?» А горец в ответ радостно: «Вах, дарагой! Зачэм хадыть? Раздевайся зидэс!»

Все кроме Лехи и Семенова заржали. А Семенов обиделся вроде и въедливо спросил:

– Вот это ты к чему рассказал?

– К тому, что куда бы мы ни пошли – а надо воевать. И опять же, заметь – и немцев можно бить, никуда не ходя, – сами придут. И так даже проще. А то мы последнее время как дети малые: нас толкнули – мы упали, нас подняли – мы пошли. Не дело так. Мы мужчины или где?

– А мы девки хоть куда, а мы парни хоть во что, – подначил его со своей подстилки Половченя.

Середа в ответ лукаво подмигнул.





Боец Семенов




– Ось я ж казав – ноги. Тут воны, – довольным голосом сказал хмурый подросток, остановившийся в мелких кустах, окаймлявших полянку.

Действительно – ноги. Две человеческие ноги, отрубленные по самую задницу, лежащие странно и нелепо выглядевшие. С изрядным запашком уже: видать, лежат с того времени, когда тут еще были бои. Чьи – непонятно, потому что ни тряпок на них, ни ботинок не было и в помине, просто две голые мужские ноги.

– А коробка поруч валялася. Тильки вона була дирява… Знайшов! – радостно заявил паренек. Он все утро держался по-мужски солидно и сурово, но тут детская радость все-таки им не удержалась и выскочила наружу. Улыбаясь, он с усилием поднял с земли за широкий брезентовый ремень плоский серый ящик, действительно пробитый в десятке мест осколками – дырки были особенно хорошо заметны, потому что вокруг них отлетела краска и они сияли алюминиевой каемкой.

– Тащи эту коробку на полянку, – сказал Семенов.

Малой кивнул и вылез из кустов, не без натуги волоча за собой ящик.

На полянке боец без труда отщелкнул хитро утопленную в специальном углублении ящика защелку и откинул крышку с такой же заглубленной ручкой. Внутри блеснули черно-латунным масляным блеском туго уложенные пулеметные ленты – вороненые звенья с лапками, прочно удерживающими знакомые маузеровские патроны за проточки в гильзах. Каждое звено цеплялось за соседние блестящими стальными пружинками. Видал уже Семенов такие ленты по полста патронов. На первый взгляд таких лент тут, в ящике, было штук пять-шесть, так что к немецкому карабину теперь боезапаса было почти нормально. Но это к нему единственному, остальной арсенал партизанского отряда был куда более пестрым и несуразным. К допотопным итальянским винтовкам-«виталькам»[146] было аж по девять патронов к каждой. Грустно и печально. Получалось пока, что для нормального боя только два ствола и годны – к нескрываемой радости лейтенанта Березкина, для его тарахтелки действительно патронов оказалось аж несколько тысяч. Стреляй не хочу.

Пацан так и потащил тяжеловатый для него ящичек, не доверил добычу Семенову. Тот спорить не стал, самому тоже не легко было. Пулемет свой боец так и таскал все время. И на эту вылазку тоже с пулеметом отправился, хотя, по всему, не должно бы тут быть стрельбы с дракой. Пара местных мальчишек уверяла начальство отряда, что знает, где есть немецкая пушка. Идти далековато, но партизаны очень хотели, чтобы у них имелась настоящая пушка, потому и отряжена маленькая экспедиция из двух парнишек, Середы – как знатока артиллерии, бурята – как знатока упряжи и лошадей, Семенова – как средства огневой поддержки и Лехи в придачу к сивой кобылешке. Сегодня в отряде лейтенант собирался с утра опять устроить строевую подготовку, которой уже не первый раз мучил партизан. Как уже прошедшие такую подготовку, четверо бойцов направлены на более полезное дело, тем более что остальные взрослые мужики и парни посерьезнее делали то, в чем преуспевали лучше пришлых окруженцев. Командование отряда поспешно налаживало контакты с местным населением, раздобывая провизию, благо осень уже шла вовсю, а там и зима не за горами.

Семенов был полностью согласен с таким подходом, твердо помня безусловно верные слова красноармейца Драгунского: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда». К тому же во время выхода появлялась возможность поговорить с потомком с глазу на глаз, что в отряде, где насчитывается аж семьдесят четыре человека, никак не получалось, все время чьи-либо уши рядом.

Мальчишки хорошо знали местность: бойцы прошли, вообще никого не встретив, и попали сразу туда, куда и собирались, что сразу поняли по знакомому мерзкому запашку. Да и стая ворон и сорок, порхнувших в воздух черно-белым «взрывом», могла означать только одно.

Так и оказалось, когда увидели вздутые горой туши дохлых лошадей, торчащие из травы этакими валунами. Неугомонный Середа прошелся кругом и с помощью следопыта Семенова высказал точный вердикт:

– Немцев тяжелыми минометами накрыли. Судя по железякам и коням – артиллерия на конной тяге была. Ладно, где пушка-то?

– Тут дві гармати було, одна побита в клапті, а інша ціла, ми її в річку скатили[147].

– Вдвоем? – удивился Леха.

– А вона була легка і на гумовому ходу. Маленька[148], – пожал плечами пацаненок.

– Папе сделали ботинки на резиновом ходу… – задумчиво протянул Середа.

Подошли к невзрачной речке, протекавшей тут же. Мальчишки показали место, где на дне ждала своего часа пушка.

В холоднющую воду полезли Семенов и Жанаев. Как ни возились – кроме гнилых сучьев и веток, не нашли ничего. Хорошо еще речка оказалась неглубокой. Мальцы одновременно почесали в затылках и указали другое место. Не заладилось и тут. Зазябший Жанаев попытался отогреться куревом, но это не сработало. Пришлось развести костерок и попрыгать вокруг него. Пацаны между тем с озадаченным видом нервно ходили по берегу речушки и спорили между собой.

Видно было, что либо они перепутали свои тайные ориентиры, либо сами немцы ухитрились пушку найти – людских трупов на полянке не было ни одного, только лошадиные, причем без упряжи, не было оружия и даже касок – попалась только одна, перебитая почти пополам и густо заляпанная чем-то бурым и вонючим, в чем радостно копошились полупрозрачные белесые опарыши. Погон попался, с тонкой красной каемкой и широким тускло-серебристым рантом. Рукав, то ли отрезанный, то ли оторванный, бумажки всякие. Ясно, что фрицы тут прибрались, увезя все, что им показалось нужным.

– Странно, как немцу ноги так ровно ссекло, – заметил продрогший Семенов.

– Как топор, – согласно кивнул бурят.

– Да ничего странного, у нас на третьем орудии так замкового почти пополам перебило. Куском щита, оторвало близким взрывом, – пожал плечами сидевший в дыму артиллерист.

– Если б так стерво это лошадячье не воняло – совсем была бы прогулка с купанием, – заметил постукивающий зубами боец.

– Да уж, всяко лучше, чем этой дурацкой строевой заниматься, – пожал плечами Леха.

– Строевой заниматься полезно, – наставительно ответил Середа, подкидывая в пламя сухие веточки.

Потомок сильно удивился.

– Пустая трата времени все эти «Равняйсь!» да «Смирно!» – возразил он артиллеристу. Тут же удивился, что на него весьма неодобрительно глянули, не только сержант, но и дояр с азиатом.

– Авиация… Где начинается авиация, там кончаются порядок и дисциплина, – протянул с легким презрением Середа.

– Не, ну а чего? – затопорщился менеджер.

– Того, что все это отточено людьми знающими и толковыми, за многие годы. Поумнее нас люди были, да.

– Строевая подготовка – она не то чтоб глупость. Нужна она, строевая-то, – задумчиво сказал Семенов.

– Шутите небось? Разыгрываете? Ведь дурное дело, чего полезного-то? – поочередно на каждого собеседника неуверенно глянул Леха.

– Я ему кричу: «Ложись!», а он пенсню поправил и свысока так мне выговаривать стал: «Шо это таки за хамство, мы с вами на брундершаф…» – задумчиво заявил вроде не в тему Середа.

– Что «на брундершаф»? – не понял потомок.

– Да я не знаю, он не договорил. А я на три дня слух потерял и носом долго кровь шла, – покачал головой артиллерист.

– С чего это?

– Так взрывная волна докатилась. Бомба ведь неподалеку упала. Бомбили нас на марше фрицы. И нас, и беженцев. Вот меня и оглушило, хотя я в колее лежал.

– А брундершаф в пенсне?

– Так он стоймя столбом стоял. Его сдуло и приложило с размаху об кирпичную стену. Я хоть и оглох, а точно слышал, как у него кости затрещали. Беженцы, штатские… что они понимают в колбасных обрезках. Вот и суди сам, для чего команды нужны и почему их сполнять надо. Так, понимаешь, сложилось, не было у меня времени с ним познакомиться, поручкаться и убедительно рассказать, что уважаемый почтенный гражданин, на нас с неба валится немецкий аэроплан, который является летательным аппаратом тяжелее воздуха и относится к военно-воздушным силам иностранной державы. Как раз объявившей нам войну и ведущей, соответственно, боевые действия против нашего государства, вследствие чего конкретно на нас скинута бомба, – не без ядовитой издевки, хорошо запрятанной в простодушном тоне, сказал Середа и закончил тем же ровным голосом: – Бомба при этом сделана, чтобы нанести нам всяческий ущерб путем взрыва в ней взрывчатого вещества, отчего нас скорее всего убьет осколками и взрывной волной, и потому лучше лечь в пыльную колею, так как в углублении есть шанс укрыться как от осколков, так и взрывной волны и – возможно – выжить для дальнейших героических свершений.

– К чему ты все это? – совсем растерялся потомок.

– К тому что везде должны быть уклад и порядок. Предки наши не дураки были, и мы всем лучшим, что они на своей шкуре поняли, пользуемся. Что в семье, что в армии. Если б вас в этой вашей авиации, – многозначительно подмигнул Семенов, – гоняли как следует, до тебя бы дошло, что команды – самый быстрый и простой способ сказать ясно, что тебе делать. Сказано-то кратко, а понимающему – как речь произнесли. Середа тебе пример яркий привел. А строевая нужна, чтоб ты команды эти выполнять умел быстро и времени не теряя, чтоб тебе это привычно было. Чтоб выполнял без обсуждений и раздумий. Иначе как этого в пенсне – шмяк об стенку – и все!

– Ишо сила. Строй – сила. Ты сам себя сила чуешь, – добавил немного согревшийся, но все еще синевато-желтоватый бурят.

– Точно, – кивнул Семенов, вспомнивший, как во время марша с песней сам вдруг почувствовал себя не просто отдельным человечком, а частью мощи из больше чем ста крепких парней, и ему от этого стало даже как-то и приятно. Впрочем, даже беглого взгляда было достаточно – потомка Леху это не убедило, не понял он ни черта из сказанного.

Только собрались проводить ликбез дальше – прибежал тот пацаненок, что помладше: голый, мокрый, замерзший как цуцик и заметно дрожащий, но радостный и счастливый.

– Знайшли її, знайшли! Її водою потягнула! – сообщил он с удовольствием и осознанной гордостью.

– Это о чем он? – уточнил Леха.

– Пушку нашли. Говорит – водой ее утянуло дальше, – перевел ему хохол Середа.

– Она же стальная!

– И что? На колесах же, а вода – она тугая, если щит у пушки есть, то как парус работает. Еще как покатит! Ладно, пошли смотреть, что там за чудо-юдо водяное, – вылез из спасительного дымка артиллерист и недовольно покрутил носом. Воняло все-таки сильно.

На удивление, вытянуть пушку оказалось очень просто и легко, особенно когда в дело впряглась лошадка Милка. И пяти минут не прошло, как мокрая, маленькая и весьма хищного вида пушечка со скошенным назад фигурным щитком уже стояла на берегу, и с нее капала вода.

– На нашу сорокапятку похожа, – заметил Семенов, спешно обтираясь ветхим вафельным полотенчиком.

– Тридцать семь миллиметров, противотанковая. Снаряды теперь к ней искать надо – и буду я кум королю и сват министру, – заметил артиллерист, заботливо осматривающий добычу.





Менеджер Леха




Поляна с валяющимися тут и там лошадьми сразу и как-то неприятно напомнила тот самый первый день в этом времени, только там валялись коровы. Но воняло ровно так же. «Старшина ВВС» украдкой поглядывал на своих спутников, стараясь подальше держаться от Семенова. Дояр на потомка теперь смотрел как-то странно – сразу, после опроса на тему: «Примыкать к партизанам или нет?» – явно злился, а теперь и не поймешь даже. Ясно, что хочет поговорить с глазу на глаз, но Леха этого не желал. Честно если признаться – и сам не понял, почему так сказал тогда. А раз так, то и объяснить – проблема. Правда, дояр – настырный, так просто не отвяжется, и потому надо бы обдумать все, хотя бы даже чтоб самому понять. Мысли катались клубком, словно дерущиеся коты; вроде как ощущал, что причина такого быстрого решения практически на поверхности лежит – ну вот страшно не хочется идти за линию фронта! – но как это так объяснить, чтобы не выглядело глупо? А пока получалось или глупо или и вовсе подло. Или трусливо и подло, хотя сам же Леха чуял, что не совсем так, даже – совсем не так, иная причина. Но трудно было выразить все это в словах; вообще непросто выразить лаконично ощущения и мысли, тем более чтобы понял человек, который и среднего-то образования не имеет.

– Хлопцы, а тут такой шухляди на колесах не було? З дышлом для коней? – озабоченно спросил оторвавшийся от осмотра пушки Середа.

Пацаны переглянулись. Потом тот, что постарше, не попадая от холодрыги ногой в надеваемые портки, ответил:

– Було две, одна розбитая сильно, а другая цилая майже, ми йо в ричку теж скатили.

– И що потим сталося? – с большим интересом вопросил артиллерист.

– А йо теж водою знесло, – печально молвил уже натянувший портки мальчишка.

– Поплив, – добавил его младший приятель.

– А з розбитой ми патроны в ричку покидали.

– Маленьки таки. Красиви, – добавил опять младший.

– И куды вы снаряды покидали? – оживился Середа.

– А ось туды, – показали пальцами одновременно оба и начали опять раздеваться, перед тем как лезть в воду.

Семенов переглянулся с бурятом, махнул рукой и опять стянул с себя одежонку, жестом остановив мальчишек.

Выуженные с речного дна снаряды слегка разочаровали Леху – они были какие-то маленькие, игрушечные словно. Правда, тяжеленькие, аккуратные такие.

– Вот это – другое дело, – радостно заявил артиллерист, заботливо протирая добычу сухой тряпкой.

– Речка тут извилистая, – заметил замерзший Семенов.

– Это ты к чему? – спросил Леха, показывая, что не чурается общения.

– Если передок и уплыл, то недалеко, – сказал замерзший дояр.

– Снарядный ящик поискать стоит. С ним куда все проще будет, опять же снаряды пригодятся, и банник, и пушсало в нем должно быть – утопленницу-то смазать надо побыстрее, подмокла, – согласился Середа.

Леха хотел было ляпнуть, что ничего с пушкой не случится, она железная, потом вовремя прикусил язык.

– Раз надо – поищем! – отозвался дояр и окликнул старательного бурята, который все еще возился в воде, старательно обшаривая уже пустое дно: вдруг еще снаряд-другой найдется…

– Тогда давайте снаряды аккуратно в сидор и портянками переложим, чтоб гильзы не поцарапать-помять, если что.

Упаковались быстро – снарядов немного, да и легкие они.

– Пушку откатим вон туда, – чтоб не воняло. Ты давай на хобот, – кивнул Середа Лехе. Потомок двинул было к стволу, здраво рассудив, что хобот – он впереди, но артиллерист цыкнул на менеджера и указал пальцем в рукоятки на станинах.

Заранее напрягшись, Леха рванул за ручки, поднимая сошники от земли, но вес оказался смешной, и вышло комично с таким гиперрывком. Дюралевые станины оказались. Впрочем, смеяться никто не стал, легонькую пушку без напряги покатили прочь с «дохлой» поляны и припрятали в леске.

С зарядным ящиком тоже повезло: когда уже собрались плюнуть и прекратить поиски, увидели торчаший среди свисавших в речку ивовых веток серый передок, черные рубчатые колеса и, все же долго покорячившись в густоте ветвей, с помощью той же Милки выдернули находку.

Ящик и ящик: зажатый между двух колес, с дышлом. Середа этой находке обрадовался не меньше, чем пушке. Тем более когда проверил ящички в этом коробе, где оказались опять же эти миниатюрные снарядики в изрядном количестве. Леха спрашивать ничего не стал, поостерегся. Понял, зачем эта фигня, когда к зарядному ящику легко пристегнули пушку, и лошадка без напряги потянула все это хозяйство по лесной дорожке.

– Прицел промок, – пожаловался Середа.

– И что?

– Разбирать надо, сушить, а то работать плохо с промокшим. У нас на батарее было такое ЧП, так намучились. Тут, в противотанковой, все-таки попроще – не панорама, а всего-навсего прицельная трубка, но тоже – оптика! – со значением поднял палец Середа.

– И что такого в этой фигульке малипусенькой? – пожал плечами Леха.

Пацанята, шедшие с весьма гордым видом, не сговариваясь, очень мрачными тяжелыми взглядами уставились на сказанувшего хулу в адрес их находки старшину ВВС.

– Ты не понимаешь! Это хоть и маленькая, но уже артиллерия. Ей можно любому пулемету, даже в доте, глотку заткнуть. С километра! «Тюк» в амбразуру – и заткнулся. Любому броневику – хана с одеялом! Из огненного дыма. Большей части танков – каюк с причиндалами на десять метров вокруг! Потому что это – пушка! Авторитет на поле боя! – соловьем запел артиллерист.

– Ишь как обрадовался, – засмеялся Семенов.

– Ну а то ж! Снарядов бы побольше – так мы всех тут в округе построим и научим Родину любить! Вот, к слову, вспомнилось мне… – Но тут Середа обрезал речь на полуслове.

Дояр внимательно поглядел на осекшегося артиллериста, задумчиво покачал головой. Поглядел на старательно курившего бурята. Холодно глянул на менеджера. Леха отвел взгляд, поежился. Пушка почти беззвучно на мягких резиновых шинах катилась по лесу. Тихо было, только почавкивали по лесной дорожке лошадкины копыта.

Доставленное в лагерь орудие вызвало настоящий фурор, набежали все, включая командира отряда – того самого пышноусого дядьку, и его замполита. Середа с легким армейским шиком козырнул и доложил об успехе операции и о том, что на вооружении отряда теперь состоит противотанковая пушка. Тут же под руководством артиллериста пушку сняли с передка и ознакомились с тем, какая она легкая, как ее просто катать, развертывать, раскидывая трубы-станины, и так далее – вплоть до отщелкивания части щита, что делало орудие совсем низеньким по силуэту. Снаряды тоже выложили рядом, и пацанята-проводники получили свою порцию славы, в десятый раз рассказывая, как сложно и трудно было найти в реке уплывшую пушку и этот ящик. Разумеется, нашлись интриганы-завистники – даже и среди парней постарше, которые стали сомневаться, что в речке (про которую они толковали, что там и курица вброд перейдет) так уж сложно было найти эту «гармату», пушку то бишь.

Пацанят защитил сам командир, ехидно заметивший, что пушка – вот она стоит, а кто умный – пусть переплюнет, найдет что получше, в отряде только спасибо скажут. Это вернуло все по местам. Интриганы заткнулись.

А Середа принялся хлопотать над обновой, стараясь смазать ее всю и жалея, что куда-то делся банник, что нет пушечного сала и веретенного масла, что мало ветоши, а есть только масло, слитое с расстрелянного легкового авто. С машины, у которой познакомились с Березкиным и Бендеберей, сняли и слили все, а уже вонявших чехов прикопали по-хитрому, чтоб не нашлись никогда…

К вечеру в лагерь приплелись еще пятнадцать человек – безоружных, голодных и оборванных, словно бомжи какие-то. Пахли они соответственно и вид имели радостный, но пришибленный. Оказалось – разведка нашла партизан из соседнего района. Было их сначала больше, но часть по домам разбежалась. Слухи в отряде распространялись быстро, скоро уже все знали, что одна умная голова из соседнего района успела запасы харчей для партизанского отряда раздать местному населению, отчего собравшиеся мужики и парни, не нашедшие к тому же склада с оружием и боеприпасами (где этот склад, знал человек, не пришедший в пункт сбора по неизвестной причине), в итоге помотались по лесам, как бродяги какие, и вот наконец нарвались на разведку соседей.

Командир только усы приглаживал да крякал недовольно. Впрочем, оказалось, что и хуже может быть – пришедшие рассказали про судьбу другого подобного отряда, который кто-то, наверное, из своих сдал немцам, и ранним утром окружившие лесной лагерь зольдаты взяли всех тепленькими и сонными – то ли партизаны не выставили караулы, то ли часовые просто спали безмятежно.

– Так в лесу и остались лежать, где их перестреляли и покололи, – внушительно сказал командир группке военспецов. Лейтенант хмуро хмыкнул. Остальные понимающе переглянулись. Ясно было, что забот добавилось, и надо спешно этих гражданских строить и учить, потому как иначе придется пропадать ни за понюх табаку. Даже фальшивый старшина ВВС это уже понимал отчетливо, да и привык за время скитания с Семеновым и другими, что постоянно кто-то «на фишке стоит», как говорили бандиты в телебоевиках. Нынешние же называли это более чопорно – «быть в карауле».

– Так что, товарищи военспецы, на вас вся надежда: людей готовить надо и жучить немилосердно. Товарищ лейтенант и так каждую ночь караулы проверяет, но чует мое сердце – не готовы мы к хорошей драке, – поставил задачу перед военными пышноусый.

– Очень много подростков в отряде, даже и детей совсем, – угрюмо отметил заметный факт Березкин.

– А что ж вы хотите – сознательная молодежь: комсомольцы, пионеры и сочувствующие. Вы знаете, товарищ военный, что у нас в стране по последней переписи получилось – треть населения несовершеннолетние? Да, много детей, а что ж с ними делать? Немцам оставлять? Так молодежь хорячая, хлупости делает по неразумию, о конспирации понятия не имеет, одно херойство на уме. А немцы их – на виселицу или под расстрел, без разховоров.

– Ладно, вас понял, будем учить еще интенсивнее. Кое-что уже и за эту неделю успели; во всяком случае, на посту теперь уже не спят, – неохотно отозвался лейтенант.

– Учите пуще. Еще вопросы остались, хлопцы?

– Так точно, есть вопросы, – отозвался Середа.

Начальство вопросительно подняло кустистую бровь. Брови у командира вполне конкурировали с усами.

– Инструменты нужны, товарищ командир. Чтоб орудие ремонтировать. Можно, конечно, и через ствол наводить, но лучше бы прицел просушить. Для этого его надо аккуратно разобрать и собрать. Да и вообще пригодятся, если у нас есть охота технику иметь.

– А те, что с разбитой машины? – осведомился пышноусый.

– Тех не хватит, они – колесо сменить или гайку открутить. У нас был очень хороший набор немецких инструментов, но его нагло сперли. Некие Гогуны. Кроме того, эти самые Гогуны наших красноармейцев режут и работают открыто на немцев.

– Знаю, про кого разховор. Так у них там самооборонцы, десятка полтора-два стволов, – нахмурился командир отряда.

– Точно так. Тринадцать стволов, точнее. И грамотных, обученных военному делу, у них там четырнадцать человек, дезертиров из РККА. Причем оружие носят не всегда сами обученные, зачастую отдают пацанам малолетним, особенно когда патрулированием вокруг деревни занимаются. При дезертирстве своем эта сволочь бросила ответственный участок фронта, нарушила приказ и попутно они застрелили шестерых сослуживцев, которые дезертировать не хотели. Еще при дезертирстве закопали в схроне два станковых пулемета, шесть винтовок и большое количество патронов, в том числе и в пулеметных лентах. Потому – может, стоит сначала не немцам всыпать, а их холуям? – как по писаному изложил Середа.

– Два пулемета, ховоришь? Станковых? – задумался командир отряда.

– Так точно. Побоялись они их с собой тащить, – кивнул артиллерист.

Березкин и Бендеберя с нескрываемым удивлением уставились на артиллериста.

– А откуда вы вообще все это узнали? – спросил ефрейтор, явно опередив своего лейтенанта.

– Наш товарищ договорился с одним любезным старичком из этого села, обменять найденную в лесу увечную лошадку и немецкий набор инструментов на харчи. Вместо этого с бойца задарма еще и ботинки с трофейным пистолетом взяли и собрались прирезать, но он им наплел семь коробов и все лесом, что у него еще добро припрятано. Тем жив остался. А мы со старшиной в трофейной немецкой форме и на трофейной технике туда на следующий день приехали, наврали опять же всякого-разного и товарища выручили.

– Интересно! – заявил внимательно слушавший лейтенант.

– Как кино, – согласился уважительно ефрейтор.

А пышноусый подозвал одного из мальчишек и приказал тут же живым духом привести замполита.

Замполит был странноватым, на взгляд Лехи, долговязым парнем, говорил какими-то одинаковыми, словно штампованными фразами, постоянно и не к месту поминал роль партии и лично товарища Сталина, и в общем потомок старался поменьше с ним общаться. Не глянулся Лехе этот комиссар.

И сейчас – не успел подойти, а уже начал ябедничать:

– Вот, как и опасался – два штыка сломали, – доложил он командиру.

– Это как так? – удивился пышноусый.

– А вот товарищ летчик рассказал молодежи, как боец метнул в германца винтовку, иначе не успевал добежать. Молокососы это послушали и вечером же опробовали этот предосудительный метод рукопашного боя, – старательно утопил Леху замполит.

– Кто штыки сломал? – поинтересовался недобрым тоном командир отряда.

– Бойцы Гнидо и Азаров.

Пока менеджер дивился такой чудной фамилии, пышноусый вынес вердикт:

– За порчу оружия – десять нарядов на кухне. И чтоб там не милосердствовали с ними, а хоняли як след! И строевой подхотовки – индивидуально!

– Есть! – козырнул политрук, но неумело, по-штатски, даже у Лехи вышло бы молодцеватее.

– Да, минутку…

– Слушаю?.. – насторожился ябеда.

– Так как – винтовки-то в дерево втыкались? С какого расстояния бросали? – уже другим тоном, словно футбольный фанат, пропустивший важную игру, спросил пышноусый.

– Гнидо ухитрился дальше всех кинуть, с восьми метров попал. Втыкаются, точно. Пошел на улучшение результата – и тогда уже сломал, – тоже не без азартного огорчения ответил комиссар.

– Эти дурацкие соревнования прекратить! Спортсмены нашлись! И запретить строжайшим образом так с оружием обращаться! – разгладив усищи, изрек важно командир.

– Есть! Только вот какой момент… – начал тянуть резину его собеседник.

– Я понял. В общем – запретить. Но чтоб знали – и так можно враха убить, – согласно кивнул командир.

– Ну мы в таком направлении и работали, – усмехнулся замполит, а потом неожиданно обратился к Лехе: – Скажите, товарищ летчик, а кто из вас так винтовкой кидаться умеет?

– Вот он, – ткнул пальцем в зардевшегося Семенова менеджер.

– А как так получилось? – заинтересовался всерьез замполит.

– Мы атаковали немца, готовившего обед рядом с тяжелым гусеничным мотоциклом, – опередил Леху и Семенова артиллерист.

Потомок с неудовольствием глянул на торопыгу.

– Гусеничный мотоцикл? – недоверчиво переглянулись командир с замполитом.

– Так точно, – кивнул Середа.

Леха с удивлением заметил, что бурят с Семеновым как-то тревожно переглянулись.

– А с какой целью вы так рискнули? – мягко спросил замполит.

– Мой грех, – неожиданно сказал сержант и покаянно поник плечами. Тут же добавив: – Мы переправлялись через не то речку, не то длинное озерцо. Обходить было некогда – немцы совсем рядом оказались. А у нас летчик плавает как топор, да и товарищ из Бурятии немногим лучше – как утюг. Я-то плаваю как рыба, но когда рука здорова. Потому наскоро собрали плотик из всякого-разного плавучего, на него имеющееся оружие и погрузили. Вот я и недоглядел – плотик развалился на полдороге, винтовки на дно пошли. Когда выбрались и обсохли, нашли ломаную винтовку, ее бросать было не жалко. А на немца напали с целью захвата транспортного средства, оружия и харчей. Очень уж жрать хотелось. Если б не бросок товарища Семенова – фриц бы нас перестрелял, как кролей.

– А эти винтовки у вас откуда?

– Вот эти две мы как раз у Гогунов и изъяли. Когда товарища Семенова выручать пришлось. Так что было у них пятнадцать, а теперь тринадцать. Еще одна – с того самого немца, вместе с обедом прибрали. Из отечественного горохового концентрата был обед, к слову, вкусно обалденно, могу смело рекомендовать!

– А пулемет?

– Вместе с инструментом и пистолетом добыли. Ремонтник был у битого бронетранспортера. Сопротивлялся, зараза, его наш бурят гранатами закидал, иначе бы не одолели, он в кузове бронированном как в фортеции сидел.

– Вы должны мне подробно все рассказать, это нужно для общественно-массовой работы! И обязательно выступите у нас на партийном собрании! Надо изучать боевой опыт, это сейчас архиважно… – взволнованно сказал замполит.

– Это все потом. Есть срочное задание. Начальника разведки у нас пока нет. Потому заниматься придется тебе, – весомо перебил пышноусый.

Замполит осекся, внимательно вытаращился на командира.

– Ситуация такая. Прямо сейчас подготовь и отправь хруппу разведчиков – из наших, проверенных ребят, – чтобы поглядели и прикинули, что да как с теми самооборонцами, которые Кирхетова обстреляли, помнишь? Ну село рядом с Миколаевкой.

– Понял, понял. Настоящий антисоветский гадюшник! А ведь в богатый колхоз входили. Второй в районе! В соцсоревновании побеждали!

– Это уже лирика. Значит, скажи Кирхетову, чтобы подобрал себе толковых хлопцев и все там хлянул як слид. Подходы, патрули, кохда немцы там ездить прекращают. Сам чтоб не светился и не шумел, только наблюдал да на ус мотал. Послезавтра мы туда подойдем основными силами и змеюшник этот прихлопнем, но без разведки соваться – не дело. Задача ясна?

– Так что точно, товарищ командир, – очень стараясь выглядеть по-военному браво, оттарабанил на одном дыхании политрук. Выглядела эта попытка штатского шляпы комично даже для потомка, но ухмыляться открыто никто не стал, видно было, что старается человек.

– Действуй, комиссар, – усмехнулся пышноусый. Глянул в спину припустившему трусцой исполнять приказание политруку. Потом окликнул: – Походи! Кирхетову скажи, чтобы с бойцами потолковал: они там были, может, что полезное скажут!

Дождался кивка подчиненного, повернулся к Середе:

– А теперь, сынку, расскажи-ка мне поподробнее, что у вас там было.

К чести артиллериста надо сказать, что у него все получилось в изложении: и в меру героично, и в меру самокритично, и в меру цветасто. Ну что сказать – подвешен язык отлично у человека, талант такой дан. На коварной подставе с запиской от убитого фрица пышноусый оживился, радостно крякнул, потер руки и расправил молодецким движением усы, сказав при этом с долей и восхищения и уважения:

– От же чортеня, як хитро хадюк цих обвернул! Хвалю, сынку, буде з тебе толк!

– Нас не торкнешся – ми не чіпатимемо, ну торкнешся – спуску не дамо![149] – напевно и в тон ответил очень как-то уютно, по-домашнему Середа. Посмеялись.

– Разрешите, товарищ командир? – обратился к пышноусому Семенов.

– Валяй, хлопец, – кивнул главный.

– Может, нам есть смысл с этим Киргетовым пойти? Мы ж там были.

– Нет, боец. Так не ходится. За Кирхетова ты не бойся – первый браконьер тут был, даже похлеще вашего знакомого Жука. Так что лес для него – дом родной, разведчик от так называемого боха, если выражаться по-старорежимному, – тут усатый ухмыльнулся и подмигнул с хитрющим видом.

– Жук – браконьер? – удивился искренне Березкин.

– И самохонщик заядлый.

– Но это же запрещено!

– Не пойман – не вор. А ехо ни разу за руку не схватили, – опять подмигнул пышноусый.

Молоденький лейтенантик только рот раскрыл. Леха сообразил, что не успел еще офицерик столкнуться с грубой прозой жизни.

– Тут, товарищи, надо, чтобы вы молодежь нашу натаскивали, а не в разведки ходили. Потому, когда выдвинемся – каждый из вас будет опекать по одному молокососу, вести, обучать и навстобурчивать. Чтоб понимали, что к чему. На практике обучение лучше схватывается.

Красноармейцы переглянулись с кислым выражением на физиономиях.

– И нечехо тут перехлядываться, – недовольно проворчал пышноусый, – сам знаю, что так нехорошо, но вы – уже сработались. И иначе не натаскать, а потом поздно будет. Как снежок выпадет – будут нас хонять по пороше, как пить дать. И если у нас бойцы будут – то хонять нас не вытанцуется, а вот если школяры-неумейки – все поляжем задарма. Считайте сказанное приказом, – закончил он уже официальным тоном, живо напомнившем Лехе главбухшу в те моменты, когда она говорила, что по итогам квартала премии не будет.

– Тащ командир, там буза у ребят, – обратился подошедший к компании паренек с громоздким «кропачеком» на узком худеньком плече.

Командир кивнул, опять разгладил усищи, обвел прямо-таки генеральским взглядом красноармейцев и пошел дальше по своим многотрудным делам. Березкин, глянув на тощенького партизана с ружьищем, легко поднялся и, бурча о том, что этих новобранцев в бой никак нельзя, надо хоть сейчас еще подтянуть, забрал с собой ефрейтора – пошел школить молодежь.

Четверо остались одни. Середа косо глянул на менеджера и сказал:

– Ты прямо как верблюд, только рогов у тебя нет!

– Это ты к чему? – не понял потомок.

– За язык тебя кто тянул? Ботало коровье, а не старшина военно-воздушный! Если б нас опросили, как положено – поврозь, отдельно, да поодиночке, – тут же бы все и вылезло. Вот повезло вам, что я такой умный и красивый, но больше все-таки умный. Все: слушаете, как оно с нами было, и запоминаете, а то нарвемся. Согласны?

Бойцы хмуро кивнули. И артиллерист быстро, точно, словно по писаному изложил все, бывшее с ними, выкинув только пребывание в плену. Получилось гладко и на первый взгляд – весьма правдоподобно.

– Вы теперь сами все это в головах пошерудите, проверьте, чтобы если что шероховатое покажется – вместе разобрались. Вишь, начальство тут штатское, толком допрашивать не умеют, а если нарвемся на кого подотошнее – так чтоб не облапошиться, – закончил свою речугу очень серьезный артиллерист.

– Где ты так наловчился во всем этом разбираться? Ну в допросах? – спросил Семенов.

– А я в бригадмиле[150] был. И нас толковые мужики учили. Потому и знаю, что говорю, нам пятно в биографии не нужно. Попадется один шибко бдительный угрёбок – и вся жизнь наперекосяк. Ни к чему. Добром от немцев выдрались, потери им нанесли. Друг друга узнали. Все. Не было того. Дальше воюем, – пристально глядя на соратников, сказал очень серьезный Середа.

– Тухалхан датнай баяр хургэнэб! – негромко, но с чувством сказал Жанаев.

– Это ты о чем? – спросил его оторопевший артиллерист.

– Благодарит тебя. Очень вежливо, – объяснил Семенов.

– Да не за что. Свои люди, в аду угольками сочтемся, – хлопнул бурята по плечу здоровой рукой Середа.

Бурят улыбнулся. Леха собрался было тоже сказать что-то подобное, потому как понял – выкрутился шустрый артиллерист вьюном и своих выручил, но Середа уже глядел куда-то за спину ему. Потомок обернулся и увидел тощего, жилистого мужичка.

– Здоровеньки булы, громадяне, я Киргетов, мне сказано у вас узнать, что там у Гогунов творится.

– Охота продлить знакомство? – прищурил глаза сержант Середа.

– Ага. Не по ндраву мне, когда в меня за здорово живешь стреляют. Я им не заяц.

– Почтенное и разумное решение, – кивнул артиллерист, – ибо, как говорил великий философ Демокрит: «Если вас незаслуженно обидели, вернитесь и заслужите же!»

– Во-во! Именно так! – хитро осклабился мужичок, легко присел, вытянул из кармана расшитый кисет и коротенькую самодельную трубочку.

– Угощайтесь, громадяне!

Компанию ему составил только бурят. На остальных Киргетов поглядел не без иронии, не спеша снарядил свою курительную принадлежность и стал пускать аккуратные клубы дыма. Леха в очередной раз удивился вкусному запаху, потом удивился еще больше – табак ведь растет только в Америке, все сигареты оттуда, а то, что эти прохиндеи курят, – явно неплохой табачок. Откуда он посреди леса взялся?

Пожал сухую ладонь разведчика, представился. Остальные уже перезнакомились, как оказалось, раньше.

Рассказывал в основном Середа. Память у него и впрямь оказалась фотографической, и кроме точной выкладки местности и строений он ухитрился выдать попутно и короткие характеристики вооруженных самооборонцев и старосты; Семенов помогал как мог. Но кроме точного маршрута с другой стороны села к любезному гадскому старикашке, ничего особо и не сообщил. Лехе оставалось только помалкивать. К его глубочайшему огорчению, он не мог ни черта полезного вспомнить, разве что сумел описать внутреннее убранство сортира, который царственно посетил в селе у Гогунов.

– Ясненько, – резюмировал Киргетов и тут же вскочил на ноги, пружинисто дернул свою винтовку, остальных в компании словно взрывом раскидало, только Леха остался сидеть сиднем, когда совсем рядом, там, где располагалась лагерная хозслужба – баня и кухня, истерически прогрохотала короткая очередь и вперебой забабахали одиночные выстрелы.

Народ со всех концов лагеря ломанулся к месту боя, потом оттуда донесся дружный хохот, чья-то начальственная брань и опять хохот.

К моменту, когда Леха добрался до поля брани, там собралась уже порядочная толпа партизан, даже двое часовых прибежали, и сейчас их свирепо распекал красный и злой Березкин.

– Что случилось-то? – спросил Леха у низкорослого и рябого мужика в лапсердаке странного цвета и покроя.

– Шо? Так дурни, у вогонь кинули патроны, – пояснил солидно мужичок.

Тем временем лейтенант закончил «козлодрание» и, отправив провинившихся часовых обратно на посты с грозными обещаниями вслед, принялся разгонять толпу зевак. В чем и преуспел, благо оказавшийся тут же комиссар (ну а то ж!) и командир изрядно ему в этом помогли.

Как ни странно, расшугав основную массу публики, нескольким все-таки предложили остаться. Леха обнаружил, что в число избранных попали вся его компания и ефрейтор.

– Сиволап, а ну-ка еще раз: что вы тут натворили? – строго спросил пышноусый.

Очень симпатичный юноша с совершенно неописуемыми жидчайшими усишками на мальчишеской еще физиономии пошмыгал носом и сказал:

– Розибрали нимецьки набой. З ящика. Ну там де ноги голи валялися. Були побити – их окремо. Теж розибрали, Киргетов попросив, вин мисливець, порох забрав. Хотили из куль свинець вытопити. Поклали в баночку и – ну робили так ранише! А ци – выбухнулы!

Менеджер не очень понял, что выдавливал из себя паренек, уловил только, что тут без Киргетова не обошлось, но разведчика и след простыл.

– Значит, пули взорвались? Не патроны? – уточнил схвативший самую суть Середа.

– Ага, – заявил юнец и чисто командирским жестом гордо пригладил то недоразумение, которое, очевидно, считал своими усами.

Комиссия посмотрела перекошенную и порванную консервную банку, которую вытянули из костерка. Внутри банки были какие-то металлические ошметья и лоскутья.

– Ось, це кули! – показал Сиволап.

– Ну-ка давай эти самые патроны сюда, – велел командир.

Пара таких же сопляков, как и этот усатый Сиволап, мигом притащили уже знакомый Лехе ящик. А, теперь все стало понятно: эти молокососы перебрали побитые осколками ленты, разобрали поврежденные патроны, а из пуль пытались добыть свинец.

– Что скажете, товарищи красноармейцы? – спросил комиссар, с любопытством глядящий на ящик, патроны и горелую консервную банку.

– Свинца в пулях точно не было! – сделал открытие века серьезный Семенов.

– Несомненно, коллега! – фыркнул носом Середа.

– Сам что скажешь?

– То же и скажу – обломити и обломитися, братие! А если серьезно, – покосился артиллерист на грозно насупившегося командира, – раскрас на пулях странный. Черным покрашены, только кончик чистый.

– Разрешите? – спросил лейтенант.

Пышноусый кивнул, заинтересовался.

– Это так называемые пристрелочные пули. И маркировка пуль это подтверждает.

– То есть это те самые «дум-дум»? – обрадовался комиссар.

– Нет, «дум-дум» – это обычная пуля, только на ее кончике делается крестообразный надрез – даже ножом простым можно. Попадет в тело – разворачивается на четыре лепестка, а так обычная свинцовая… Тут другое, – ответил лейтенант.

Семенов с бурятом глянули на него с явным уважением за такую практичную умственность.

– Что же? – подпихнул его командир партизан.

– Это пристрелочные пули, разрывные. От обыкновенной разрывная пуля отличается заметно большей длиной. Такие пули пристрелочные есть у всех практически. В смысле у кого есть армия и промышленность. У нас называется «ПЗ», пристрелочно-зажигательная, обозначается красными надписями на ящиках и носик у пули покрашен красным цветом, у немцев – «В», маркируется черной полоской на пуле у ската гильзы, что мы как раз и видим.

– Так она разрывная? «Дум-дум», значит? – не отступался комиссар.

Березкин поморщился, повертел пальцами. Подумал пару секунд, потом сказал:

– Вовсе нет. Принцип разный. И различие огромное – ну как между словами «разорвали» и «взорвали». Простая «дум-дум» – она без хитроумного устройства, обычная пуля. Разваливается от сопротивления тканей при попадании.

– Любой сделать может. Нож к кончику приставил, стукнул чем тяжелым сверху, чтоб надрез получился, а потом – другой, крест-накрест. Вот и «дум-дум», – влез очень уместно хмурый Бендеберя.

– Вот, точно так, – обрадовался лейтенант внезапной подмоге. – А в пристрелочной все сложнее – в носовой части взрывчатое вещество, пентрит, потом перегородочка, а в перегородочке – капсуль. А задок пули – как трубочка, и там ударник стоит. Вот, к слову, в банке – видите?

Березкин залез пальцами в закопченную банку и вытянул действительно сохранившуюся целой заднюю часть пули. Показал всем, что там посередке – дырочка. Потом подцепил ногтями коротенький – в полсантиметра – стерженек с острым носиком и попытался его в дырочку запихнуть. Уронил все на траву, полез поднимать, но комиссар удержал его за плечо.

– Не стоит, товарищ лейтенант, поняли мы. При выстреле ударник назад отходит, при ударе о цель – двигает вперед. Колет капсуль, а тот поджигает взрывосмесь. Хитро придумано!

– Совершенно верно! Только не ударник отходит… А впрочем, не важно, – кивнул лейтенант, который отлично помнил, что на самом деле никуда при выстреле не оседает ударник. При выстреле оседает предохранительная разрезная трубка по ударнику, освобождая ему ход вперед при ударе о преграду. Но лезть в эти детали сейчас он посчитал лишним.

– Представляю, какие от такой пульки дыры, – задумчиво заметил пышноусый.

– Да, паскудные раны, – кивнул Бендеберя.

– Точно, – согласился и Середа.

– Довелось видеть?

– Угу. Хрен чем перевяжешь. Да и в бою неприятно: оно ж, когда рвется – сами слыхали, – словно стреляет кто.

– Помнится мне, что запрещены такие пульки. По всяким там хаахским и женевским конвенциям, – поглядел на своего комиссара командир партизанского отряда.

– Гражданских, раненых и военнопленных убивать по конвенциям тоже запрещено. А ничего, убивают запросто, – заметил комиссар.

– Нам преподаватель говорил, что запрещено их по живой силе применять. Потому разрешено стрелять по технике, неодушевленным предметам и для определения расстояния. Еще их артиллеристы пользуют, когда стреляют не снарядами, а с вкладышами в стволы, – заметил менторским тоном лейтенант.

– Пристрелочная – в смысле выстрелил и глянул, куда упала? – поглядел на него комиссар.

– Точно так.

– Ну тогда понятно. Стреляли якобы для пристрелки, а кто там случайно оказался – сами виноваты; кто не спрятался – пулеметчик не виноват. Так выходит?

– Да, выходит, что так.

– Брехня. В Первую мировую и потом их снайперы и пулеметчики такими за милую душу лупили. И видели, куда лупят. И сейчас видят. Сволочи, – зло сказал ефрейтор.

– Да, налицо типичное капиталистическое лицемерие, – кивнул комиссар.

– А вы где про такие пули узнали? – спросил Березкин своего подчиненного.

Тот невесело улыбнулся этакой волчьей ухмылкой и неожиданно выдал:

– И по мне стреляли, и сам стрелял. У австрияков такие пули еще тогда были. Против них москали возражали – отсюда и конвенции эти. У поляков тоже такие патроны имелись. Зато, если ты таким хоть куда вражине угодил, – все, отвоевался. Полезные в бою штучки.

Все посмотрели на стоящий у их ног ящик со смертоносной начинкой несколько иными глазами.

– Патроны с пулями с разрывным снаряжением в тридцатые годы были также в арсеналах Польши, Чехословакии, Венгрии, Испании, Аргентины, США, Италии и Японии, – несколько заученно и отстраненно сказал лейтенант.

Леха подумал, что был Березкин ботаном и зубрилой. Так сказать, военным ботаном.

Некоторое время все молчали.

– Так!.. – словно крякнул командир партизан. – Значит, вот что. Вечером, как договорились, ты, комиссар, на митинге и про пульки эти немецкие скажешь. Вы, лейтенант, отберите бойца из проходящих у вас обучение, кто лучше всего на снайпера годится, – будете его натаскивать особе. Суркова, пожалуй?

– Точно так. Сурков годится лучше других.

– Вот, значит, ему немецкую винтовку и дайте. И надо будет пристреляться, чтоб привык. Завтра готовимся, потому изучите с ним матчасть, а во время рейда, – это слово пышноусый выговорил со смаком и значением, – во время рейда найдите возможность, чтобы пристрелял оружие и привык к нему. Чтоб использовать боевую обстановку. Вопросы есть?

Вопросов не было, и пышноусый величественным жестом отпустил подчиненных.





Боец Семенов




Вечером всех свободных от караула партизан собрали на полянке для проведения митинга. Красноармеец не любил таких мероприятий, считал, что время можно провести и с большей пользой, но выбора тут не было. Впрочем, разместились все привольно, кто лежа, кто сидя, с удобствами, даже курить разрешили. Комиссар дождался тишины и начал привычное: про роль партии, про то, как отражать нападение злобного капиталистического врага, и тому подобное. Вроде бы начал говорить про интернациональное самосознание, и Семенов уже ожидал, что опять понесется надоевшая за время службы чушь о том, что немецкие рабочие и крестьяне вот-вот повернут свои штыки против своих немецких же угнетателей, отчего бойца стало привычно клонить в сон, но тут совершенно неожиданно комиссар «развернул коней»:

– Как говорит наш вождь и учитель товарищ Сталин об украинском национализме: «Нет, мы правильно поступаем, что так сурово караем националистов всех мастей и расцветок. Они лучшие помощники наших врагов и злейшие враги собственных народов. Ведь заветная мечта националистов – раздробить Советский Союз на отдельные «национальные» государства, и тогда он станет легкой добычей врагов»[151]. Понимаете, товарищи? Национальная рознь – вот на что ставят гитлеровцы! Сами они Европу объединили против нас, а нам стараются устроить рознь! Поодиночке нас проще сожрать!

Партизаны неопределенно загудели.

Комиссар кивнул головой, как бы соглашаясь, и продолжил:

– Дорогой товарищ Сталин это сказал еще в мае этого года! Прозорливый вождь отчетливо и прямо указал нам на то, с чем мы столкнулись сейчас! Мы видим, что кое-где отдельные отщепенцы и предатели советского народа подняли свои змеиные головы! Холуи кинулись служить новым господам.

– Тютенькались с хохлами, баловали их, вот и получили… – пробурчал очень тихо сидевший рядом с Семеновым пожилой хмурый мужик.

– Что?.. – шепотом спросил боец.

– Надавали, говорю, хохлам всякого хорошего, задарма и на халяву. А что даром пришло – того люди не ценят. Одной землицы сколько просто так прирезали – Окраина, считай, вчетверо больше стала! И все за наш счет! – буркнул непонятное мужик и тут же заткнулся, как только сидевшие впереди стали оглядываться.

– Захватчики называют свое вероломное нападение «походом народов Новой Европы против ига большевизма». Вы сами видели, как расцвела наша социалистическая Родина под мудрым руководством коммунистической партии большевиков и лично товарища Сталина, каких мы успели добиться успехов, и можете судить, что это за бандитский поход такой получается и что это за новый порядок, когда нам снова на шею сажают господ-эксплуататоров! И потому мы должны с особой ненавистью относиться к предателям советского народа, которые отплатили злом за добро и сейчас стараются своей службой на гитлеровцев обогатиться и злоупотребить той мизерной властью, что им дается их господами! И в этом они не знают пределов подлости, низости и предательства. Завтра мы со всей пролетарско-колхозной принципиальностью накажем таких пособников Гитлера, лакеев империализма, которые сбросили лицемерную маску товарищества и пустились во все тяжкие! Поправ ногами мораль и правила общежития, эти отщепенцы мало того что стали служить нашим врагам, они еще запятнали свои грязные руки кровью советских граждан и красноармейцев!

Партизаны зашумели, заворчали.

– Да, товарищи! Сегодня наши храбрые разведчики установят все данные, необходимые нам для проведения нашей первой крупной операции, а завтра мы придем и сурово, но справедливо, со всей большевистской принципиальностью, воздадим должное за предательство. Слово предоставляется нашему товарищу, красноармейцу Семенову, который был подло схвачен этими негодяями и чудом остался жив. Товарищ Семенов, вам слово! Можете выступать с места, если вам так удобнее.

Красноармеец сильно удивился, обнаружив, что комиссар смотрит прямо на него, да и остальные партизаны повернули головы и выжидательно уставились, глядя ему в глаза. Боец сроду не привык к общему вниманию и потому засмущался. Тем более смутило его предложение рассказать все, как оно было. Хорошо, что рядом оказался Леха, который взял на себя половину дела, помогая товарищу более-менее связно отвечать на сначала редкие, а потом посыпавшиеся, как горох из дырявого мешка, вопросы. За короткое время такой славы Семенов взмок, словно под ливнем плясал, и устал, словно мешки ворочал. Все-таки непривычная работа утомляет куда больше, чем обычная. Хорошо еще, что и комиссар помог тоже.

Кончилось выступление Семенова, в конце концов и ему разрешили сесть обратно. Но цель митинга явно была достигнута, потому как благостное настроение у партизан сменилось решительным, и выступившие после красноармейца несколько человек уже явно были настроены огорчить Гогунов до полного безобразия. А последний из взявших слово, коренастый сероглазый мужик сказал просто:

– Хана гадам!

И сидевшие одобрили его короткую, но емкую речь достаточно дружным хлопаньем в ладоши.





Менеджер Леха




То ли случайно, то ли в плане издевки, то ли в воспитательных целях, но, когда утром прислали «молодежь для наставничества», как выразился комиссар, оказалось, что все штрафованные тут. И пара балбесов, сломавших штыки, и двое других, устроивших вчера тарарам с костром… в общем – полный набор. Разве что тихий и благодушный парень по фамилии Сурков был не из охламонов. За него тут же принялся Березкин, со всем пылом ботана, передающего свои познания, а остальные расселись вместе со «стариками»; кто хотел – закурил.

К выходу уже были готовы, ждали только Середу с пушкой. Собственно, рассчитывать на артиллерийскую подготовку не приходилось, но неугомонный сержант вчера убедил командира, что даже в плане учебного выезда стоит присоединить арту к группе. Пышноусый долго не думал, согласился. И вот теперь вылезли какие-то недочеты, красный и злой Середа бранился, исправляя с помощью своих новоиспеченных номеров расчета какие-то незаметные другим огрехи, а остальные ждали, когда «топчие» наконец стронутся с места. Семенов с бурятом взялись было помочь, но сержант жестко помощь отклонил, сказав, что в случае боя расчет сам должен из неудобного положения выворачиваться, и дояр согласился. Сидел теперь молча, иногда поглядывая на возившихся с упряжью пушкарей.

– Треба на німців нападати, а не всяким сміттям руки бруднити[152], – заявил мужественный Сиволап. Несмотря на его героические старания по разглаживанию того, что он сам считал усами, а может, даже и усищами, убогая поросль стыдливо пыталась спрятаться и вместо героического разлета вверх и в стороны все время норовила залезть тощими мокрыми кончиками в уголки по-детски пухлогубого рта.

– До німців справа дійде. А військовій справі треба вчитися. Причому, як вірно сказано – справжнім чином[153]. – Сидевший поодаль и помогавший лейтенантику обучать будущего снайпера ефрейтор счел нужным внести ясность.

– За десяток гвинтивок похид робити, – презрительно фыркнул Сиволап.

Сидевший рядом с ним чернявый и сухощавый Гнидо кивнул в знак согласия.

– Я склад знаю, там гвинтивок можна взяти бильше. И охороны там мало, – сказал он не без достоинства.

– Диты мали! – коротко бросил, как плюнул, Бендеберя.

– Не, ну а чего? – вступился за своих приятелей Азаров. Ему явно не понравилось, что их обозвали малыми детьми.

– А того, – свысока ответил ефрейтор, – что не в винтовках дело. Первый и последний раз это вам говорю, а вы на ус мотайте. Так вот: начальство знает больше. Станете начальством – поймете сами. А пока запомните. И если вам непонятно, почему приказывают то или это, то не потому, что начальство дурное, а потому, что оно знает больше и видит дальше.

– И что оно такое видит? – иронично и мужественно прищурился молокосос.

– Ты лучше задницу себе морщи, сынок. На физиомордии морщины останутся, – грубовато и презрительно заявил ефрейтор.

– Не груби, дядя, – огрызнулся Азаров.

– Во-первых, Гогуны эти – предатели и работают на немецкую победу, – влез до этого молчавший Семенов.

– Ну и что?

– То, что они – местные, тут каждую тропку знают, людей знают, вот твоих хотя бы родственников сдать немцам могут, и потому нам особо опасны. Это понятно? – медленно и увесисто сказал дояр.

– Ну?..

– Не нукай, не запряг. Во-вторых, тамошние, когда из армии дезертировали, запрятали два станковых «максима». С лентами и запасом патронов. Ты пулемет в деле видел?

– Видел. По нам как чесанули, так троих сразу как корова языком слизнула, – нахмурился Азаров.

– Вот. Опять же сразу на немцев кидаться – с вами, рядовыми-необученными – только потери нести. Ты с ранеными возился? Сам раненым был? Ну то-то. А каждый раненый – это минус четыре человека, чтобы его нести, или полтелеги. То есть вместо семидесяти кило полезного груза таскать твою тушку.

– Чего таскать-то? На месте же стоим: считай, деревню уже в лесу выстроили, – усмехнулся несгибаемый Азаров.

– Это пока. Помяни мое слово – фрицы скоро за нас возьмутся, им чистый тыл нужен. Будут нас гонять, как вшивого по бане. А у вас пока один гонор, немца гонором не одолеешь. Серьезный он вояка, немец-то.

– Мы их не боимся, – гордо заявил Азаров, и его дружки незаметно для себя приняли картинно-плакатные позы и соответствующие выражения лиц.

– Плохо. Не боятся только дураки. Потому как не понимают, на что идут и что их ждет. И дохнут быстро и зря. Совершенно без толку, а потом их еще закапывать надо, силы тратить, – веско припечатал Бендеберя.

– То есть, дядя, ты хочешь сказать, что все герои – дураки? – окрысился Азаров.

– Это когда я такое сказал? – удивился ефрейтор.

– Да вот сейчас. Что не боятся только дураки; а герои-то не боятся!

Тут даже лейтенант с Сурковым головы повернули.

– Все нормальные люди на войне – боятся. Только герои свой страх превозмогают. Потому они – герои. А те, кто дураки, ничего не боятся – героями не становятся. Просто не успевают. Потому как дохнут быстро, – размеренно высказался ефрейтор.

– И ты тоже боишься? – съехидничал Азаров.

– Я ж нормальный чоловик. Конечно, боюсь. Потому и жив по сей день, что не гарцевал, как некоторые, зазря под огнем, чтоб свою лихость показать. Нельзя только своему страху волю давать, убьет тогда страх.

– А ты ходив в атаки? На кулеметы? – вдруг спросил Гнидо.

– Пионеры юные, головы чугунные, сами оловянные, черти окаянные, – усмехнулся дояр.

Молодежь посмотрела злобно, а ефрейтор выдержал паузу и ответил – негромко, но все услышали:

– Ходил, конечно. Но там надо не робеть, там залегших выкашивают, у поднявшегося в атаку только два варианта – вперед или вверх, – тут ефрейтор мотнул головой, показав вверх – на небо, видное сквозь листву.

– То есть боялся?

– Конечно.

– А ты говоришь – не робеть! – радостно подловил ефрейтора юнец.

– Бояться – боишься. А штаны сухие, – осек балбеса Семенов.

– Эгей! Поехали! – донесся возглас от пушчонки.

Лейтенант встрепенулся, вскочил бодро и приказал строиться. Не без некоторой неразберихи, но построились в жидковатую колонну по два и двинулись в направлении гогуновской деревни.

Потомок шел молча, не обращая внимания на явное желание шедшего слева «усатого» Сиволапа пообщаться. Сказанное только что странным образом всколыхнуло память, и теперь Леха вспоминал – когда и как он боялся.

Шедший рядом с ним Сиволап неумело, но старательно пытался идти в ногу, потому не обращал внимания на то, что менеджер все время морщился. Леха с изрядным неудовольствием обнаружил, что боялся больше в своей прошлой жизни, чем сейчас, причем тот страх был каким-то липким и длинным, и ожидание разноса от начальства выедало душу и запомнилось лучше, чем та же истерическая паника при побеге из плена или нелепый бег с канистрами, понукаемый штыком в задницу. Это было совсем непонятно, потому как из всех американских фильмов следовало, что: «Война – это ад!» Ну да. Ад. Но прошлогодняя травля, когда начальник отдела не пойми с чего взъелся на Леху и травил его полгода просто так, каждый день шпыняя и унижая прилюдно, – вспоминалась прекрасно и с деталями, а, скажем, драка с боксером… Странно, нет ощущения, что испугался, хотя точно умом понимал, что ужаснулся, видя врага целым, бодрым и активным.

Странная хрень. Это было совершенно непонятно и, вспоминая по мерзкому свойству человеческой памяти всякие гадости из своей не слишком богатой впечатлениями жизни, потомок только диву давался.

– Слухай, а ты сам чего бильше напужався? – сбил его с размышлений вопрос Сиволапа.

Потомок непонимающе уставился на сопляка с усами, чуть было не ляпнул про управляющего отделом, потом вовремя исправился, – но все равно сказал немного не в тему:

– Когда немецкий танк рядом проехал. И гусеница у него была красная и мокрая.

Паренек заткнулся надолго, переваривая сказанное, а менеджер вспомнил, что плен ни в коем случае нельзя упоминать прилюдно, и тут он явно прокололся, хорошо еще перед сопляком глупеньким.

Марш, монотонный и утомительный, закончился не скоро, и Леха встрепенулся, только когда к ним подбежал ординарец командира отряда, пыхтя и придерживая рукой съезжающую с головы, нелепую в еще теплое время меховую щеголеватую кубанку. Посыльный заявил, что товарища лейтенанта и его красноармейцев зовут на совещание.

Киргетов стоял, пожевывая травинку, смотрел странновато. Тут же были пышноусый и комиссар, еще люди – командиры взводов.

– Расскажи еще раз, поподробнее, – велел разведчику старшой.

Киргетов выплюнул травинку и будничным голосом не то доложил, не то просто рассказал:

– Бить там в общем некого. Староста с начальником самообороны поехали в райцентр на трех пустых подводах и не вернулись. С райцентра приехали немцы – не военные, другие какие-то, – командовали ими те, что с бляхами собачьими на цепуре бегают. Окрестности села прочесали, миколаевских для этого мобилизовали и еще с двух деревень людей. Нашли несколько мертвяков, вроде немцев. Самооборонцев разоружили сразу. Так что винтовок больше в селе нет, фрицы с собой увезли.

– Дальше докладай, – нетерпеливо поторопил его комиссар.

– А что дальше? – удивился разведчик.

– Ты сказал, что самооборонцев постреляли.

– А, ну да. Пятерых сельских повесили – четырех мужиков и бабу молодую, с десятка полтора постреляли за околицей, а тех, что у самооборонцев в семьях были, – загнали в пустой сарай и спалили.

– Живьем? – ужаснулся комиссар.

– А черт их знает, – невозмутимо ответил Киргетов.

– То есть как?

– Так рассказывали, что по сараю и стреляли немного, и гранаты в окошки кидали. А потом подожгли. Вроде кричал кто-то – так в селе все выли.

– А чего выли?

– Немцы всех и все повывезли. Скот реквизировали, хлеб выгребли под ноль. Население почти все согнали и увели куда-то. Там в селе с десяток жителей остались – кого дома не было и кого сгоряча упустили. В общем – пустое село, да еще и погорело наполовину. С горящего сарая огонь перекинулся. Ветер сильный был, тушить некому.

– Черствый ты. Про такие вещи говоришь – глазом не моргнешь, – взволнованно сказал комиссар.

– А что мне-то? Одни гады других гадов съели. И поделом, с чего я по ним слезы лить буду, по немецким холуям? – искренне удивился Киргетов.

– Но там ведь женщины и дети пострадали!

– И чего? Развели бандитизм – и огребли. Не резали бы прохожих, не выслуживались бы перед немцами – целое бы село было. А так решили, что они тут самые умные, что прибарахлятся на халяву – ну так пусть на себя и пеняют. И женщины с детьми – они небось обновкам и богатствию радовались, – опять же очень спокойно заявил разведчик.

– Ты не понимаешь – это же наши граждане!

– Да все я понимаю, кроме твоего мягкотелого слюнтяйства, товарищ комиссар, – наконец разозлился разведчик.

– Ты это, язык-то попридержи! – с угрозой в голосе сказал замполит.

– А то что? Ты здесь человек недавний, а я двадцать лет тому назад тут в составе ЧОНа[154] этих бандитов гонял, так что не морочь мне голову, лекции-бебекции я и сам читать могу, да и грамотный я, потому не дуди мне тут про это. Ты еще песню спой, что они хоть и оступившиеся, но сограждане, а их преступления – всего-навсего заблуждения, и вообще они социально близкие, их надо понять и простить. Так наш политбоец вещал. Пока жив был, – с намеком заявил нехорошо прищуривший глаза разведчик.

Пышноусый жестом остановил раскипятившегося комиссара, глянул охлаждающе на Киргетова.

– Как политбоец умер? – неожиданно спросил один из комвзводов.

– От заражения крови, – буднично сказал разведчик.

– А… – разочарованно прозвучало в ответ.

– Именно что – «а…» Он заплутал и в такую «социально близкую» деревеньку заехал. А вышел оттуда, от социально близких – без коня, без носа, без глаз, без ушей, без мужских причандалов и без сапог, гол как сокол. А попутно тамошние «шутники» у него кожу до колен сняли чулком да со спины ремней нарезали. Те, кто его в больничку отвозили, – три дня потом жрать не могли.

– Так переубедили небось? – кривовато усмехнулся пышноусый.

– Наверное. Он после этих «развлечений» не в себе был. Да и язык ему попытались отчекрыжить, но мастерства не хватило. Языки в соседнем уезде резать умели, – вернул ему усмешку разведчик.

– Вы не преувеличиваете? – усомнился несколько обалдело комиссар.

– Он преуменьшает, – отрезал жестко командир партизанского отряда.

– Вы, городские, вечно со всякими побрехушками носитесь. «Гуманизм» там, «Все люди – братья» – и тому подобное. А потом лицом синеете, как только с обычной жизнью сталкиваетесь. Потому, комиссар, для отряда – и тебя тоже – лучше будет, если ты в разумение возьмешь, что не все люди – братья, и гуманизма сейчас тут не будет. Будет резня. Как двадцать лет назад. И как тогда – первыми страдать будут бабы и дети. Потому что у мужиков – винтовки, ножи, на край – кулаки, их обидеть трудно, а баб – проще. И желающих мучить баб и детей оказывается внезапно много. Чем быстрее это поймешь – тем всем лучше будет.

– Товарищ командир! Как должностное лицо я требую, чтобы политику партии не смели обсуждать в таком ключе! – очень нехорошим тоном заявил комиссар.

– Увянь, он не обсуждает политику партии, – хмуро пробурчал командир отряда.

– А я, как член ВКП(б), считаю, что такие разговоры – антипартийны, – уперся комиссар.

– А я, как член той же партии, да еще и с большим стажем, приказываю тебе пойти и информировать бойцов, что в деревне произошло, сделав соответствующие акценты. А вечером разберемся, – безапелляционно отрезал пышноусый, и замполит, некоторое время померившись с ним взглядами, неумело козырнул и отправился выполнять порученное, словно шест проглотил.

Все непроизвольно перевели дух. От сказанного Киргетовым дохнуло ледяным, смердящим падалью и загнившей кровью ветерком. Особенно это было заметно по тем, у кого по возрасту такого знания не было.

– Кирхетов, охота тебе с хородским интеллихентом собачиться? – устало спросил пышноусый.

– Извиняйте, сорвался. Просто беда в том, что, на мой взгляд, нам сочувствие беречь надо. Чую я, что сейчас немцы из-за оплошности по своим лакеям гвозданули. Дело случая, что эти мрази под раздачу первыми попали. Но точно так же немцы и нашим людям мстить будут. Вы ж сами знаете, они уже себя показали, зверье это европейское. Потому я свою жалость пожалею задарма тратить на кого попало. В селе-то – как Мамай прошел. Так что – будет нам кого жалеть еще, ой будет.

– Типун тебе на язык, – зло сказал в ответ командир отряда и сердито сплюнул.

Киргетов пожал плечами. Взгляд у него был какой-то пустой, и Лехе показалось, что несгибаемый разведчик, оказавшийся с таким богатым прошлым, чуть ли даже не напуган. Ну как минимум – сильно встревожен.

– Ладно. Факир был пьян, и фокус не удался, – задумчиво произнес такую странно знакомую фразу пышноусый.

– Можем переключиться на другие цели, – предложил азартно один из комвзводов.

– Цели разведаны?

– Н-нет…

– Так… товарищ лейтенант, что скажете как военспец?

– Считаю, что не стоит соваться не пойми куда, тем более почти всем отрядом.

– И? – вопросительно поднял бровь начальник.

– Отработан успешно общий выход отряда и марш. Надо вернуться и разобраться с ошибками. Долго возились артиллеристы, к примеру. Первый взвод строй не держал, шли кучками, во втором взводе курили и болтали на ходу… в общем, есть замечания.

– Мой взвод отлично шел! – возмутился один из комвзводов.

Леха не был уверен, который именно, вроде бы второй комвзвод.

– Разговорчики в строю! – обрезал его лейтенант.

– Холостой выход, получается. «Порожний рейс – убыток стране», – подначивающим тоном заявил пышноусый.

– Не холостой, а тренировочный, – поправил сказавшего нелепицу лейтенант. По его виду было ясно, что он твердо уверен в своей правоте и никому не даст ее поколебать.

Командир генеральским жестом расправил свои и так внушающие уважение усищи и величаво махнул рукой в сторону лагеря.

Не солоно хлебавши партизаны сделали «Кругом – марш!» и двинулись обратно. Некоторые определенно были огорчены, но Лехе показалось, что были и те, кто, наоборот, воспрянул духом, двинувшись на базу…



Вернулись уже к вечеру, отмахиваясь от нетерпеливых вопросов тех, кто оставался в лагере, и тут же принялись за уже приготовленный ужин. Черпая подаренной ложкой пшенную кашу, Леха с удивлением отметил, что эта пшенка уже стала надоедать. Сам себе удивился, потому как отлично помнил недавнюю голодуху, а тут горячая, сытная пища – и вдруг такое странное ощущение.

От самосозерцания отвлек мужик из артиллерийского расчета, вежливо присевший рядом на корточки и сказавший:

– Слышь, друг, на пару слов, а?

– А в чем, собственно, дело?

– Да неладное что-то с командующим нашей артиллерией, а ты ему вроде как дружбан… Понимаешь, ужинать не стал, да и вообще…

– Может, живот болит?

– Нет, тут другое: как услышал, что немцы село уработали, так с лица сбледнул и сам не свой стал. Тут что-то не так. Ты ж старшина, поглавнее его будешь, да и в селе вы вместе были, вот я и подумал – сходил бы ты, побалакал с корешем своим. А то он в лес ушел, сидит один, ребята за ним присматривают, но ты ему не чужой вроде…

Леха хмуро кивнул, нехотя пошел за мужиком. Тот вскоре остановился и деликатно показал пальцем. Бравый артиллерист сидел на куске бревна и вроде как выглядел не шибко замороченным. Со спины, во всяком случае.

Менеджер нерешительно подошел, сел рядом.

– Ты не против? – осторожно спросил сержанта.

– Валяй, – отозвался Середа.

Помолчали. Леха судорожно вспоминал все, что слышал о НЛП на нескольких семинарах по работе с потребителями, прикидывая, как бы отвлечь сержанта от тягостных мыслей. Надо полагать, что Середа переживал из-за того, что его шуточка так отрыгнулась селянам. Видимо, гнобит себя за проявленное легкомыслие. С семинаров ни черта не вспомнилось, кроме ерунды, что надо быть к клиенту ближе и зеркалить его мимику, жесты и эмоции. Остальное как-то не запомнилось, потому как Леха гонял на своем айфоне новую игрульку и слушал вполуха. Впаривать товар у него и так получалось, потому особенно напрягаться не было резона.

Да и не шибко занимали раньше Леху чьи-то беды или там томные душевные порывы. Вот ни насколечко не занимали. Сейчас ситуация была иной – и Середа не чужой, да и его подчиненные за спиной ждут успеха. Им «маринованный» командир тоже ни к чему. Однако самочувствие у Лехи было крайне неважным, хотя бы и потому, что непонятно было – как поступить? Видно, что приятель не в лучшей форме, но почему-то в голову лезло типовое и нелепое из американских фильмов, когда герой участливо спрашивает своего друга, только что простреленного тридцатью пулями и упавшего с двадцатого этажа под колеса грузовика: «Ты в порядке?» Большей дури и придумать нельзя! Какой может быть порядок, если все плохо!

– Ты в порядке? – спросил Леха.

Середа пожал плечами. Опять помолчали.

– Знаешь, а мне вот как-то похрен, что этим козлам село спалили, – неожиданно для себя ляпнул менеджер и сам испугался.

Дворовая собака Дина

Имеет крепкий, сильный дух:

Когда совсем необходимо,

Высказывает мысли вслух, –





отрешенно продекламировал в ответ артиллерист.

– Если мешаю, то могу уйти, – обрадовался потомок. Ему было уже жаль, что он так сказанул про это чертово село. Но ему и впрямь было наплевать.

– Это я про себя, – удивил его сосед.

– Что? – удивился Леха.

– Ты пришел меня утешить, что ли? Посчитал, будто я тут в ужасе сижу, что немцы село из-за меня сожгли?

– Ну типа того… – растерянно сказал потомок. И тут же растерялся еще больше.

– Валяй, утешай, – глянул ему в глаза артиллерист.

– Да понимаешь… я этого не умею. Не доводилось раньше. Честно – ума не приложу, как оно и чего. Зато могу вот рядом посидеть, – вздохнув, признался Леха, заслуженно ожидая, что сейчас его попросят валить кулем.

– Тоже дело, – признал Середа. Не понятно – осуждающе или, наоборот, одобрительно.

Опять помолчали.

– Ты понимаешь, меня другое из седла выбило, – сказал артиллерист.

Потомок искоса глянул на него, почуял, что не надо кидаться целовать руки соседу и лепетать громко: «Расскажи, расскажи!» И так сейчас начнет говорить. Уже начал.

– Я даже и сам не пойму. Нет. Чтоб ты чего не подумал – эту мразоту с винтарями повесили и постреляли – так я только «за!». Бабы с детьми… этих, пожалуй, жаль. Но и тут вины за собой не чую. Нет, не чую. Глава семьи – он потому глава, что семью за собой ведет. И раз тамошние головы такую дорожку себе и своим семьям выбрали – их резон. Бачилы очи, шо куповалы, – теперь жрите, хочь повылазьте! В голодуху то же было. Так что дураков и в алтаре бьют. Но вот не пойму себя – и все тут. Давненько такого не было.

Середа избегал глядеть на менеджера. Смотрел прямо перед собой, и видно было, что думает, пытается формулировать сложное, выскальзывающее из-под рук нечто. Глядеть на это было неприятно, словно на заику, мучительно и безуспешно пытающегося что-то сказать.

Леха удержался от советов и замечаний. Впрочем, причина была не слишком благородной – просто ничего в голову не пришло, чтоб посоветовать. Сидел, ждал.

– Вот что меня удивляет – человеческая культура. Цивилизация. Ты ж тоже образованный. Грамотный, книжки читал. Почему же выходит, что в книжках все совсем не так, как своими глазами видишь? Понимаешь, о чем я?

– В жизни все не так, как на самом деле, – хмуро сказал бесспорную и светоносную истину Леха.

– Вот! Именно так! – обрадовался поддержке артиллерист.

– Ну дык! – весомо подтвердил философскую максиму умудренный потомок.

– Ты понимаешь, до ума не доходит, за что ни схватись. Отказывается ум согласиться. Вот вроде все на ладони, реальное – а не воспринимается как настоящее. Не стыкуется то, что есть, с тем, чему учился, к чему привычен. Не знаю, как лучше сказать…

– Когнитивный диссонанс[155], – выдал на автомате потомок.

С минуту Середа смотрел совершенно обалдело, полуоткрыв в изумлении рот.

– Потрясающе сформулировано! – наконец восхитился он. И продолжил уже более уверенно, почуяв в собеседнике понимающую душу: – Вот смотри, я с детства знаю, что мамину подругу австрияки убили из пушки…

– Это как так? – озадачился менеджер.

– Да просто, – досадливо поморщился Середа, – мама жила в Новогеоргиевске. Крохотный городишко, но уже не село; щеки надуты, сапоги начищены, а так – свинки на улицах, в лужах. Оккупация та еще. У австрияков возникла потребность в белье и деньгах. Послали драгунский эскадрон с пушкой. Приказали сдать пятьсот винтовок.

– Не понял… извини, при чем тут белье и винтовки? Откуда в городе винтовки? – потерял нить рассказа Леха.

– Русская армия развалилась, все по домам дезертировали; винтовки, кто поумнее, – с собой притащили. В деревнях в каждом доме по винтарю точно было. Городские баре – те так не перли с фронта. Потому винтовок там заведомо было мало, винтовки как раз были на складах, а склады контролировали немцы и австрияки. Они их первым делом захватили, потом меняли на харчи, снабжая Петлюру и прочих Скоропадских. Но не идти же культурным людям и нагло требовать белье… Некрасиво. Потому потребовали винтовки. Городские власти стали жалобиться – дескать, винтовок нет. Может, чем другим откупимся? Тут драгуны и согласились на бельишко и сумму денег. А чтобы горожане не ленились – поставили в километре от города пушку и не спеша по городу бахали на кого бог пошлет. Вот мамину подружку снарядом и убило.

– А винтовки сдали? – просто чтобы не молчать, спросил менеджер.

– Полсотни наскребли. А так – отдали бельем и деньгами. Но я не про то. Вот знаю с детства про тот случай. Сейчас они – село спалили ко всем чертям. То есть я знаю, что европейцы – корыстная, жестокая и бессердечная сволочь. Точно знаю, наглядно вижу. Но почему внутренне сознание этому сопротивляется, а? Почему подсознательно – отрицаю? Почему словно вколочено, что европейцы – культурные и хорошие? Я же сам видел, какие они «хорошие», своими глазами! Почему, если вот сказать что-то про азиатскую жестокость, – и ухом не поведу, соглашусь тотчас же. И внутренне не прекословлю. А с европейцами – наоборот! Чем нас таким отравили? Они же лютее любых азиатов, зверье зверьем! А сердце не признает… Почему?

– Черт его знает. Может, потому, что у нас тоже европейская культура и они для нас свои? – задумался и Леха.

– Опять не пойму. Мы-то для них – азиаты. Никак не свои вообще. Чего ж мы к ним тремся? Как сирота приблудная, шелудивая?

– А знаешь, много думать – голова облысеет и устанешь зря. Давай я пойду у комиссара шахматы возьму, сыгранем, – предложил потомок.

– А что, у него шахматы появились? – оживился Середа.

– Ну да, я у него доску видал шахматную, ящичек такой распашной.

– Так там внутри не фигуры, а кости домино. Я сам купился.

– Точно?

– Точнее не бывает. Фигуры высыпались при драпе, а никто не заметил, не до того было. Так что у нас сейчас культурного досуга – домино да карты немецкие, но их все начальство не любит, словно сговорились. Да и с домино незадача – комиссар с командиром стучать со вкусом не разрешают: демаскирует, дескать, понимэ? А без стука – радости четвертинка, – пояснил артиллерист.

– Ну давай что другое придумаем. Баня занята? – спросил Леха, тут же вспомнив, что для бани надо долго таскать воду и пилить дровишки.

– Второго взвода очередь, чужих не пустят. Побриться можно, пока мыло есть. Беда с мылом, прачки уже с золой стирают, – ответил Середа.

– Не, на фиг нужно, меня шерсть не беспокоит. Погожу.

– Ну да, шорсти той у тебя на харе – шесть с половиной волосин.

– Слушай, а тебе как пшенка? Я вот что-то ее видеть не могу, а ты?

– Да тоже надоела. Хотя опять смешно – когда мы вчетвером шлялись и кто б нас такой угостил – урчали бы, пожиравши! – спросил Середа, посмеиваясь.

– Это точно. Еще б и добавки попросили, – не стал спорить Леха.

– Трижды.

– Ага.

Темнело. С центра лагеря, где был общий костер, освещавший в вечернее время лагерь – другого света не было, – неожиданно раздался одинокий голос, выводивший хорошо разбираемые слова:

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали…

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой.





– А неплохо поет, – заметил Середа. Потом глянул на приятеля и, усмехнувшись, предложил: – Раз не получилось у нас с тобой в глубинных извивах души разобраться, можем поуслаждать себе слух. Ну и окружающим тоже, кто спрятаться не успеет. Ты как, петь любишь?

Леха на секунду оторопел. Петь ему не доводилось ни разу; ну может, в детсаду или в начальной школе… Потом он вспомнил, что слов песен не знает вовсе. То есть знает сколько-то, но то, что слушал в прошлом времени, в это время не лезло никак. Потомок представил себе в лицах, как он орет во всю глотку широко популярное: «Я тебя бум-бум-бум, Ты меня бум-бум-бум, Мы вместе бум-бум-бум, С тобою бум-бум-бум». Поморщился, потому как сразу же себе представил офигевшие физиономии Семенова и Середы. Бурят, может, и ничего, он все-таки дикий человек, они там у себя в Якутии и не такое, наверное, поют, когда с бубнами пляшут, или с чем там должно.

– Медведь на ухо наступил? – по-своему понял внимательно смотревший Середа.

– Я ж не глухой, – не понял его потомок и закончил: – Я петь не умею, а слушать – всегда пожалуйста!

– Тогда пойдем, я сегодня в голосе! «Через прорезь пулемета я ищу в пыли врага!» – Пропев это, артиллерист легко вскочил с бревнышка и потянулся.

– Пошли, – согласился потомок и тоже встал, правда, не так лихо.





Боец Семенов




Вылазка с самого начала выглядела какой-то нелепой, и кроме Середы да Бендебери остальные были тоже озадачены. Даже лейтенант стал какой-то очумелый после того, как выслушал от командира боевую задачу.

Немудрено, потому как задачка не лезла ни в какие ворота для любого нормального военного человека. Надо выдвинуться почти к самому райцентру – скрытно, разумеется, – там проникнуть на территорию временных военных складов, и провести на складах ревизию, словно это не армейские склады, а сельпо какое-то. При этом строжайшим образом запрещалось вступать в перестрелку с немцами и вообще привлекать внимание. В провожатые дали двух пацанят, похожих на таких же сорванцов, помогавших в поиске пушки. Еще дали десять человек для переноски тяжестей. В целом все выглядело как-то невсамделишно.

Березкин, как дисциплинированный человек, вопросов задавать не стал, хотя и ушел от командира в сомнениях. Зато его ефрейтор тут же разговорил тех самых пацанят, и в короткий срок выудил у них все, что можно. Потому для отобранных к вылазке сослуживцев все стало ясно довольно быстро.

Склады все-таки располагались на отшибе, и к райцентру не относились, хотя к ним вела неплохая укатанная дорожка. Перед самой войной там спешно сляпали несколько строений-амбаров, обтянули все это жидковатой проволочной изгородью в два кола, воткнули на углы вышки для часовых, поставили шлагбаум, караулку и завезли всякое-разное. Местное население, наведя справки и узнав, что ни черта полезного на складах этих нет, потеряло интерес совершенно. Потом накатившиеся немцы так бодро вперлись в район, что склады остались брошенными, и их даже не удосужились поджечь. Немцы тоже не очень заинтересовались складированным имуществом, оставили в караулке отделение своих солдат последней тыловой категории, и на том все и закончилось. Службу эти фрицы (пожилые и ленивые) несли спустя рукава, хотя и нельзя было сказать, что совсем без присмотра все добро оставалось. Раз в день парочка дойчей лениво обходила склады по внутреннему периметру.

Хромой командир этой инвалидной команды, к своему счастью, встретился на рынке с Жуком. Это в корне изменило ситуацию. Немец немного владел языками (был на Украине в прошлую оккупацию), понимал специфику и очень скоро наладил взаимовыгодное сотрудничество – лесник возил караульным фрицам самогонку, копченую свинину и всякие овощи, а взамен получал соль и муку; старперы немецкие были мудрее молоденьких, рвущихся к валькириям сопляков вермахта, потому запасы у них имелись. Правда, и соль и мука – явно из советских закромов, но это уже несущественно.

В итоге у немецких караульных начался длительный пир, и последнее время они если и вылезали из караулки, то только в сортир. До того дошло, что лесник успешно впаривал им дохлятину – купил по дешевке двух палых свиней, ухитрился отбить запашок луком, чесноком, густым копчением с можжевельником, – и фрицы лопали за обе щеки. Впрочем, затяжное пьянство вело к тому, что вполне можно было покрошить им в кастрюлю портфель или ботинок: с залитыми глазами и это бы сошло за закуску.

Разумеется, этой бесхозяйственностью партизаны воспользовались, почти каждую ночь пацанята аккуратно проползали под паршиво натянутой колючей проволокой и тырили со склада патроны и что подвернется под руку. Но по малолетству и необученности военной они не могли сказать – есть ли что на складах более ценное. Вот для этого служивых и послали, чтобы глянули опытным глазом.

Самый ближний к входу и караулке склад оказался вовсе не интересен, потому как был забит под завязку противогазами. Жук взял сколько-то противогазов – сделать фильтры для очистки самогона, а больше ни к чему этот хлам не пристроить. В другом амбаре, по словам мальцов, лежали здоровенные тяжелые литые колеса, наверное танковые, промасленные свертки с здоровенными гайками, которые даже на грузила не годились, какие-то тяжеленные детали и автомобильные двери и крылья. Ящики там были совершенно неподъемными, а вскрывать их сложно – сколочены прочно, обтянуты железными полосками. Вот дальний склад выглядел куда милее – пацаны нашли там ящики с патронами, ящики с кавалерийскими шашками, коробки с пулеметными лентами – пустыми, к сожалению – и всякое прочее. Мальчуганы свято были уверены, что там просто обязаны найтись винтовки, пистолеты и всякое такое, включая красивые кожаные ремни. Очень уж им нравился комсоставовский шикарный ремень лейтенанта – широкий, с блестящей пряжкой в виде звезды.

Бендеберя такой уверенности не разделял, считая по умудренности житейской, что синица в руках, в виде патронов, куда лучше журавлей-ремней. Лейтенант только головой помотал, услышав все это. Потому что никак не ожидал от советского человека Жука такого прохиндейства и не мог поверить в такое разгильдяйство немецких солдат, да и лезть ночью черт знает куда тоже не хотелось. С другой стороны, похозяйничать на складе – очень заманчиво, хотя, по его мнению, склад артвооружения никак не мог содержать причиндалы из вещевого склада.

С оружием в отряде – полный швах, боеприпасов тоже кот наплакал, и потому надо кумекать, как выходить из положения. Жаль, конечно, что не получится подобраться всей командой на телегах (отряд имел своих лошадей и пару телег), но полтора десятка человек могут вполне себе притащить добра…



Тащиться предстояло далеко, потому вышли сразу после обеда. Семенов шел впереди, вместе с пацанятами, в виде головного дозора. Остальные пробирались цепочкой сзади. Дошли без приключений, осмотрели место, где стояли склады, не вылезая из кустов, прикинули пути подхода и отхода.

Бендеберя не торопясь вырезал несколько рогаток – подпереть снизу колючую проволоку, чтоб проползти стало проще; Середа поделился наблюдением, что немцы в караулке не пойми с чего орут песню «О, Танненбаум, о, Танненбаум!», которая вообще-то поется на Рождество, из чего сделал вывод, что надо поторапливаться – фрицы скоро до белой горячки допьются. Семенов не очень прислушивался к отголоскам далекого рева, доносившимся из-за здоровенных сараев, его больше интересовало, как немцы несли караульную службу. После серьезного наблюдения он убедился, что фрицы службу не несут, они ее положили, и она тихо себе лежит. И это было замечательно.

Когда стало смеркаться, выдвинулись к хилому проволочному забору, ефрейтор ловко приподнял рогульками нижние колючки, и проползать можно было с комфортом. У мальчишек имелся свой лаз – одна из досок в стене приколочена только сверху и легко сдвигалась в сторону. Для мужиков пришлось аккуратно отодрать так же соседнюю и в склад вошли уже вообще как к себе домой.

Тут же зашипел злобно Жанаев, пояснив сквозь зубы, что коленом об угол ящика саданулся, легкомысленный Середа захихикал и тут же треснулся в темноте лбом о какой-то стеллаж. Окошек в этом сарае не было, темнота – хоть глаз коли. Пришлось пользоваться предусмотрительно захваченными фонариками, аккуратно, стараясь не шуметь и не светить в полную меру. Пацаны просто из кожи вон лезли, так им хотелось показать и сабли и патроны, но лейтенант решил, что патроны таскать стоит, а вот шашки погодят. Еще его беспокоило, что останется тропинка натоптанная, а это может даже пьяных караульных навести на подозрения. Пока он распоряжался, ефрейтор с Середой побродили в тесном лабиринте штабелей из ящиков, ящичков и здоровенных коробок, подсвечивая себе прикрытым ладошкой фонариком.

Нашли минометные мины в большом количестве, сорокапятимиллиметровые выстрелы к пушкам, но это было не очень нужно, хотя запомнили на всякий случай, где поставлено. А вот потом ефрейтор шибко обрадовался и доложил лейтенанту, что в углу ящики с ручными гранатами – есть и «феньки», и эргэдэшки.

Вот это стало действительно удачной находкой, и теперь, встав для удобства цепочкой, бережно, почти в полной темноте передавали друг другу деревянные, крепко сколоченные ящики с патронами и более аккуратные, выкрашенные в зеленый цвет, гранатные. Наставили за сараем сразу приличный штабель, и очень скоро оттуда донесся взволнованный шепот, что больше не утянуть, когда обратно возвращаться придется. Березкин думал недолго, решив, что вытянуть сейчас надо сколько получится, а потом сложить в километре-полутора, чтобы не мозолить немцам глаза возней на складе.

Сачок Леха постарался отвертеться от погрузки и с умным видом лазал где-то в глубинах, выдавая себя только тусклыми синими отблесками карманного фонарика со светофильтром.

Поиски Лехи дали мизерные результаты – он нашел какие-то совсем смешные снаряды, которые с гордостью притащил показать Середе, да несколько ящиков со странными гвоздями. Середа брезгливо осмотрел притащенные коротенькие унитары, потом, вытирая вспотевший лоб, сходил с Лехой и доложил запарившемуся на погрузке лейтенанту:

– Два ящика, по калибру вроде как подходят, тоже тридцать семь миллиметров. Но гильза вдвое короче. На ящиках написано: «Гочкис». Видно, к старым пушкам, еще царского заема, тащ летнант. Да и по виду – старорежимные.

– И что? В смысле – что делать дальше? – вопросительно уставился на него Березкин.

– К нашей пушке в таком виде не подойдут точно. Разве что…

– Ну давайте короче, сержант, нам тут таскать не перетаскать.

– Я не уверен, тащ летнант, но, может, удастся потом переснарядить, используя немецкие гильзы. Совсем безрыбье если… Я считаю, надо взять, а потом с Половченей покумекаем. И еще – там под ними ящички с подковами. Тяжелючие, заразы.

– Нам-то подковы зачем? На счастье разве…

Тут Семенов не удержался и встрял:

– Тащ летнант, подковы взять надо. Мы их можем тут прикопать неподалеку, чтоб не тащить. А если гвоздки тоже к ним – то совсем хорошо. Для мены с деревенскими – самое оно будет. Даже если не для лошадок – железо в деревне всегда в цене, кто угодно подтвердит.

Бендеберя из темноты утвердительно буркнул что-то непонятное, но явно в поддержку.

– Ладно, только после патронов и гранат, – махнул рукой лейтенант.

Корячились долго. Вдвойне тяжело было еще и потому, что надо было не слишком наследить, что получалось с трудом – трава тут вымахала здоровенная, никто периметр давно не обкашивал и потому оставить тропинку – раз плюнуть. А это было чревато тем, что немцы чухнутся, даже и полупьяные, и перекроют такую вкусную и добычливую местность. Глядишь, и на засаду нарвешься, не ровен час.

Еще и пожадничали, выдернув со склада мало не втрое больше, чем утащить было можно; известно – глаза больше, чем желудок. Перестарались малость.

Основную часть груза свалили в кустах, метрах в восьмиста от складов. Спохватились, что ни у кого лопаток нет, да и груда вышла немалых размеров. Бендеберя с лейтенантом пожертвовали свои плащ-палатки, накрыли сверху то, что могло попортиться под дождем – патроны и снаряды, а вот гранаты велено было тащить все на базу. Молодежь забухтела было, но тут «старички» выступили единогласно – гранаты нужнее всего, и точка!

Дотащились до лагеря уставшие вдрабадан, еле ноги волоча. И как всегда – когда сложили весь груз, оказалось с виду, что совсем малость приперли. Командир выслушал доклад и распорядился тут же отправить вторую партию, железный Бендеберя вызвался проводником. Захватили с собой пару лопат и убыли, даже не пообедав.

Остальные сложили ящики в землянку, и неугомонный Березкин тут же устроил рассказ с показом и отработкой – что это такое, гранаты, – собрав всех, кто попался под руку.

Сразу оказалось, что треть партизан страстно хотят научиться этим премудростям, треть надо понукать. А треть так напугалась страшных «бонбов», что даже комиссару не удалось их собрать на полянке – мигом зашкерились где-то или занялись нелюбимой ранее работой, вплоть до кухонной, которая у молодежи почиталась за грязную и непочетную. Семенов с гранатами обращаться умел и потому подменил стоявшего на часах Азарова – вот уж у кого глаза загорелись, так это у него.

Семенов сидел аккуратно, отдыхал после марша, проделанного с ящиками на горбу. Для опытного бойца быть в карауле – не нагрузка. По сравнению с пешим маршем – отдых. Сиди, смотри, слушай. Тело ныло от усталости, потому отдых был очень к месту – намахались за ночь с ящиками. Но это тело ныло, а разум работал спокойно, как часы, и, сам не замечая того, боец анализировал все, что творилось вокруг в лесу. И встрепенулся, когда почуял изменения. Сорока вдали затрещала, перезвеньканье лесных пташек стало другим, и Семенов понял, что, судя по звукам, – кто-то сюда идет, скорее всего – человек или несколько.

Прикинул, откуда ждать гостей, приложился к пулемету. Тут удобная позиция – впереди прогалинка, потому гостей увидеть он должен первым.

И увидел.

Впереди шла знакомая девчонка, которая раньше вроде как была при кухне, а потом отбрыкалась и теперь занималась разведкой по деревням, тут же и фамилия девчонки вспомнилась – Дьяченко. Шла девулька спокойно, руки не связаны, веточкой от комарья отмахивается, вид довольный, а вот сзади – три силуэта выдвинулись, мужчины. И все трое – в форме РККА: двое в командирской, а один, последний, вроде как красноармеец. Оружия при себе нет, во всяком случае – на виду.

– Стой! Дьяченко – ко мне. Остальные на месте! – негромко, но внушительно рявкнул Семенов.

Девчонка мало не вприпрыжку прискакала к караульному. Семенов недовольно поморщился – встала как раз перед стволом, закрыв собой своих спутников.

– День добрый, товарищ боец! А я вот троих наших военных привела! – защебетала явно довольная партизанка.

– Отодвинься в сторону, – буркнул боец, который уже начал ломать себе голову, что дальше делать. По уму полагалось вызвать начкара, но свистка у Семенова не было, как, впрочем, и у остальных партизан, свистеть боец не умел толком, потому получалось – либо пропустить всю эту говшу[156] беспрепятственно или идти сопровождать, но тогда пост придется бросить, что совсем недопустимо.

– А что не так? – удивилась девушка и даже немножко обиделась. У нее было отличное настроение: так ловко удалось найти и собрать аж троих опытных военнослужащих, о чем говорили и командир, и комиссар отряда, а тут этот шпынь деревенский вместо того, чтобы поздравить с успешно выполненной боевой задачей, бурчит что-то.

– Прицел загораживаешь, – буркнул Семенов.

Девушка аж задохнулась от возмущения.

– Ты чего, идол дубовый? Это ж свои! Какой прицел?

И совсем загородила собой линию прицеливания, пигалица упрямая. Явно – нарочно.

Семенов вынужденно встал, подвинулся вбок. Двое стояли спокойно, не выеживались. Третий – передний, двинулся к Семенову. Вид его бойцу не понравился, хотя на картинно выступающем была форма командира РККА со щегольской фуражкой, сам он был кривоногий настолько, что даже галифе этого скрыть не могли, плюгавый и – что не понравилось втройне – крайне высокомерный. Назвать такого товарищем язык не поворачивался.

– Уи что, не уидите, кито пиред уами? – возмущенно и неприлично громко рявкнул этот недомерок.

– Стой! Стрелять буду! – уперся рогом и Семенов, которому все происходящее страшно не понравилось.

– Да как ти смеешь! – возмутился коротышка, шагнул вперед, и тут Семенова осенило.

– Ложись! Буду стрелять! – и щелкнул предохранителем, одновременно прицеливаясь недомерку в живот.

Мигом побледневший наглец тут же кинулся на землю. Остальные двое легли не так поспешно, но без споров.

– Да что ты творишь? – возмущенно возопила девушка, искренне обиженная таким приемом.

– Я – часовой. Тебя знаю, их – нет. Дуй в лагерь, приведи разводящего. И не спорь, так положено. Они вон – не спорят, устав читали.

Девушка фыркнула и, заявив лежащим: «Я мигом, товарищи!», кинулась в лагерь.

– Уи еще пожалеите! Уи не зинаете, с кем суизиались! – зло заворчал лежащий плашмя плюгавец.

– Представьтесь, – хмыкнул Семенов.

– Я капитан Рабоче-Крестьянской Красной Армии Сауетского Саюза Гамсахурдия! И уи еще попомните…

– Молчать! – прикрикнул на него Семенов.

Он уже и сам сожалел о сделанном, а лежащий под прицелом производил впечатление крайне злопамятного и неприятного типа, да еще внезапно оказался аж капитаном. Такой устроит веселую жизнь. Ну в любом случае – постарается. На секунду мелькнуло, что лучше было бы его и впрямь пристрелить. Потом боец вспомнил, что он сейчас не в армии, а в партизанах, тут все-таки шаляй-валяй, а не служба. Да и капитан этот пока не известен никому, не факт, что ему дадут полную волю вот так сразу, тут свои командиры есть. Хотя вполне могут назначить над служивыми главным, тогда придется хрен редькой заедать. Вот ведь черт, стоило в караул лезть… уж лучше бы по десятому разу про гранаты послушал.

Разводящий прискакал быстро, немного удивился тому, что вместо Азарова стоит Семенов, но виду не подал, разрешил всем троим встать и отправился с ними в лагерь.

Неугомонный капитан не удержался и прошипел, проходя мимо:

– Уи очень пожалеите о суаем пауидении, боец! Как уаша фамилия?

Семенов только усмехнулся, потому как отлично помнил, что часовому на посту разговаривать категорически запрещено. Капитан покраснел от такого хамства и, сверкая глазами и очень зло оборачиваясь, отправился вслед за остальными.

«Ну вот, нажил себе врага. Давно мечтал. Теперь этот прохвост будет мне мозги компостировать. Тьфу. Зараза!» – Тут Семенов плюнул, потому как плевать на посту не запрещалось, только оправляться.





Менеджер Леха




После «веселой» ночки глаза просто слипались, но завалиться спать до обеда было чревато – можно и без обеда остаться. После тяжелой работенки даже надоевшая пшенка была в радость, пузо громко жаловалось на пустоту и невнимание.

Как на грех, все товарищи, кто мог поделиться пищевыми запасами, были при деле: Семенов куда-то делся; бурят, как всегда, отирался у лошадей, его от этих животных было за уши не оттащить, и он вполне прочно теперь уже стал ездовым; Бендеберя, у которого всегда можно было выпросить сала с лепешкой (за последующую отработку, увы), – словно молоденький, утопал за складским добром; Середа уже вовсю прикидывал вместе с раненым танкистом, как переделать одни снаряды в другие, а лейтенантик затеял устроить ускоренные курсы на тему: «Как угробить всех вокруг гранатами».

Можно бы, конечно, податься на кухню. Но тамошний хмурый повар почему-то Леху невзлюбил и кормить его наособицу категорически отказывался. Тетки-поварихи были более благосклонны и посматривали вполне себе плотоядно, но это менеджера всерьез напрягало, потому как кухонные деятельницы были себе на уме, и как бы несколько подачек от них не кончились бы партизанско-комсомольской свадьбой, если только потомок правильно понял некоторые намеки…

Пришлось сидеть и слушать, как лейтенант воспевает «карманную артиллерию». Ну после того, как Жанаев выкурил гранатами немца из бронетранспортера, Леха вполне был согласен с тем, что это вещь полезная, его-то убеждать не было нужды. Правда, показанная первой гранатка – нелепая и неуклюжая, словно составленная из двух цилиндров, в одном из которых, том, что потоньше и подлиннее, угадывалась неудобная ручка, – оказалась весьма сложной по подготовке и применению. Сначала надо было отдельно лежащую в ящике ручку привинтить к корпусу, потом вставить с другой стороны длинный медный детонатор, закрыть его задвижкой, взвести механизм, оттянув ручку на себя, а потом энергично кидать все это хозяйство в сборе. Запаришься во время боя все это делать. Одна радость – по словам Березкина, при падении просто на землю эта граната не срабатывала, ее надо было именно что сильно швырнуть. С другой стороны – если швырнуть не сильно, то она и при попадании в цель не взорвется, получается. Дурацкая плюшка эта РГД-33. Вот привычная «лимонка» Лехе понравилась – и понятная, и мощная, и действовать легко: дерни за колечко – «дверь и откроется»…

– Гранаты – прекрасное оружие! – воодушевленно вещал Березкин. – Это действительно та артиллерия, что всегда с вами. Она поможет и в обороне, и в наступлении, главное – по себе не попасть, и товарщей не покалечить, что возможно при использовании оборонительных гранат в наступательных действиях.

Тут лейтенант прервал свою речь и пружинисто вскочил, продолжая держать в правой руке зеленую гранату, а в левой – полый цилиндр с насечкой, который не успел надеть на гранату, превращая ее – как только что рассказывал – из наступательной, бьющей врага в основном близким взрывом, в оборонительную, с большим количеством осколков из порванной по насечкам «рубашки».

– Товарищ командир отряда, группа бойцов изучает матчасть гранат. Проводит занятие лейтенант Березкин.

Явившийся командир кивнул, сказал, что молодцы, и тут же представил подошедших вместе с ним незнакомых людей:

– Вот, товарищи. У нас пополнение, прошу любить и жаловать – капитан Гамсахурдия, техник-лейтенант Абдуллин и красноармеец Хренов.

Капитан картинно козырнул, с шиком бросив ладонь к виску, техник-лейтенант покосился на него – и тоже отдал воинское приветствие, но спокойно, без пафоса, а красноармеец сначала головой кивнул, потом смутился и тоже пятерней махнул. Сидевший рядом с Лехой Сиволап тихонько хихикнул.

– Теперь товарищи разместятся, освоятся, дальше воевать вместе будем, – заявил довольный командир и, кивнув, чтоб продолжали занятие, свалил вместе с новоприбывшими. Лейтенант продолжил про гранаты, но Леха почуял, что как-то настроение у «препода» упало, что ли.

Наконец пришло время долгожданного обеда. И после тяжелой ночки пшенка пошла на ура. Леха свой котелок выскоблил дочиста, как во время недавних похождений по лесам вчетвером.

Тем, кто участвовал в вылазке, дали поспать после обеда, и даже неугомонный Березкин и железный Бендеберя завалились дрыхать. Проснувшись, Леха с неудовольствием отметил, что и спать теперь стало жестко, хотя у него ложе было весьма недурное – во время очередного похода за харчами ухитрились бравые вояки свистнуть несколько мешков, а потом набили их отменным сеном; такие спальники были еще только в девичьих землянках. Но вот вспомнилась оставшаяся в далеком будущем постель с чистым бельем и настроенным под анатомию человека матрасом, и Леха взгрустнул. И тут же пришлось взгрустнуть еще разик, потому что уже проснувшийся Семенов весьма угрюмо глядел на потомка. С другой стороны, в их временном жилище – банальном шалаше, если уж точно, – дрых и Середа, и Бендеберя тут же храпел, словно рашпилем по железяке стругал, и лейтенантик в своем углу посапывал деликатно, потому вряд ли сейчас дояр начнет разбирательство на тему: «Какого черта лысого ты, мерзавец, решил тут остаться?»

– Ты чего? – на всякий случай запустил пробный шар Леха.

– Да я с этим капитаном поцапался, теперь он меня будет жучить: видно, что злопамятная скотина. Будет мне теперь небо с овчинку, – ответил мужественный Семенов.

– Когда это ты успел? – удивился Леха.

– Да в карауле на подменку встал, а тут эта стрекоза тонконогая этих гусей привела. Слово за слово, я им всем велел лечь и не жужжать. Они и легли. Егоза эта, Дьяченко, теперь тоже волком смотрит, испортил я ей весь праздник.

– Формально вы полностью правы, как часовой, и если капитан – порядочный человек, то лишь одобрит такое ваше поведение, – словно и не спал только что, бодро заявил из угла лейтенант.

– Вот леший вас забери, болтуны негасимые, что – поспать трудно было, хай вам грець?! – забухтел, шурша своим спальником, заворочавшийся Середа.

– Так и спи себе дальше, тебя ж за ноги никто не тянет, – огрызнулся дояр.

– Мешаете же. А кстати, тащ летнант, что это за новенькие? – продолжая устраиваться поудобнее, спросил артиллерист.

– Один вроде командиром батальона был. Хотя по уму – должность майорская, – как бы про себя отметил лейтенант и продолжил: – Второй говорит, что пиротехник. Третий – шофер, – закончил Березкин.

– Пиротехник? Он что, фейерверки делает? – отозвался удивленно Леха.

– С чего ты взял? Пиротехник – специалист по взрывчатым, горючим и прочим той же породы веществам, – пояснил лейтенант задумчиво.

– Это типа подвзорвать мастер?

– Не совсем. Взорвать – это сапер-подрывник. А вот пиротехник… Хотя вообще-то должен вполне справиться. Слушайте, а ведь мы можем красивые диверсии теперь устраивать! Поезда взрывать, мосты!

– Это вы, тащ летнант, размечтались, учено говоря…

– Вот и вовсе нет, – возмутился по-мальчишечьи Березкин.

– Вот и да. Не говорю уж о том, что неизвестно, какой из себя мастер этот самый пиротехник, надо будет вначале подальше от него держаться, а то полетят руки-ноги, как перелетные птицы… но у нас и взрывчатки нет в принципе, – умудренно заявил сержант.

– А снаряды со склада?

– Тащ летнант! Там той взрывчатки – граммов по двадцать в каждом! Меньше, чем в гранате! Вы вот толковали про карманную артиллерию, так еще вопрос, что сильнее бабахнет – РГД или гочкисовский снарядец.

– И на фига они, такие маломощные? – удивился Леха.

– Они летят дальше. И точнее, – сказал как обрезал Середа.

Помолчали. Потом неожиданно лейтенант заявил:

– А вы, товарищ боец, не тушуйтесь. Мы не в царской армии, так что ни черта вам этот капитан не сделает.

– Ага, вот назначат его главным – и будем мы тут строем маршировать под его дудку, – хмуро отозвался Семенов, и потомок отметил про себя, что лейтенант не так чтоб уж очень уверенно выглядел.

Впрочем, как ни странно, но никаких поползновений со стороны капитана этого в ближайшие несколько дней отмечено не было. Вообще, на людях этот Гамсахурдия показывался неохотно, важничал, подчеркивая свою значительность и недосягаемость. Вот пиротехник оказался вполне компанейским парнем – моментально снюхался и с раненым танкистом, и с Середой. «Совместной судорогой головного мозга», как метко выразился Середа, эта гоп-компания даже представила пред ясны очи командира отряда проект адской машины, годной для подрыва в нужный момент чего-либо важного. Правда, в проекте было две слабых стороны – во-первых, как уже говорилось, просто не было взрывчатки, а во-вторых, для создания этого монстра инженерной мысли требовалось раскурочить одну винтовку, потому как вся идея была в том, чтобы использовать в нужный момент затворную раму с затвором для удара бойка не по патрону в стволе, а по детонатору в мине. Увечить винтовку командир не согласился, потому что оружия в отряде не хватало, но похвалил и посоветовал дерзать дальше. А пацанята, искавшие в окрестностях всякое полезное, получили задание присматриваться к разным штукам, в которых мог быть вожделенный тол.

К огорчению пацанят, не было тут сильных боев и затяжных бомбежек, вот в сотне километров – там да, по слухам, бились сильно. Но поди проскочи эти сто километров по дорогам, на которых верховодят немцы…

Жизнь в партизанском отряде уже вошла в определенную колею, стала даже появляться рутина, этакое душное безветрие, которое обязательно должно было закончиться грозой; это все ощущали, но пока житье было «як в колхози», по меткому выражению командира отряда. Как-то незаметно произошло формирование разных подразделений, поделивших публику сначала на боевых и тыловых, потом потихоньку откристаллизовалась разведка, зашуршала по ближайшим деревням, налаживая контакты с верными людьми, сработались первые группы и, в общем, праздношатающихся в лагере не стало.

Лейтенант Березкин наконец-то сумел отпроситься на выезд, благо обязательной строевой подготовкой, кроме него, было кому заниматься после прихода в отряд новых двух командиров. Выезд был весьма так себе – всего-навсего на колхозное поле за картошкой, но как-никак это была вполне себе военная операция с транспортной группой обоза в виде двух телег, десятком безоружных таскателей и семеркой вооруженных партизан, включая самого лейтенанта, ефрейтора, новоиспеченного снайпера Суркова, конного бурята и тройку неразлучных шелапутов – Сиволапа, Азарова и Гнидо. Видно было, что лейтенантику сидение безвылазное в лагере было как нож острый, и он выпорхнул на уборку картошки, как птичка из клетки.

Семенов постоянно находился в карауле, отчасти потому, что всерьез не хотел встречаться с капитаном, не будучи лицом неприкосновенным, отчасти потому, что командир отряда гордился тем, что в системе дозоров есть у него «пулеметное гнездо, прикрывающее наиболее опасное направление».

Середа копался с ненаглядной пушкой и жучил свой самособранный расчет, а вот Лехе досталось самое унылое – узнав, что он писарь из финчасти, командир не моргнув глазом назначил горемыку в писарчуки при штабе отряда. Попутно комиссар тут же навострился и запряг безответного менеджера в выпуски дурацких «Боевых листков». Ну то есть с точки зрения Лехи они были выспренными и дурацкими, а партизаны читали с удовольствием это подобие местной стенгазеты и всерьез радовались, когда их там хвалили, и огорчались, когда, соответственно, порицали. На счастье Лехи, с бумагой в отряде была проблема, и потому бурная деятельность комиссара ограничивалась тем, что не всегда было на чем писать, а то бы он тут нагромоздил… Впрочем, и по основной деятельности писанины было много. И приказы, и хозбумаги – все это теперь выводил своим, как на грех, разборчивым почерком менеджер, вспоминая с печалью компьютер, принтер и шариковые ручки. Вот и сейчас он трудился, внося изменения в накладные по продуктам и мечтая о пицце с пивом и солянке с бифштексом. Увы, судя по накладным, на обед и ужин опять будет пшенка, потому как все консервы отряд заныкал в двух тайниках, а вот этой крупы было в достатке.

Вообще-то грех жаловаться, теперь Леха был более сообразителен, чем в начале своего анабасиса. То, что ему выделили закуток в штабном э-э-э… а как назвать это «здание»? Скорее всего подошло бы название «навес». Так вот, у потомка был в этом навесе огороженный уголок и даже столик с чурбачком. И сидел он не абы как, а за занавеской из промасленной бумаги. Которую почему-то называли «противоипритной накидкой». Так что вполне себе чин. Поточил перочинным ножичком химический карандаш и продолжил сверку.

– По-моему, ты несправедлив! И это проявление мелкобуржуазности! – совершенно неожиданно раздалось совсем рядом. Из-за занавесочки не видно было, кто влетел на всех парах в штаб, но голос – явно комиссара. Леха навострил уши. Тон был очень резкий, а вот громкости недостаточно – по привычке начальство общалось друг с другом вполголоса, потому как в лагере все-таки ушей вокруг много.

– Ты мене еще что теплое скажи! И потрудись выбирать выражения, а то всерьез обижусь! Я тебе опять ховорю – дворянская это порода, я на них насмотрелся! Аристокрэтия хрузинская! – огрызнулся легко узнаваемый командирский голосина.

Потомок понял, что лучше ему прикинуться ветошью, раз начальство промеж себя ругается; не время вылазить.

– Вот я и говорю, что ты просто терпеть грузин не можешь. А это, извини, для коммуниста – ни в какие ворота! Да, я знаю, что ты с ними воевал и брата твоего там убили, но это не повод так относиться к целому народу!

– Да ладно тебе, народ… Если б их тогда русские от персов не защитили, не было бы этохо народа. Вырезали бы их всех, к чертовой матери. Это им, понимаешь, пороху хватило Сочи с Абхазией оккупировать, пока мы с белыми пластались… Кот на крышу – мыши в пляс… Потом-то отхватили херои по сусалам и от нас, и от белых… Вояки! Ты знаешь, что мне этот сукин кот заявил? Нет? А он мне заявил, представь себе, что раз он старший по званию, то я должен ему передать все полномочия по руководству отрядом! А ты мне про мелкобуржуазный национализм!.. Явился, не запылился! Я ему – будьте ласковы, позанимайтесь строевой подготовкой, а он мне – я, дескать, командир баталиона, а эта работа для сержанта! Видал миндал? Не, я тебе точно говорю – он из недобитых и вражина!

Теперь Леха и дышать почти перестал, затаился, как мышь под веником, и уши прижал. Таким злым он пышноусого хитреца ни разу не видел.

– Думаю, что ты сгущаешь краски! Да и, в конце концов, ты мальчишке-лейтенанту сразу столько полномочий дал, что ко мне многие наши обращались с претензиями – почему сопляку над ними командовать позволено? А тут не мальчишка, заслуженный человек, капитан. Он ведь не хухры-мухры – батальоном командовал! А это в разы больше нашего отряда, это совсем другой коленкор! – убедительно сказал комиссар.

– Вот хороший ты чоловик, я даже иногда забываю, насколько ты штатский! Но ты мне это периодически напоминаешь! – ядовито ответил пышноусый.

– Нет, ну а что не так? – ощетинился оппонент.

– Любой служилый сразу поймет: хоть и мальчишка, а остатки своего – прямо скажу невеликого и до тохо воинства – вывел. Мало того – еще и на себя прицепил другую хруппу окруженцев. Ранбольных своих не бросил. Документы при нем, и комсомольский билет, к слову. Оружие опять же сохранил. Напомню, что у нас в отряде три единицы современного автоматического оружия – и все с этим лейтенантиком пришли. Да и фрицев пощипал по дорохе. Потому для меня он чист и прозрачен: ласкаво просимо в отряд, друзи! И да, я еще с бойцами его потолковал между делом. И они друх друху не противоречат, так что и с этой стороны проверил. А у капитана: ни сослуживцев – а в батальоне, как ни крути, семь сотен человек с лишним, ни оружия – а опять же в батальоне пара пушек, два десятка станкачей, минометов больших с десяток, да еще всякой мелочи не считая. В лучшем случае – он все профукал. И документики он, понимаешь ли, зарыл. Притом опять же – батальоном майор командовать должен, а то и подполковник.

– С документами – да, промашка серьезная. Но он говорит, что беспартийный, – вступился за капитана комиссар, явно пораженный познаниями в военном деле своего начальника и товарища.

– Меня, извиняй, больше его военспецовская сторона интересует, – обрезал командир.

– Вот опять ты близорукость проявляешь, – сказал, явно поморщившись, комиссар.

– Слушай, вот не надо меня за советскую власть ахитировать. Должны были по окрухе дюжина отрядов быть, таких как наш. Так?

– Ну так. Но ведь разные обстоятельства, война ведь…

– Аха, обстоятельства. Такие обстоятельства, что всего отрядов, выходит, четыре осталось, да пара леший пойми чьих – чи партизаны, чи просто бандиты, пока известно, что у населения жратву отнимают, а на немцев и хлянуть боятся… А остальные хде? А нету, вот ведь незадача. Три не сорханизовалось, а остальные уже уничтожены. И это пока еще зима не наступила. Кохда нас по пороше как зайцев хонять будут. Со всеми бабами и детьми, которые к нам уже набежали под защиту и бежать продолжают. Очень хорошо будет мне бразды правления передать – не пойми откуда взявшемуся субьекту, который уже профукал цельный батальон в сжатые сроки. Всю жизнь мечтал! – вполголоса грохотнул командир.

– Ладно, понял уже. Значит, нам надо за ним присматривать.

– Уже распорядился. Назначил ему ординарца.

– Вообще-то надо бы нам выделить человека для контрразведывательной деятельности, – сказал раздумчиво комиссар.

– Хорошая мысль. Только вот некохо. Из НКВД один человек всего, да и тот – не оперативник. А нужен хваткий в расследовании. Понимаю, что не самому надо этим заниматься. Вот ты прикинь – кохо можно поставить? И за капитаном этим тоже прихлядывай. Ты неверно ховоришь, что я к всем хрузинам плохо отношусь. Есть среди них и товарищи. Только вот насмотрелся я на их дворянчиков, мерзкая порода: кохда ты сильнее – руки лизать хотовы, а как ослабел – так тут же укусят и все твое добро забудут тотчас.

– Ну опять ты за свое! Все тебе недобитые аристократы мерещатся! – видимо вновь поморщившись, кисло заметил комиссар.

– Просто я их в деле видал, а ты – нет. И, в отличие от некоторых, отлично помню, как они обоз с ранеными в Дарьяльском вырезали похоловно. И как разхрабили все там, куда пришли. Все, ты понимаешь? Рельсы с Туапсинской ветки сняли и вывезли, весь скот ухнали, все склады с любым добром. Про то, как обчистили местных жителей, и не ховорю. Климатолохическую станцию видал: пустые стенки остались – там даже электропроводку потырили. Ну точно, как дед рассказывал про уход британцев с Балаклавы в прошлую войну – там не то что вьюшки, дверки печные, дверные ручки и петли – даже хвозди повыдерхивали. Все дома понадобится!

– Шутишь? – искренне удивился комиссар.

– Да вот не шучу! И помяни мое слово – немцы сейчас такой же храбеж устроят!

– Странно слышать, хотя и понимаю, что, наверное, ты прав. Но они же цивилизованные? Гейне, Гёте, Карл Маркс, Фридрих Энгельс! Культурные же люди! И пролетариев у них много, не все бароны, – затянул нуду комиссар.

– Ты мне сейчас опять мелкобуржуазные заблуждения припишешь, но я тебе так скажу – ихние пролетарии храбить будут не хуже храфьев. Одна шайка. Оно, конечно, на Кавказе как у какого босяка десяток баранов есть, так он уже и князь, хотя по сути босяк босяком и баранов этих украл, но храбить будут и тут все. Потому как цивилизованность у них для внешнего потребления и показухи, а на деле – жрать охота. Лакированные дикари.

– Это мы еще посмотрим, как у них получится. Палки в колеса мы им вставлять будем! Упреют, колотившись! Я только опасаюсь, что империалисты договорятся. Как бы ко всей этой сволочи и англичане по привычке не присоединились.

– Они сейчас воюют с немцами вроде, – остывая, сказал командир.

– Я в курсе. Только они и раньше воевали, «странную войну» не забыл? Так воевали, считай, что за восемь месяцев ни одного выстрела не сделали.

– Знаешь, британцы, по меткому французскому выражению, всегда воюют до последнего солдата своих союзников. Не понял смысла? Это в смысле, что британцы мастера чужими руками жар захребать. И от них, от хордых лордов, как союзников – хоть немцам, хоть нам – толку не будет. Ты вспомни, какая польза была их прошлым союзникам – что чехам, что полякам, что бельхийцам, что французам. Я не буду говорить, что и хрузин в восемнадцатом ходу их анхлийские покровители на Сочинский окрух похнали, обещав полную военную поддержку, а как хрузинам всыпали – хордые анхло-саксы и не пикнули, и уж тем более никакой военной помощи не оказали. Так что, я считаю, товарищу Сталину виднее: он этой мрази не дал единым фронтом на нас навалиться. Будем надеяться, что и дальше не даст… Ладно, разболтались мы тут с тобой. Дело делать надо. Ты на второй взвод внимание обрати – что-то там разховорчики упаднические пошли. И бабенок с кухни ободри, приуныли поварихи, – выдал пучок заданий пышноусый.

– К слову, ругаются бойцы, что рацион однообразный – надоела им пшенка, – заметил комиссар.

Командир отряда глубоко вздохнул.

– Хорошо еще, что ее много пока, а то впору зубы на полку класть. На зиму и половину провизии не захотовили. А между тем отряд увеличивается, еще и беженцы прибывают, едоков больше становится. И не выхонишь – куда им идти, немцы на них зуб имеют. Подумай вот что – надо бы праздничек для поднятия духа устроить. Я, так и быть, на это дело раскошелюсь. Так что подумай, что подойдет.

– Ясно, подумаю!

Зашуршала бумага «входной двери», отцы-командиры покинули «штаб».

Леха перевел дух. Вроде бы и отряд-то – всего ничего, а вон какие Тайны испанского двора. Тут же вспомнил, как командир, вроде бы от нечего делать, задавал походя вопросики. А это он, оказывается, сеточку плел, и через сеточку проскочить удалось успешно. Надо бы Семенову рассказать. Все-таки правильно посоветовал тогда дояр – прикинуться шлангом, выглядеть не шибко умным мещанином, который – вот ведь диво! – только красиво писать умеет и считает ловко.

Менеджер такого фрукта и изображал, отделываясь весьма короткими ответами на задаваемые ему вопросы. В общем, от него быстро отступились, разве что комиссар стал называть своего писаря Акакием Акакиевичем[157], но строго с глазу на глаз и в знак дружеского расположения. Потомок понятия не имел, кто был этот самый Акакий, но решил не обижаться, не стоило оно того. Летописец, наверное, древний.

А на обед опять была пшенка. Да еще и несоленая. Соль кончилась в отряде, а купить было теперь никак. Молодые бойцы уже роптали довольно громко, но ели. Лехе тоже теперь все время жрать хотелось: наверное, жизнь на свежем воздухе в экологически чистой обстановке сказывалась.

После получасового послеобеденного перекура новоприбывший техник-лейтенант Абдуллин взялся за надоевшую всем строевую, а напустивший на себя деловитый вид Леха уединился в свою бумажную келью. Где и задремал благополучно. Это делать он умел, тут главное, чтобы на морде складок не осталось, а то будет потом неловко. Ну храпеть тоже нельзя. Впрочем, упорные тренировки отточили мастерство менеджера.



Разбудил его веселый шум – народ радостно орал многоголосо, явно что-то случилось хорошее и требующее присутствия. Подхватив свой карабинчик и бегло приведя себя в порядок, Леха с самым серьезным выражением лица выскочил на центральную площадку. Там было столпотворение – сбежались все бывшие в лагере и образовали приличных размеров толпу, потомок даже удивился, что так людей много оказалось в отряде. В центре толпы наслаждались вниманием и восхищением те, кто пошли за картошкой вместе с Березкиным. И что-то на них было навешано многовато винтовок, как показалось сразу менеджеру.

Тут же комиссар стихийно организовал митинг, посвященный первой победе «нашего славного партизанского отряда над немецко-фашистскими захватчиками», заставил выступить покрасневшего лейтенанта, и тот сразу же заговорил не нормальным человеческим языком, а какими-то звонкими, но странными, словно отштампованными, заученными фразами, которые простучали по голове потомка горохом. Что именно произошло – Леха не понял, зато успел пересчитать составленные перед выступавшими винтовки – немецкие карабины, числом девять.

Далее комиссар пообещал сегодня же праздничный ужин, тем более что картошку тоже привезли, и стали выступать совсем уже неинтересные люди – типа поварих, призывавшие бойцов смело громить проклятых ворогов и так далее. Стоявший рядом Середа тоже стал мяться и задумчиво озираться.

– Слушай, а не пойти ли нам помочь товарищам разгрузиться? Или ты хочешь слушать вдохновенные речи работников тыла и кухни? Ну что, попы сдували пыль с икон? – тихонько шепнул на ухо товарищу артиллерист.

– Чего? – не понял Леха сказанного.

– Слушаем дальше то, что будут рассказывать неучаствовавшие, или попы сдували? – опять шепнул, ехидно глядя, Середа.

Слушать все это Леха не захотел, а подался туда, где без излишней суеты возились у разгружаемых телег более деловитые люди. А по дороге до него дошел и вопрос с попами. Чертов Середа! Вот ведь артистическая натура, вечно накрутит!

Ясное дело – у телег нашли бурята и ефрейтора. Бурят задорно ухмыльнулся приятелям, хитро сощурив и так узенькие глазенки, а ефрейтор кивнул с невозмутимым видом. Он был занят тем, что раскладывал по кучкам какие-то явно немецкие шмотки; как сразу заметил Леха – местами дырявые и запачканные кровью.

– С почином! – приветствовал их артиллерист.

– Спасибо на добром слове! – отозвался ефрейтор, а бурят смущенно улыбнулся и тут же окутался клубами махорочного дыма.

– Потерь не понесли? – спросил Середа.

– Мы – нет, – так же лаконично отозвался Бендеберя.

– А они? – усмехнулся Середа.

– А они – да! Две овцы, десяток битых гусей, капуста, сало, окорок, яблоки, лук-чеснок, всякое такое – и все на двух телегах, факт, – плотоядно облизнулся ефрейтор.

– Какие овцы? Ты хотел сказать – немцы? – растерялся Леха.

– Ну так немцев тоже пощипали, но две телеги с харчами нам сейчас куда как полезней. Осточертела уже пшенка эта, – недоумевающе сказал Бендеберя.

Видно было невооруженным глазом, что матерый вояка почти счастлив. Хоть и кремень человек, а покушать явно любит. Что же касается винтовок – так война же, винтовки забрать на войне – удача, но как бы обычное дело, не какое-то удивительное, и лично ему – ефрейтору – трофейные винтовки не шибко надобны, у него свой ствол холеный есть. А вот когда говорил о затрофеенных гусях и капусте – мало что не облизался. Лехе тоже остро захотелось свежих мясных щей, даже вроде и запах почуял.

– Из засады напали? – спросил он.

– Та ни. Мы картошку рыли, никого не трогали. А тут по дороге с того края поля – эти ухари на телегах. Нас увидели – стали стрелять, хорошо не попали ни в кого, но близенько свистнуло. Мы в канаву. Они в цепь – и на нас. Один у телег остался, остальные шустро так к нам. И постреливают на ходу.

– А вы по ним – залпом и всех положили? – понял Леха.

– Сдурел? Там, считай, нас стрелков всего трое было – мы с товарищем Жанаевым да Сурков. Но он только стрелять умеет, а вот вовремя башку пригнуть еще пока не приучен, факт, – возразил ефрейтор, как раз связывающий короткой бечевкой пару немецких башмаков за петельки.

– Как так? А лейтенант? А молокосо… ну эти ребята молодые?

– У лейтенанта автомат на двести метров бьет нормально, дальше хрен попадешь. А парубки эти… в общем, они хорошие, но их учить еще и учить. Да и патронов у них по четыре обоймы было, в перестрелке это, извини, шиш да ни шиша. Так что в лучшем случае, если бы мы их и перестреляли героически, то девять обученных солдаперов нам бы трех-четырех человек подстрелили, факт. Еще бы и удрал кто из них. И это – самое малое. Так что лейтенант грамотно сообразил…

– Ну не тяни жилы, рассказывай!

– Да чего рассказывать-то? Просто все, факт, – отмахнулся ефрейтор, которого в этот момент больше интересовали немецкие портки.

Хорошие портки, суконные, практически новые. И особенно интересовали потому, что собственные ефрейтора шаровары хэбэ за время войны поистрепались и теперь были заплата на заплате, а впереди – зима.

– Тебя в бока пихать или щекотать? Взялся рассказывать – так рассказывай, не мучь младенцев! – отозвался от телеги Середа, как раз вынимавший оттуда связки репчатого золотистого лука.

– Канава там глубокая, удобная. Лейтенант выглянул и приказывает: «Не стрелять!» Потом оглядел всех и говорит: «Те, у кого гранаты, готовят их к броску. Скомандую когда: «Гранатами – огонь!» – кидаете разом и укрываетесь до взрывов. Потом командую еще раз: «Гранатами – огонь!» – кидаете невзведенными – и сразу в атаку. Безоружные – тут остаются. Суркову – снять того, что у телеги. Все ясно?» Все кивают, дескать, так точно. Он еще раз напомнил, что взрывами надо фрицев накрыть, а второй раз – чтоб не рвалось ничего. Подождали. Поляки поверх канавы постреливают, даже уже и пригибаться перестали, осмелели, идут себе как в парке, прогуливаются, факт; слышу – даже смеются…

– Это, погоди… какие поляки? Немцы же? – удивился Леха.

– А черт их разберет: когда гранаты рванули у них под ногами, они там завопили «курва» да «матка боска». Не похоже на немцев, факт. В общем, все удачно отбомбились, рвануло тютька в тютьку, а лейтенант сам «феньку» кинул с замедлением, так что они только снова подниматься начали – она бахнула, они опять носами в землю. А лейтенант орет опять: «Гранатами – огонь!»…

– Шибко вопил, да, – кивнул веселый бурят.

– И что дальше? – опять поторопил рассказчика, вертевшего в руках суконные штаны, Леха.

– Я же говорю – просто все, факт. Мы из канавы выметнулись, а те лежат плашмя, взрывы ждут, кроме двух-трех, что вопили и корчились.

– Летенант – др-р-р, др-р-р, др-р-р, – добавил красок Жанаев.

– Да, вблизи автомат – лютая машинка, факт. В общем, встать никто не успел. Так к земле и пришили.

– А последний? – поднял вопросительно бровь Середа.

– Жадный дурень. Ему бы в кусты бежать, а он решил телегу увести. Лошадь что-то заупрямилась, он ее стал тянуть по дороге прочь… ростовая мишень на триста метров. Сурков, зараза, своей пулей весь китель испохабил, факт, только на заплатки и годится теперь.

– Лихо! А ты говоришь – обученные!

– Обученные, факт. И железяки наградные на груди у половины были. Их подвело то, что они шли брать за задницу безграмотных бандитов и напуганных селян, уже победу спраздновали… А тут – мы. Ну и то, что РГД у нас были. Так-то от гранаты и удрать можно, и залечь за то время, пока замедлитель горит. А эти – тюк, и все. Хотя конечно, одежку потрепало, штопать тут до черта. Ничего, зимой и штопаной рады будем, по лесам шатаясь, тут одежка и обувка огнем синим горят, факт!

Леху поразило, что собеседник очень спокойно относится к удачно выигранному бою, но вот портки, которые он заботливо растягивал на руках, явно занимают все его мысли, а рассказ про драку – так, попутно. Хотя теперь уже брезжило где-то понимание, что, в общем, действительно – для своего выживания важно тыловое дело. И да – рассказы про щи вызвали активное слюноотделение.

Задумываться долго не получилось – сияющий Сиволап, запыхавшись, тронул «старшину ВВС» за плечо:

– Старшина, комисар кличе, зараз лейтенант розповисть, як бий пройшов, тоби наказав пидготувати материал до «Бойового листка»!

Заранее поморщившись, потому как ему не очень было интересно покидать «трофейную команду» и заниматься нудной политработой, Леха почапал за торопыгой Сиволапом…



Митинг у партизан, как убедился менеджер, очень по структуре напоминал дежурный рок-концерт. И разогрев был перед выступлением основных исполнителей, и чем дальше к концу – тем топовее звезды, и подтанцовка есть. Даже усмехнулся про себя.

«Конферансье»-комиссар дал слово Березкину, витиевато и хвалебно представив лейтенанта как полководца почти уровня Александра Невского, отчего тот густо покраснел и застеснялся. Откашлялся, поглядел на толпу внимательно слушавших, чуточку помолчал, и потомку показалось, что в душе у лейтенантика идет внутренняя борьба. Потом Березкин решился и начал:

– Товарищи! Не надо оваций. Я должен признать, что такая практика ведения боя с превосходящими силами противника – не мое изобретение, увы. Так воевали стоявшие рядом с нами не то ополченцы, не то остатки истребительного отряда, они и одеты были большей частью в гражданское. Их командир после боя рассказал, как дело было. Ситуация: группа ополченцев, около тридцати человек, в обороне на высотке. Вооружение: японские винтовки без штыков, по две обоймы патронов, по две гранаты РГД-33 и противогазы. Командир: матерый вояка, в прошлом унтер-офицер и ветеран Германской войны. Действия командира: отделил тех, кто честно сдал на «Ворошиловского стрелка» и умеет стрелять. Таких оказалось пять бойцов. Им отдал все патроны. Потом отделил тех, кто умеет драться, в основном шпану. Таких оказалось семь человек. Дал им саперные лопатки, велел заточить, залечь в первой линии и выскакивать вместе с ним по команде «Два». Из остальных отобрал тех, кто с мозгами и не хилый. Дал им гранаты с запалом и сказал кидать по команде «Раз». Остальным – хромым, подслеповатым и не умеющим драться – раздал гранаты без запалов и сказал кидать по команде «Два». После чего орать «Ура!», не вылезая из окопов.

Лейтенант перевел дух, чувствуя себя уже в своей тарелке, и продолжил при внимательном молчании публики:

– Фактическая реализация: немцев постреляли слегка, пока те бежали в атаку, – патроны быстро кончились. Подпустили на бросок. «Раз!» – кинули гранаты. Немцы залегли. Взрывы. «Два!» – кинули второй раз. Немцы залегли, ждут, когда рванет. В этот момент группа с саперными лопатками выскакивает и бежит к ним. Из окопов начинают орать: «Ура!» Пока немцы поднимались, до них добежали. Толком вскочить и оказать сплоченное сопротивление гитлеровцы просто не успели. Потом наши собрали оружие с боеприпасами, еду, фляжки с ромом и отошли на исходные позиции. Больше немцы не штурмовали. А сейчас я творчески переработал действия применительно к условиям, только и всего.

– А потери какие понесли ополченцы? – спросил тихо пышноусый.

– Потери были в первую очередь из тех, кто должен был сидеть в окопах, но бросился в атаку, не умея драться, с досками и прочим. Из тех, кто был в группе с саперными лопатками, – один ранен. В рукопашной сам командир – Смирнов его фамилия была – «отбил» пулю немца саперной лопаткой: увидел, как немец целится в него из «парабеллума», подставил лопатку углом, услышал выстрел и вроде звон, руку, по его словам, сильно дернуло, и в свою очередь рубанул офицера по шее. Немец после этого стрелять больше не смог, а лопатку мне потом этот Смирнов показал – пуля такую блестящую канавку выбила, но не пробила…

– Вот, товарищи, как важно изучать боевой опыт и применять его на практике! – влез с азбучными истинами комиссар.

– Совершенно верно. И постулат: «Приказ начальника – закон для подчиненного» – не зря придуман. От себя добавлю, что сегодня приказываю отметить праздничным ужином первую серьезную победу отряда. Что особенно важно – без потерь нам обошедшуюся. У нас и так – специально для сорвихолов напоминаю – лазарет уже большой, даже слишком. Теперь командирам взводов составить списки кандидатов на получение немецких винтовок взамен «Хра-Кропачека» и «Манлихеров».

Лейтенант, как прилежный ученик, поднял руку, и командир тут же кивнул ему.

– Винтовки не немецкие. То есть это тот же «маузер», но сделан в Чехословакии.

– Что, к ним патроны другие? – испугался пышноусый.

– Никак нет! Патроны те же, винтовки немного иные. Чешские.

– И в чем разница? – нахмурился командир отряда.

– Ручка затворная стоит прямо, а не загнута, размеры иные, – начал умничать лейтенант.

Пышноусый вельможно махнул рукой, красноречиво отметая эти мелочи, как несуразные, и продолжил:

– Так вот, командование отряда будет нахраждать вручением лучших винтовок самых инициативных и старательных бойцов. Это пока медалей у нас нет. В ходе боя было уничтожено девять солдат противника, захвачено девять винтовок с боеприпасом, две телеги с харчами и документы. Так что, девушки-красавицы с пищеблока, вам сегодня карты в руки (девушки, которые большей частью были уже солидными взрослыми матронами, засмущались). Комиссар подготовит «Боевой листок», завтра всем ознакомиться по взводам. На этом собрание считаю закрытым, всем спасибо за участие. Разойдись!

Леха тут же попятился и, пользуясь тем, что к комиссару с просьбами и вопросами подошло несколько человек, свинтил из толпы к своим. Листок еще может подождать, а вот что интересное в трофеях упустить не хотелось бы.





Боец Семенов




Опасливо возвращаясь с караульной командой и поглядывая по сторонам, чтоб не нарваться на того самого капитана, уже не будучи неприкосновенным часовым, красноармеец сразу заметил, что в лагере – какая-то взвинченная, праздничная атмосфера. Молокососы бегали как очумелые. Очень это знакомым показалось, видел уже такое не раз. Если бы Семенов знал побольше мудреных слов, то сказал бы коротко, что по окончании боя у новичка – эйфория на гране истерики. Но таких ученых слов у бойца не было, потому он просто чувствовал, что бой был явно успешным и без потерь. Все взбудораженные, преувеличенно радостные, подбегают друг к другу, похлопывают по плечам, смеются (в основном над какими-то тут же возникшими шутками, даже если они совершенно не смешные), громко делятся впечатлениями (в основном – матом, почти не переходя на русский литературный язык). И тут все именно так – ну просто в глаза кидалось!

Семенов завертел головой: с одной стороны – никакой стрельбы не слышно, с другой – слишком уж типично.

– Похоже, наши фрицам рыло начистили, – вполголоса заметил боец шедшему рядом немногословному, но надежному партизану по фамилии Машеров. Отличный, грамотный разводящий, с ним в карауле было спокойно.

– Очень похоже. Только странно – никаких боевых операций не планировалось, я специально спрашивал, – заметил тот.

– И я б сказал, что наши не пострадали вообще, – кивнул Семенов.

Такой праздник мог быть только при одном условии – если не было потерь с нашей стороны. Если б были – все шло бы совершенно иначе. Тут боец подумал, что бывалые, опять же, если все хорошо кончилось, тихонько присаживаются в сторонке, вытягивают ноги, прикрывают глаза, дремлют. Отдыхают после резкой эмоциональной перегрузки. А бывалые в отряде – кто? Значит, надо своих товарищей найти.

– Точно кому-то по хребтине надавали – винтовки вон в козлах стоят, явно новые, – ткнул пальцем Машеров в три пирамидки – жидковатые, каждая всего из трех винтарей.

– Ага, – кивнул Семенов и отправился к своему шалашу, где, к его удивлению, никого не оказалось. Тогда пошел туда, где был хозвзвод, потому что был уверен, что кто-либо из бывалых будет у кухни, а если нет, то уж бурят будет при лошадях точно, а бурят, хоть и немногословен, но обычно оказывался в курсе событий.

Угадал верно – сразу же увидел характерные фигуры командира с комиссаром, которые стояли у телеги с наваленным грузом, несколько человек, разбирающихся в трофеях, среди которых сразу же узнал и подтянутого Середу, и мешковатого Леху, и ефрейтора. Ну и, разумеется, бурят был тут же, лошадку обихаживал. И конечно же дымил как паровоз.

– Вот, товарищи руководящие, как сказано: все документы, жетоны и пара книжек. Обе одинаковы: «Майн кампф» – «Моя борьба» называются. Все бумаги, что у фрицев были, – подошел к командованию отряда Середа.

– Гляди, командир, люди немцев сначала уважительно называли «германы», а сейчас уже только «гансы» да «фрицы», – усмехнулся комиссар, с интересом разглядывая уже знакомые Семенову серые солдатские книжки.

– А что это за книхи? Те самые, что сам Адольф написал? – спросил пышноусый.

– Они самые, – как-то опасливо отозвался комиссар.

– Я их полистал, текст один и тот же, а издания разные. Видать, везде печатают, в разных городах. И тиражи здоровенные, – заметил Середа.

– Прочитать и перевести сможете? – заинтересовался пышноусый.

– Полагаю, что смогу. Язык примитивный, написано совершенно банально, сложностей не вижу. Смогу. Если надо, конечно, – ответил артиллерист.

– Вообще-то надо ли нам читать фашистскую пропаганду? Тем более направленную на оболванивание людей, – поморщился комиссар.

– Заразиться опасаешься? – язвительно отозвался командир отряда и пристально посмотрел на своего заместителя по политчасти. Тот помялся, пожал плечами:

– Да чего тут заражаться… Я интернационалист, у меня иммунитет. К тому же что там написано – и так известно, если вкратце.

– И что? – не отступился командир.

– Единственные люди, и даже немножко выше, чем люди, – это только немцы. Ну и конечно – англичане. Остальные на планете – в разной степени дегенераты и ублюдки, которые обречены быть под властью сверхлюдей, арийцев. Немцы признают свои губительные ошибки и зарекаются переходить дорогу англичанам и лезть в Африку и Азию, признавая эти колонии вотчиной великобританцев. А взор немцы устремят на Восток – там дикари и дикие земли, которые нуждаются в благотворном захвате европейской цивилизацией. Так вот, в двух словах если.

– Так прямо и написано? – засомневался пышноусый.

– Ну я ж сам не читал. А знающие люди говорили, что – да. Потому – стоит ли читать нам тут? А то потом хлопот не оберешься, найдется кто бдительный из тыловых героев, начнет потом писать, что мы тут вражескую писанину изучали, неминуемо морально разлагаясь и теряя бдительность, – хмуро ответил комиссар.

– Вражескую пропаханду мы должны знать. Чтоб бить ее! Потому, хлопец, ты эту книжку все ж читай, но быстро и в общем, – сказал, подумав, командир партизан.

– Ясно, за пару дней одолею. Вот, кстати, товарищ комиссар, а книжек каких других нормальных не достать никак? А то во всем отряде только эти две книжки и есть, глазу отдохнуть не на чем.

– Не можем мы тут, товарищ сержант, библиотеку создавать, да и читать некохда вроде, – нахмурился усач.

– Попробуем, может, что и достанется, – тем не менее подбодрил комиссар и, уже собираясь уходить, уточнил: – Еще что интересное есть?

– Так точно, – отозвался Брендеберя и показал стопку потертых кожаных бумажников.

– И что такого интересного? – оживился пышноусый.

– Деньги могут пригодиться. Тут, у немцев этих, и наши деньги, и польские, и оккупационные марки, и рейхсмарки, факт. Еще в каждом, считай, бумажнике – по гондону. А вот это и совсем интересно. – Тут Бендеберя вытянул из-под бумажников полотняный мешочек, с виду похожий на привычный кисет, раздернул веревочки и вывалил на грубую ладонь рыже блеснувшие кусочки металла. Среди непонятных комочков Семенов разглядел сережки, пару колечек, вроде бы медальончик в форме сердечка, цепочку тоненькую. Порванную.

– Да это же зубы… коронки, в смысле, – присвистнул комиссар.

– Точно зубы, факт, – утвердительно заявил ефрейтор.

– Знать бы еще – с мертвых драли или нет, – сказал немного оторопевший политический руководитель.

– Нам-то не один черт? – удивился усатый.

– Ну все-таки… Выкинь ты эту пакость, – брезгливо сказал комиссар.

– Стоп! Выкидывать нельзя. Надо сначала нашим бойцам показать – тут тебе, политрук, и карты в руки. Да и потом выкидывать не стоит. Сможем кохда – передадим в фонд обороны. Хлядишь, на это золото пару минометов сделают, – внушительно сказал пышноусый. – Ты, ефрейтор, спрячь пока.

– Будешь нашим походным несгораемым шкафом, – схохмил Середа.

– А бойцам зачем тогда показывать? – уточнил комиссар.

– Этот дохлый фриц ведь не из товарищей своих зубы драл, как считаешь? А драл он их у наших храждан и хражданок. И называется это – мародерство, и в любой нормальной армии не поощряется. Вот в этом аспекте и растолкуй им, что за храбьармия к нам пришла. Разумеешь?

– Разумею, – кивнул комиссар. Видно было, что ему не по сердцу с выдранными золотыми коронками дело иметь, но приказ он все же исполнит.

– И попутно изложи, что наши разведчицы рассказывают про вал казней и самодурства немецкого.

– Тут особенно рассказывать нечего… – вякнул комиссар.

– Вот тебе раз! Да одна Дьяченко про десяток повешенных рассказала, да расстрелянных полста только в трех деревнях. А еще избиения, порки, изнасилования и храбежи с нахлым воровьством – есть о чем ховорить, – удивился усач.

Комиссар приуныл. Командир вопросительно поднял бровь.

– И шо ты мне тут изображаешь? Я ж тебя знаю – ты умеешь блестяще выступить и даже тусклый материал подать зажихательно. Я про твои эти скаженные казни анхлийские и посейчас отлично помню. Ну напряхись, получиться у тебя усе, уверен!

– Так разное же оно, командир. Одно дело про каких-то сипаев толковать, которые и прогрессивные и восставшие, но все-таки где-то там вообще на другом конце света. А как вот про своих рассказать… У меня – честно! – язык немеет. Мы ж с Батюком дружили, у Сергиенко ты и сам бывал… Понимаешь, ну вот не думал, что скажу, а – не получается лекцию про своих, погибших такой гнусной смертью, читать, – ляпнул неожиданно комиссар, потом испуганно оглядел оторопевших бойцов, ставших неожиданно свидетелями его слабости.

Молчание прервал Середа, сказавший негромко:

– Да все мы понимаем. Сами то же чувствуем. Людей фрицы сейчас мордуют из-за того, что мы не остановили врага. И каждая беда тут, на оккупированной местности, нам в укор. Мы не справились. И страшно, что не только тебя самого могут убить, а и тех, кого ты успел полюбить, кто ближе родственников успел стать. Но рассказывать все равно надо. А что вы такого говорили про английские казни?

Комиссар глубоко вздохнул, глянул на командира. Тот усмехнулся одобрительно, привычно расправил усы. Тогда политработник, словно утопающий, нащупавший вдруг под ногами опору, начал не очень решительно:

– Преступления европейских колонизаторов были обеспечены научным подходом буржуазной науки и теологии и учитывали нюансы психологии и религии ограбляемых народов. Здесь очень показателен пример Великобритании и ее колонии – Индии. Достаточно вспомнить, например, про казни восставших против колониального империалистического ига прогрессивных сипаев. Вы ведь артиллерист, вероятно, слышали?

– Нет. Из пушек по ним стреляли, что ли? – удивленно ответил Середа.

– Да. Привязывали к стволу орудия спиной и холостым выстрелом разрывали на куски. Известное изобретение англичан. Наш прогрессивный художник Верещагин это отразил в картине «Казнь англичанами сипаев»[158].

– Дикий какой-то метод. Если даже ствол орудия и не поддует, так потом мыть устанешь! – со своей колокольни оценил новацию британцев артиллерист.

– Мало кто в курсе, для чего была такая казнь придумана… А там тонкая психология. Индусы и мусульмане смерти не особенно-то и боялись – опиум религии давал им ошибочные дремучие представления о послесмертии. Индус после смерти якобы перевоплощался в другое существо, а мусульманин, павший в бою, попадал в их рай к гуриям… к девам-красавицам, значит. Но были нюансы посмертия. Во-первых, и тем и другим надо было, чтобы тело оставалось более-менее целым – срубленная голова допускалась как вариант. А вот разорванное на куски тело не годилось ни для переноса сущности в другое существо, ни для гурий. Во-вторых, посмертные проблемы вызывало нарушение погребального обряда – а тут и индусов и мусульман валили в общую яму… К слову, вурдалаки и упыри – в соответствии с отсталыми и косными предрассудками нашего крестьянства – оттого заводились, что католика хоронили на православном кладбище или наоборот. Мало того, захоронение трупа индуса высокой касты вместе с трупами низкокастовых соотечественников обеспечивало еще большие проблемы в посмертии…

Тут уже распевшийся соловьем комиссар перевел дух, оглядел внимательно слушателей и продолжил:

– То есть тот, кого рвали в клочья холостым зарядом, погибал полностью, телом и душой, и навсегда весь; и вот это было для казнимых и их родственников самым страшным. Полное уничтожение. Абсолютное! В том числе и загробное. Так что нам еще везет, что мы – атеисты.

Тут комиссар глянул на зажатую в руке Середы книжку «Майн кампф» и, по-прежнему скользя по накатанному пути, словно паровоз по рельсам, выдал заученно цитату:

– «Я не признаю, что великая несправедливость была совершена по отношению к красным индейцам Америки или черным аборигенам Австралии» – сказал один известный деятель Европы. И объяснил: «Я не признаю, что несправедливость была совершена по отношению к этим людям потому, что более сильная раса, более чистая раса, более мудрая раса… пришла и заняла их место». Конец цитаты. Знаете, кто сказал?

– Гитлер? – попытался угадать Середа.

– Нет. Черчилль. Нынешний руководитель Великобритании. Самой большой колониальной империи в мире, над которой никогда не заходит солнце. Потому сами видите – капиталисты везде одинаковы. И ничего нового вы в этой помойной книжонке не прочтете. Гитлер у англичан хорошо поучился, только вот подвел их в последнюю минуту, за что они на него злы. На наше счастье, между империалистами – серьезные экономические противоречия, а за свой кошелек они маму родную на котлеты пустят. Ладно, вижу, что выступить надо будет, – решительно кивнул комиссар и отправился готовить речь.

Командир отряда еще раз оглядел трофеи и пошел прямиком на кухню.

– Видать, этот пышный натюрморт вдохновил нашего полководца на большой торжественный ужин, – сказал Середа, критическим глазом окидывая сгруженное с трофейных телег имущество.

– Ты это о чем? – спросил Семенов.

– Так рисованная картина, где всякое вкусное изображено, называется, – величественно снизошел артиллерист.

– А по мне – так лучше это в котелке своем наблюдать, – возразил боец.

– Чужд ты прекрасному искусству. Хотя думаю, что сегодня будут щи с убоинкой, сейчас всю посуду кухари собирали, чтоб первое-второе приготовить. На второе – картошка с гусятиной будет, – облизнулся знаток живописи.

– Да, супчика-то неплохо бы, – поддержал его и Леха, внимательно рассматривавший разложенные у него на ладони вещички, которые не имели никакой ценности, но зачем-то их покойные фрицы в карманах таскали: латунный образок какого-то святого на веревочке, пара непонятных восьмиугольных жетонов с цифрой «12» из темного бакелита[159] (явно что-то вроде увольнительных жетонов), разнокалиберные пуговицы, три связки странных плоских ключей, пара погон с белым кантом, сложенная бумажка с напечатанной на ней молитвой, курительная старая трубка с изгрызенным мундштуком, две квадратные коробочки с присыпкой от потения ног и неожиданно – оловянный солдатик, старательно покрашенный, целящийся, сидя в неудобной позе, из винтовки.

– Выкинь ты эту дрянь, – не без брезгливости заметил Середа.

Потомок тем не менее все же прибрал к рукам совсем ненужного солдатика. Засунул себе в кармашек. Остальную ерунду, оставшуюся от немцев, закинул в кусты, отряхнув затем ладони.

– Негусто у них барахла оказалось, – заметил Семенов.

– Они налегке шли, да и ребятки наши прибрали все ценное, факт, – отозвался ефрейтор, укладывавший капустные кочаны в аккуратную пирамидку.

Он определенно грустил на тему того, что у легших немцев не было с собой котелков и массы всего, что при нищем партизанском быте очень бы пригодилось в хозяйстве. Впрочем, он видел, как один из команды отличившихся хвастал трофейной складной ложкой перед товарищами. Срамота – даже ложки были не у всех, часть публики себе выстругала из дощечек жалкое подобие столовых приборов и ими кашу черпали.

– А вообще, братцы, просто санаторий с усиленным питанием, – блаженно потянулся Середа.

– Ты о чем? – не понял Семенов.

– О нашей нынешней жизни. Лафа, брат! Лесной свежий воздух, здоровая пища, спокойное житье по расписанию, баня… Ну совсем не сравнить с тем, когда нас фрицы по лесу гоняли. А еще и политинформации, лекции на разные темы… Точно – санаторий. И восьмичасовой рабочий сон! Культура! В футбол бы еще погонять.

– Это не надолго, факт, – хмуро покосился Бендеберя.

– Да я понимаю… Но пока – лафа!

– Вот и радуйся, что пока за нас не взялись. Не буди лихо, пока оно тихо!

– Можно подумать, что я гитлеровский генерал, от моего хотения только и зависит – будут нас гонять или нет. Чего молчишь, Семенов, что-то ты печальный?

– Небось все ждет, когда за него этот капитон в галихве примется, факт, – засмеялся тихо Бендеберя.

– Вот тебе смешно… – печально отозвался боец.

– Писарчук, что там слыхать – когда капитана поставят тут самым главным? – глянул на товарища Середа.

Леха пожал плечами.

– Не, мы в курсе, что болтун – находка для шпиона, но нам-то сказать можешь, что там, в высоких сферах? – подначивающе подмигнул артиллерист.

Потомок помялся, потом пожал плечами:

– Да не понравился он командиру. Задавака и ленивый. Нос кверху дерет, а сам чудом жив остался – Дьяченко эта давеча говорила командиру с комиссаром, что повезло этому грузину офигенно: только она его увела – немцы нагрянули, всю хату перевернули и хозяйку в город забрали под арест.

– Везучий, зараза, факт, – отозвался Бендеберя.

– А эта Дьяченко – симпатичная деваха, – заметил Середа.

– Да ну, стрикулистка[160] тонконогая, – хмыкнул Семенов, у которого впечатление о разведчице было не шибко теплым.

Очень уж она шумная и какая-то не по-хорошему старательная. Утомляет за десять минут. Девушка, по мнению Семенова, не должна так утомлять. Потому как задача у девушки – стать хорошей женой, а с женой потом всю жизнь жить.

– Тогда тебе баба Нюся подходит, – съязвил Бендеберя. Старшая по кухне и впрямь была монументальной и спокойной до невероятия особой самых крупных габаритов.

– Ага. Мадам, вы стойте, а я побежу кругом, таки иде у вас перед? – заулыбался Середа.

Семенов заготовил было ответную насмешку, но тут пришла куча народу из кухонного наряда. Потащили на кухню все разложенные харчи, благо там кипела бурная деятельность – на аккуратных, жарких кострах, прикрытых от ветра и чужого глаза плетеными загородками, уже грелась вода во всей отрядной посуде, потому как накормить двумя блюдами весь отряд было задачкой непростой. Впрочем, на кухне и без них было кому работать, потому бывалые ветераны аккуратно свалили, как только смогли, утянув с собой два котелка горячей воды. Раз праздник, так не грех и побриться. Тем более что командир с комиссаром имели в этом плане жесткую позицию, о чем неоднократно говорили: «Советские люди должны быть образцом во всем, и в том числе – в области личной гигиены! Лозунг, который некоторые тут высказывали, а именно: «Вот когда прогоним фрица – будем мыться, будем бриться!» – недопустим категорически, и потому в нашем отряде подобного безобразия не будет!»

– А не отпустить ли мне усы? – вдруг спросил Середа, критически осматривая свою свежебритую мордуляпину в карманное трофейное зеркальце.

– Пропал козак! – горестно сказал Бендеберя, который как раз со скрежетом драл свою жесткую, словно медная проволока, щетину. Даже мыльная пена не очень способствовала процессу.

– Ты о чем? – удивленно оторвался от лицезрения себя артиллерист.

– Втюрился ты. Жених да невеста – соответственно и тили-тили, и тесто впридачу, факт, – кряхтя от усердия, ответил ефрейтор.

– В кого это? – возмутился задетый за живое Середа.

– Мне почем знать? Может, в Нюсю, – продолжил тему ефрейтор.

– Ну ты дал! – охнул артиллерист.

– Тогда в Дьяченку, – уверенно заявил Бендеберя, аккуратно пошлепывая ладонями по свежевыбритым щекам. Запахло одеколоном.

Неожиданно Середа смутился и промолчал.

– Факт, – заявил ефрейтор и, тяжко вздохнув, протянул флакончик воздыхателю: – Пользуйся, пока я добрый; девки это любят! Но не больше трех капель, транжира! – тут же возмущенно завопил он, увидев, что влюбленный что-то многовато себе плеснул душистой жидкости.

Ужин поспел довольно быстро. Опять возникли проблемы с посудой, так как многие явились в лес, словно к теще на блины, без ничего. На треть людей посуды не хватало, потому ели по очереди. Бойцы, имевшие индивидуальные трофейные фляжки и котелки, выглядели если и не богачами, то уж во всяком случае – зажиточными. Да и кормили их первыми.

Щи с бараниной получились нажористыми и густыми, пахло от них одуряюще вкусно, одна беда – были они несолеными, хотя поварихи расстарались и даже золой пытались вкус дать. На второе была наконец-то картошка и отварная гусятина, жестковатая, но аппетитная, особенно на фоне безвкусной пшенки. Раненым и больным даже по пол-яйца вареного выдали. В общем – праздник удался.





Менеджер Леха




Подняли его ни свет ни заря. Лагерь еще спал в основном. Гордо глядевший юнец по фамилии Сурков со значением потыкал пальцем в потрепанные часики на старом кожаном ремешке, которые для Лехи выглядели как мусор ходячий, а для обладателя трофея по ценности явно были сопоставимы с часами со Спасской башни Кремля. Важничает поросенок, а на циферблате такая комбинация стрелок, что спать бы и спать… Ан нельзя. Ну да ясно – вчера приказано было сделать «Боевой листок», а не успел – темно стало.

Отчаянно зевая, Леха брезгливо поплескался в холодной водичке из пахнущего бараньим салом котелка, стряхнул с лица капли воды вместе с остатками сна и отправился под штабной навес. На его удивление, там оказалось что-то многовато народу для раннего утра – и командир, и комиссар, и Киргетов. За разведчиком сидела на чурбачке-стуле какая-то заморенная девчонка лет четырнадцати, разглядеть ее получше не получалось. Еще пара партизан, которые обычно ходили вместе с разведчиком, и невзрачный тип, про которого Леха знал, что тот вроде из ментов.

– А ты чехо пришел? – удивленно вытаращился на потомка пышноусый.

– Дык «Боевой листок» делать, согласно приказу, – растерялся бравый «старшина ВВС».

– Пригодится. И как писарь, и как понятой, – заметил тот, который мент.

– Ладно, – кивнул после недолгого раздумья командир отряда.

– Сядь пока в сторонку, не отсвечивай, – велел комиссар.

Леха послушно сел. Чтобы не терять времени – разложил свои писательские сокровища: лист бумаги, на оборотной стороне которого была какая-то мутнохозяйственная лиловая писанина про недопоставки в указанный срок каких-то деталей к каким-то сеялкам-веялкам, хозяйственный карандаш и перочинный ножик с гордой надписью «Золинген».

Примерился и начал старательно выводить заголовок «Боевой листок», заведомо украшая каждую горбатую букву завитушками и кренделябрами, что очень нравилось комиссару, любившему пышность и вычурность. Самому менеджеру такой шрифт казался невыносимым для глаз, особенно если эти глаза видывали нормальные шрифты из компьютерной подборки.

– Идет, – негромко сказал Киргетов и встал так, что закрыл собой сидящую девчонку.

Леха поглядел по возможности незаметно – кто там идет? Увидел неторопливо вышагивавшего того самого Гамсахурдию, который отравил своим присутствием незамутненную душу дояра; подумал, что, видать, нашли для этого гордеца какое-то важное дело. Следом за капитаном шел все тот же будитель добрых людей – «увенчанный» наручными часами Сурков.

Капитан небрежно, но щеголевато козырнул, высокомерно оглядел публику и спросил:

– Хотелоси би узинать, зачем миня подняли у такую рань?

– Хотели посоветоваться с вами, как со специалистом по военному делу, – вежливо сказал комиссар, и капитан приосанился, глянул горделиво на окружающих.

И тут же вся спокойная обстановка оказалась смятой и перекувыркнутой, – Леха только рот раскрыл. Стоило Киргетову сделать словно невзначай полшага в сторону, как увидевшая Гамсахурдию плюгавая девчонка бешеной фурией метнулась к капитану и на манер дикой кошки вцепилась ему ногтями в лицо. И Леха был уверен, что метила она в глаза, хорошо метилась, промахнулась только из-за того, что напуганный и потерявший свой бравый вид капитан отшатнулся в сторону.

– За маму, за маму!.. – страшно сипела девчонка.

С трудом, но ее сумели оторвать от Гамсахурдии. Но рожу ему она успела исполосовать словно ножиком – кровавые царапины тут же набухли.

– Чито такое праисходыт?! – возмутился ободранный капитан, но на взгляд Лехи – как-то фальшиво это получилось.

Видимо, то же пришло в голову и остальным, потому как стоящий рядом с Лехой партизан проворчал себе под нос, мол, чует кошка, чье мясо съела.

– Это он? – спросил командир дрыгающуюся в руках у Киргетова девчонку. Видно было, что она, в лютой ярости, только и мечтает опять дорваться до морды грузина. И повторил, так как она не услышала вопроса: – Это – он?

Киргетов немилосердно встряхнул вырывающуюся из его лап девчонку и повторил тот же вопрос. Малая немного остыла и зло ответила:

– Он, он! Тильки тогда у него на рукаве тута звездочка была. – Девчонка присмотрелась повнимательнее и добавила почему-то на украинском: – И на кашкеті іншого кольору оксамит був[161].

– Это чудоуычыная прауакациа! Уи атуетитэ за этое изидиуатильстуо над команидиром РККА! – в ответ фальцетом завопил капитан. Даже странно было слышать такой тонкий взвизг от мужчины.

– Вот мы как раз и хотели с вами посоветоваться, как с командиром Красной Армии, – не спеша и на удивление спокойно сказал пышноусый.

Его невозмутимость холодным дождем пролилась на окружающих, даже девчонка заткнулась и перестала вырываться. Гамсахурдия же открыл в изумлении рот, да так и остался стоять, пока командир продолжал говорить:

– Хотелось бы получить совет, как нам поступить с командиром Красной Армии, который был доставлен в отряд нашей разведчицей – без документов и оружия. То есть по ряду признаков – с дезертиром из армии. При этом оказалось, что сразу же – тем же вечером – в приютивший ехо дом ворвались хитлеровцы, которые искали кохось-то. И – да, хозяйку арестовали. Нет ли тут связи? Как считаете?

– Немци минога каго обискиуали, мине прыосто пауизло! – ляпнул капитан.

– Аха, – согласился пышноусый и продолжил: – Наша разведка наводит справки и находит дочку бабы, ранее повешенной за укрывательство краскома. В соседнем районе.

– Точнее – женщины-колхозницы. Матери троих детей, – поправил комиссар.

– Аха. Там тоже попросился на ночлех комиссар-командир, его спрятали, а следом и немци пожаловали. И за укрывательство коммуниста из РККА бабу повесили на воротах ее же дома. А перед этим – похлумились, не буду в присутствии дочери похибшей распространяться – как и что. Но разведка доложила точно, что у того комиссара, который оказался с немцими заодно, была южная внешность, на диво кривые нохи и выразительный нос.

– Опять совпадения? – осведомился комиссар.

– Ах ты ж гнида!.. – свирепо заворчал стоящий рядом с Лехой партизан и потянул с плеча винтовку.

– Отставить, – ледяным тоном остановил его Киргетов.

– Ну какая же гнида! – возразил партизан, но винтовка вернулась на плечо.

– Та у нього спина волохата. І родимка під лопаткою. А білизна тонке, шовкове. Роздягався, коли мама білизна взялася випрати йому. А я видала! – сказала вдруг девчонка.

– Родинка какого цвета и какого размера? – спросил комиссар.

Капитан неожиданно бойко крутнулся на месте, присел и порскнул прочь, словно заяц, развив сразу с места спринтнерскую скорость. Далеко убежать не успел – третий из разведки, молодой, крепко сбитый парень чисто футбольным приемом, словно отбирая мяч, «подковал» бегущего Гамсахурдию, и тот перекувырнулся через голову. Вскочить не успел: заламывая упавшему руки, на спине грузина тут же оказался второй партизан – не такой быстрый, но явно медвежьей силы детина.

– По башке не бейте, он еще ховорить должен! – строго одернул пинавших лежащего пышноусый.

Через пару минут пыхтенья и звуков ударов, словно из индийского фильма, капитана снова поставили перед всей честной публикой. Его достаточно ловко вытряхнули из сапог и одежды, убедившись, что белье и впрямь шелковое, потом так же вытряхнули из белья – и да, он оказался шибко волосат и под лопаткой нашлась точно описанная девчонкой родинка.

Как только публика убедилась в точности показаний девчонки, Киргетов отвесил чисто голливудский удар сапогом по яйцам, сваливший капитана на траву.

– Да бисов ты сын! – разозлился на несдержанного разведчика пышноусый.

– Не по башке же, – невозмутимо ответил тот.

– Бить – не наш метод! – зло сказал комиссар.

– Зато практично, – огрызнулся Киргетов.

– Бить – нельзя! Это осуждал и товарищ Сталин. Тут же вопрос ясный, враг уличен – расстрелять, и все! – пылко сказал комиссар.

– Экий ты скорий, – мотнул головой пышноусый. Потом повернулся к лежащему на траве и спросил: – Будешь на нас работать? Против своих хозяев?

Последовавшая за этим сцена поразила Леху в самое сердце – развенчанный капитан по-настоящему кинулся целовать командиру отряда сапоги, лепеча что-то искательное и покорное. Пышноусый шарахнулся в сторону, словно напуганный конь.

– Канэшэна буду, ми же сауэцкиэ люды, миня застауылы, но я нинауижю немцау! – бормотал Гамсахурдия, ползая на четвереньках.

Дечонка исхитрилась дотянуться и пнуть в тощую волосатую задницу несколько раз, но ползатель этого даже не заметил.

От такого прилюдного унижения Леху неожиданно для него самого затошнило. И не только его одного. Только командир отряда к этому отнесся достаточно спокойно, заявив:

– Вот не надо мне сапохи слюнявить, это пустое, и мне ваши эти обычаи знакомы. Так что давай-ка начнем сначала. Комиссар, организуй-ка писарчука для протокола допроса, нам приходится, что этот вот расскажет.

Следующий час Леха писал с пулеметной скоростью и небывалым усердием, потея от сыпавшихся на него данных, изобиловавших такими терминами, как «гехаймфельдполицай», «зондеркоманда», «абвердинст», «крипо», «гестапо», «зипо» и всякие прочие «фельдполицайассистент», «оберфельдполицайдиректор», «хеересфельдполицайшеф дер вермахт», и от точного ощущения, что создаваемая немцами на оккупированной территории система безопасности и подавления продумана до мелочей и составлена с коварством и практичностью. Да еще и с запасом, потому как эта самая ГФП[162] была не одна, еще и полевая жандармерия оказалась в ведении армейского абвера, а кроме того, были еще и другие органы наблюдения за арийским порядком, связанные с ведомством господина Гиммлера, как изящно выразился допрашиваемый.

И что также поразило Леху – куча народу тут готова была служить фрицам верой и правдой, список сотрудников ГФП оказался неожиданно длинным. Сам Гамсахурдия был достаточно мелкой сошкой, потому и занимался мизерным делом – выявлением сочувствующих Красной Армии, а замах у оккупационных органов был куда шире. Паутина покрывала и своих военнослужащих, и население оккупированных областей с перехлестом, с перекрытием и надежно. Потом пришлось писать списки предателей – Гамсахурдия закладывал всех, кого только мог вспомнить, и Леха писал и писал всяких Солониных, Худоназаровых, Матеевичей и каких-то Эльчибеев с Веревкиными.

Потом сукина сына увели в сторонку, а Леха, не переводя дух, стал писать приговор. Тут у присутствовавших опыта и привычки не было. Комиссар заикнулся было о расстреле, раз уж присутствующие категорически против того, чтобы рискнуть и заставить Гамсахурдию работать против немцев. Но расстрел не вызвал никакого одобрения у тех, кто согласно протоколу был записан в состав суда. И потому, что патронов мало, и потому, что шумно. Черт его знает – может, кто из Солониных с Худоназаровыми вокруг шастает. Да и почетна, в общем, эта смерть – от пули. Командир так заявил:

– Веревку, и ту жалко на такую хадину тратить. Это ведь он немцам втирал, что, дескать, против коммунистов. Баба-то беспартийная и муж у нее – простой красноармеец. Не коммуниста и краскома прятала – человечий это обычай, вечный, путнику приют дать! Мир на таких законах стоит. А эта иуда продажная – хуже любой проститутки. Проститутка собой торгует, а эта крыса – друхими. Так что мы обязаны принять высшую меру социальной защиты[163]. Это возражений не встречает? Значит – повесить. Кто возьмется?

Командиры взводов переглянулись. Комиссар потупил взгляд. Киргетов сплюнул, растер сапогом и сказал просто:

– Я его повешу.

Глянул на перекосившегося комиссара и сплюнул еще раз.

– И как ты его повесишь? – спросил комвзвод-два.

– Как собаку, как еще, – буркнул разведчик.

– И ты так спокойно об этом говоришь? – удивился комиссар.

– А что орать-то? Жить этой мрази нельзя. Это еще и мало для него. Разрешите исполнять?

– Исполняйте. Писарчук зачтет приховор. И подальше отойдите, чтоб не вонял тут, – кивнул командир отряда.

Леха и удивиться не успел, а уже с им же самим написанным приговором шел вместе с разведчиками и бывшим капитаном, который в бросовой дерюге, что ему дали наготу прикрыть, казался уже не бравым военным, а каким-то омерзительным корявым нищебродом. Опять же удивляло то, что совсем недавно кинувшийся целовать сапоги, сейчас шел ровно и презрительно смотрел на конвоиров. До того презрительно, что кряжистый партизан дал приговоренному по морде и хмуро посоветовал свою гордость в задницу спрятать, а то изволохает партизан его, гада, как бог черепаху. После этого глазами Гамсахурдия сверкать перестал.

Отошли километра на четыре, в некрасивый, заболоченный лесок. Леха собирался прочитать приговор, но Киргетов только рукой махнул, выбрал подходящий сук, перекинул веревку и без суеты, но споро накинул скользящую петлю на шею бывшему капитану. Тот попытался рыпаться, ругаться, но держали его прочно, и петля быстро оказалась у него на шее.

А дальше Леха опять удивился, потому как партизаны подтянули веревку совсем на чуть-чуть, так что Гамсахурдия, успевший крикнуть:

– Быдло!!! Нинауижю!!! Хр-р-р… – остался стоять на земле, словно балерина, – на носочках, на цыпочках. Лицо у него вздулось и посинело, он хрипел, но был жив и ухитрялся даже как-то дышать.

– Ты, если хочешь, можешь ножки поджать – быстрее сдохнешь. Нет, не поджимаешь? Жить хочешь? Ну давай, старайся, у нас времени много, – сказал Киргетов висельнику и отошел в сторонку, где стояли его товарищи и обалдевший Леха.

– Садись, старшина, покурим, – спокойно и равнодушно сказал кряжистый партизан.

– А этот?

– А этот пока потанцует. Вишь, ножонками перебирает, паскуда, – свертывая ужасного размера «козью ножку» из странички с немецким шрифтом, сказал партизан.

– Что, старшина, невесел? – усмехнулся криво Киргетов.

– Да вроде не с чего веселиться. Да и как-то оно того… – рассудительно ответил Леха. Он прислушивался к своим впечатлениям, получалось странное – ни ужаса, ни радости, мутота какая-то. Не тошнит, нет. Но как-то не по себе. Хрипит висельник, шуршит веревка по суку.

– А как оно – того? – переспросил молодцеватый партизан.

– Ну я думал, что сам командир приговор зачитает. И лопаты мы с собой не взяли. И там всякие последние желания после казни. Или перед? Да и висит он как-то не так, – взялся излагать свои сомнения Леха.

– Висит он нормально. Так они его жертву повесили. Ворота невысокие, метра два. Тоже ногами доставала. А перед этим они ее и дочку старшую в избе растянули. Старшенькая-то бросилась маму защищать, ей как раз весной шестнадцать исполнилось, только-только грудки налились. Вот ее по девичьим сисечкам – прикладом. А потом растянули. На двадцать мужиков. Моя бы воля – я бы этого капитана поганого как полено стругал, – скрежетнул зубами Киргетов.

– А что не стругаешь? Тут же никого нет, а мы не против, – удивился коренастый партизан.

– Нельзя. Нельзя человеческий облик терять. Мы – не они, – твердо сказал разведчик.

– Ты прямо как комиссар говоришь, – осуждающе заметил его подчиненный.

– Комиссар – человек книжный, жизни не нюхал. Как и лейтенатик твой. Он, конечно, парень геройский, но много открытий ему еще предстоит, – сказал Киргетов.

– В жизни все не так, как на самом деле, – в очередной раз высказал совершеннейшую истину Леха.

– Эт точно, – «по-суховски» вздохнул коренастый.

– Только я тебя не пойму, – сказал разведчику «старшина ВВС».

– Я лесовик, мне гладко говорить, сложно, – пожал плечами браконьер.

– А не про изложение речи. Про то, что готов стругать, а нельзя почему-то.

– Что непонятного? Я – человек. Мне на одну доску со зверьем бешеным вставать – нельзя. Видал я, как просто самому озвереть… Это как в бездну шагнуть. Потом среди людей жить невозможно.

– И опять не пойму… Оно же, зверье – вон мучается, – кивнул Леха на старательно соблюдающего вертикальное положение висельника.

– Девочке обещал, что эта тварь те же муки примет, на какие ее маму обрекла.

– Наврал, выходит: не все муки, – хмыкнул менеджер.

– Ну если тебе охота гаду этому в задницу елку всунуть – валяй. Что, слабо?

Леха вздохнул. Вообще-то да, в носу у него было не кругло вписаться в казнь.

– Вот я об этом. Горазды вы, городские, языком трепать… Да, ясно, что не полной меркой. Этой твари только за свою шкуру страшно. А у покойной жинки иначе было. Мне ж соседи рассказали, как она помирала. Жила себе хорошая гостеприимная добрая баба. И детей хороших нарожала – девчонки все, красавицы и добрые тоже. И ни с того ни с сего ее опозорили, дочку при ней суродовали и потом на виселицу – убивать! При детях и соседях! И дети сиротами остаются! Знаешь, как ей жутко умирать было – ни за что? Меня если вешать будут – иначе выйдет, есть за что! А бабу-то – за какие грехи? Ты вот на себя примерь – как тебя в твоем же доме убивать вдруг примутся, запросто так. Страшно? – глянул внимательно разведчик.

Потомок медленно кивнул головой. Ему как-то вдруг померещилось, как вот так его вздергивают. И пробило ознобной изморозью по коже.

– Вижу, что прочувствовал. Вот и суди сам. И привыкай побыстрее, что тут книжки – не совсем то, что нужно. Тут житье и проще и сложнее… Но прямое житье: руками делать все надо, не языком. И за сделанное ответ нести. Полный. Шкурой своей. И хитрости видны сразу. Вон этот хитрый татарин, Абдуллин – сказал, что соорудит адскую машину с винтовочным затвором, а сам-то в виду имел, чтоб винтовку ему выдали. А то ему стыдно без оружия. Винтовку-то он портить не будет, себе оставит, а сделает другой взрыватель, без затвора, попроще и понадежнее. Ну так и командир не лыком шит, сам – хитрован первостатейный.

– Погоди, я ж видал, что Абдуллин был вчера уже с винтарем… – сказал Леха.

– Так он представил начальству взрыватель самодельный – из гильзы и пружинки. Парень головастый оказался, и в своем взрывательном деле толк понимает. За то винтовку и получил. И с гонором парень – ему командир бает, что, дескать, после первого же успешного подрыва винтовку «Манлихер» на немецкий карабин заменят, в порядке поощрения, так что дерзай, юлдаш[164], а Абдуллин в ответ – дескать, после подрыва он насчет автомата сам расстарается, – сообщил Киргетов.

– Взрывчатки нет, – напомнил коренастый, пуская струю дыма в воздух.

– Через пару дней разживемся… О, гляди: обмочился, паскуда. Значит, уже скоро сдохнет.

– И откуда вдруг разживемся?

– А немцы подарят.

– С чего это? – спросил Леха, отводя взгляд от борющегося за жизнь капитана. По дрожащим ногам висельника и впрямь стекало… всякое…

– Это целая история. Наш общий знакомый, что фрицев дохлой свинятиной кормит, на барахолке знамя прикупил. Не военное, а какое-то пионерское. Но богатое – бархат, вышивка, лозунги, все такое.

– Странно, что такое на рынке продавалось. Платье бы из него пошили или пару наволочек, – заметил деловито коренастый.

– А оно драное было, в дырах, как сито. И грязное. В общем – за пустяк купил. А фриц, что старшим у караульных на складах этих, аж загорелся. Вроде отпуск он за такое знамя может получить или еще что. Их подразделение к тому же менять будут скоро. Вот они с нашим знакомым и договорились: наш прохиндей ему – знамя, а фрицы ночью из караулки вылезать не будут, и мы несколько подвод можем вывезти спокойно. Ну немцы не знают, что все партизанам пойдет, считают, что местным мужикам в хозяйство. Это они понимают, сами деревенские. Им еще прохиндей пообещал рыбки свежей. Так-то ловлю немцы не одобряют, бумаги всякие в управе выправлять вроде надо, замумукаешься, а он намекнул, что глушить будет в лесном озере, никто не услышит.

– Зря это он затеял, – неприязненно заявил до того молчавший молодой разведчик.

– Почему? – удивился Киргетов.

– Знамя врагу отдавать – не дело, – уверенно сказал молодой.

– Может, ты и прав. Только вот в обмен на тряпицу мы получим еще патронов и тол с детонаторами. И этот флаг немцам рыгнется сторицей. Что нам сейчас важнее – флаг не пойми чей или патроны и мины? То-то. Потому я и говорю: жизнь – штука и простая, и сложная.

– Готов, падла, смяк, – заметил куривший партизан, глядя на обвисшее на веревке тело.

– А ненадолго его хватило, – отозвался Киргетов, кивнул второму парню, тот понял с ходу.

Отвязали веревку, подтянули труп повыше, завязали веревку по новой, сплюнули и, не тратя времени, пошли обратно в лагерь. Леха глянул на медленно поворачивающееся на веревке тело, и поспешил за ними.

– Слушай, разведка, а что у нас так с вооружением убого? – спросил, просто чтобы не молчать, потомок.

Коренастый глянул искоса, хмыкнул.

Леха продолжил свою мысль:

– Ведь вот такой момент: в лесах должно быть много всего армейского – как брошенного, так и от убитых красноармейцев. Выходили или пытались группами и в одиночку, больные и раненые. Вот как мы. Искать надо, много чего по лесам должно всякого полезного быть!

Тут Лехе вспомнился недавно просмотренный фильм, и он воодушевленно закончил:

– Многие тащили на себе то, что вывозили на машинах, которые пришлось бросить из-за того, что немцы оседлали дороги, либо из-за того, что горючка кончилась. Или из-за банальных поломок и невозможности починить. Не все уничтожали то, что не могли унести. Ведь надеялись вернуться, надеялись, что это временные неудачи. Что не сегодня-завтра фронт покатится назад. Мы сами такое видели не раз!

– Экий сообразительный! – без всякого одобрения буркнул коренастый разведчик.

– А что, разве я не прав? – возмутился Леха, у которого зубной порошок уже вышел с неделю тому назад, а мыло – слава скряге Семенову – еще осталось, хоть и в мизерном количестве.

– Ага, много можно найти, – усмехнулся Киргетов и продолжил: – Можно еще наш расхреначенный полевой аэродром найти, на котором две сгоревших «чайки» и раскуроченные до остова полуторки. Чем прикажешь там поживиться? Вот еще батарею с разбитыми пушками нашли: сами пушки в хлам расквашены, но там хоть есть оставшиеся и засыпанные землей снаряды, из которых тол можно выплавить. Только я без спеца туда не сунусь, мне взлететь на воздух по дурости неохота. Много чего находили. Разные вариации на тему: «Нашли, а там хрен ночевал».

Молодцеватый партизан продолжил:

– Сбитый «юнкерс» нашли. Хвост торчит в лесном озере, пытались двумя лошадками на берег вытянуть – только веревка лопнула. Крепко в дно воткнулся, скалой стоит.

– А нырнуть? – ляпнул Леха.

– Так и ныряли. Хвост-то длинный. Там метров пять глубины, а потом ил слоем. Ну и что ты оттуда выдернешь?

– Была еще и немецкая колонна, разбитая твоей летающей братией. Так немцы оружие собрали, своих похоронили, ремонтопригодные машины утащили, а остальное столкнули на обочину. На тоби, небоже, шо мени негоже. Только и подобрали, что ранец пригорелый. Война – это когда из доброго и дельного делают хлам. А ты тут толкуешь, что на этой помойке валяется куча всякого ценного. А найти на помойке можно только отбросы да отсевки и прочую хренотень. Потому как и без нас тут ловкачей полно. Подумай сам: что тут подобрать можно?..

– И что, прям совсем ничего не найти? – как-то даже жалобно спросил Леха.

– Наверное, можно. Нам вон пацанята рассказали, что в лесу куча немецких машин и броневиков битых стоит. Думаешь, мы сопли жевали? Нет; пришли, нашли, а оружие-то немецкие трофейщики собрали и все остальное мало-мальски ценное – тоже. Даже сапоги с мертвяков поснимали. Осталась мелочовка, рассыпанные, гнутые и втоптанные патроны, вонища от плохо закопанных трупцов и прочие «прелести» войны. Бумажонки, лоскутья тряпок, тюбики-коробочки, резина горелая, металлолом уже ржавый. Может, кому-то повезет. Трофейщики наверняка землю не перелопачивали, по кустам не особо шарились… А взрывами бомб что угодно и куда угодно зашвырнуть могло. Но вот нам – не повезло. Можем тебя туда сводить, ты нам сразу нос утрешь! Тут недалеко – верст двадцать.

– Руку вот нашли с часами – на елку закинуло. Ан не срослось – часы идти не хотят! – подколол Леху коренастый.

– Половник видал? Который новехонький такой, люминевый? У бабы Нюси любимая поварешка который?

– Видал конечно. Блистючий, она им порции раскладывает, – признался Леха.

– А это верстах в пяти нашли. Знаешь, как тухлая каша воняет?.. Не, не знаешь. Мы и сами удивились… А это немецкий танк нашу полевую кухню раздавил. Вместе с кашей. Один половник только и уцелел. И повар там же валялся – как мыл в ручейке котелки, так и повалился – ему поперек спины с автомата резанули. Вот он – кивок в сторону молодцеватого – в сторонку от кухни отошел, и там увидел тело во всей поварской амуниции. Рядом ручей, а в нем котелки недомытые, фляги на берегу, и рабочий по кухне – головой в ручье. Никакого изобилия… Грязь и ужас войны. Ну и маленькие дивиденты. Десяток котелков, пара фляг – побились они большей частью: по повару и баклажкам очередь прошла – да ботинки с мертвеца. Их сейчас Сиволап носит, только ты ему не говори, не нужно. Наши партизаны пока от мирного времени не отвыкли, еще пирожки мамкины из задницы торчат. Привыкли на всем готовом…

– Это точно, – отозвался другой разведчик. Помолчал и решительно заявил: – Что ни говори, командир, а надо людей обучать подбирать все.

– Это ты о чем? – спросил Леха.

– Да о том, что бедному вору – все впору. Привыкать надо к лесной жизни, а они все ушами хлопают, думают, им на блюдечке с золотой каемочкой поднесут.

– Товарищ Стукалов имеет в виду тот факт, что наши бойцы не приучены думать наперед в боевой обстановке, – заметил Киргетов.

Потомок изобразил лицом внимание.

– Ты про это, что ли… про мародерство?

– Это ты о чем, старшина? – удивился коренастый.

– Это так называется, если ты грабишь на войне с целью богатствия себе найти, – отозвался с усмешкой Киргетов.

– И какое же на войне богатствие? Разор сплошной! – искренне удивился партизан.

Леха на минутку задумался, вспомнив вначале телесюжет о том, как ухитрялись неизвестные ребята из американской армии обносить всякие музеи в оккупированных странах на бесценные экспонаты, потом заяву лекаря-профессора про грабительскую суть немецкого визита, затем разговор с ефрейтором, где и Бендеберя и Семенов толковали, что ботинки снять с убиенного (тут Леха опять отвлекся на тему того, откуда взялись внезапно его собственные одежка-обувка и парашют впридачу) – уже мародерство, и в конце концов запутался сам совершенно.

– Вот когда волк пришел у меня овцу украсть, а я волка того убил и шкуру с него снял – это мародерство или как? – внимательно глянул Киргетов на запинающегося под грузом вороха мыслей потомка.

– Это – браконьерство! – заржал молодой разведчик.

Леха покосился на него, увидел, что тут явно какие-то «старые дрожжи», и не стал встревать.

Киргетов выпад своего подчиненного игнорировал как-то даже привычно и опять спросил у Лехи:

– Так что такое мародерство?

Менеджер вздохнул, решив про себя при первой же возможности узнать у Семенова, откуда взялось его летно-старшинское имущество.

– Ну давай! Сказал «а» – говори и «бэ».

– Да я и сам толком не пойму. Особенно сейчас. Раньше все вроде просто было – вынул у мертвеца бумажник – значит, мародер. Или там… – Тут Леха прикусил язык, потому что рассказывать про виденную как-то на трассе разбившуюся фуру с помидорами, откуда все тырили красные овощи, было не очень уместно. – А сейчас – я и сам не пойму. Но ведь я не один такой… Вон ефрейтор про нашего лейтенанта рассказывал, что тот сначала был ни-ни. А потом не устоял перед соблазном ручной пулемет взять. И пошло-поехало.

– Ну вот. А то туда же… – засмеялся Киргетов.

– Ты, паря, просто считай, что мы и есть трофейная команда. И все будет тарантелло! – поучающее молвил молодой разведчик, остальные хмыкнули с пониманием.

Разговор получил весьма неожиданное для Лехи продолжение. Действуя по принципу «куй железо, не отходя в долгий ящик», Киргетов по возвращении обратился к командиру с вопросом о проведении практических занятий для молодежи. Ход был беспроигрышный, к молокососам пышноусый относился двойственно: с одной стороны, гордился, как собаковод – породистыми щенятами, с другой – был страшно обеспокоен их слабой выучкой. Подбить начальство на дрессировку молодежи было проще некуда.

Менеджера, неожиданно для него самого, тоже привлекли к мероприятию. Благо вместе с Середой они имели ореол знатоков немецкого обмундирования и снаряжения. Бравый артиллерист сначала бухтел недовольно, что и его притащили в «детсад этот», но, увидев в толпе зрителей свою зазнобу, тут же переменил мнение.

В бедном на события партизанском лагерном житье устроенное разведчиком обучение вызвало ажиотаж, словно гастроли известного театра. Посреди полянки поставили обряженного во все немецкие шмотки Леху, вручили ему винтовку Суркова, предварительно трижды проверив, что в ней нет патронов, и тут разведчик начал речь:

– Товарищи! Наш товарищ старшина нацепил на себя немецкие шмотки для того, чтобы вы поняли простую вещь. Гитлеровец, товарищи, загнал нас в лес. У нас тут нет сельпо и потребкооперации. Потому все, что нам нужно, чтобы этого гитлеровца бить, мы можем забрать только у него!

Он строго оглядел сидящих амфитеатром молодых бойцов и стоящих за ними зрителей. Все слушали внимательно, происходившее было непонятно и потому привлекло внимание.

– Партизаны – это вчерашние конюхи, пастухи, школьники, колхозники, очень редко – трактористы с механизаторами. То есть заведомо люди невоенные. Вот наглядно и покажем. Товарищ старшина! Лягте на траву и притворитесь мертвым фрицем!

Леха послушно лег, приняв подобающую, по его мнению, для трупа позу. Там, где стоял Середа, заржали. Явно артиллерист отмочил корку.

– Сиволап!

– Я!

– Забери трофей с нимца! – вдруг резко велел Киргетов.

Молокосос пошевелил своими жалкими усишками, глянул на учителя.

– Время пошло!

– Быстрей давай! – стали понукать юнца товарищи.

Соблюдая внешнее достоинство, Сиволап подошел к Лехе, забрал винтовку и принес Киргетову. Тот кивнул, отнес винтарь на место и позвал Азарова, а потом еще с пяток его приятелей-школьников из истребительного батальона. Публика перешептывалась, не очень понимая, что происходит. Молокососы, тоже не очень понимая, чего от них ждут, старательно притаскивали разведчику немецкий карабин, а он повторял все раз за разом.

– Что скажете, товарищи, по поводу действий наших юных героев? – не без подначки спросил Киргетов.

– Дурни! – отозвался героический Середа.

– А почему? – осведомился учитель.

– Так очевидно же! Они и трофей-то подбирали, не подумав. Валяется фриц, а партизан, значит, схватил автомат или винтовку у убитого, а все остальное оставил…

– Вот! Именно! На фрице столько всего навешано зачем? Думаете, лишнее? Ни фига! Все нужное! Почему никто из вас про патроны не подумал? Патронов бывает либо «очень мало», либо «мало, но больше не унести». Привыкли таскать «берданки» свои и патроны по одному запихивать? А у тех, кто к войне готовился, для такого дела есть обоймы и для ношения – подсумки. Вот вы патроны носите в карманах. А там со временем всякий мусор скапливается и к патронам прилипает. Ну-ка, Азаров, кажи нам свои патроны!

– А чего я-то сразу? – заворчал упомянутый.

– Патроны свои доставай!!!

Кряхтя, как старик, молодой боец выгреб из кармана десяток патронов, которые и впрямь были перемешаны с каким-то сором. Лежащему Лехе было снизу плохо видно, но публика засмеялась.

– Во время боя такой грязный патрон может и не стрельнуть, и застрять наперекосяк. И – прощай, жизнь молодая! А вы все – не подумали: схватили винтарь и рады по уши.

– Без боеприпаса любое оружие, кроме топора, не работает. У нас красноармеец Леселидзе так немецкий миномет после боя притащил. Хорошая штуковина, а мин к нему не было. Прострелили трубу, да и выкинули, – мудро заметил Середа.

– Вот! Потому – думать надо! Иначе будете, как уркаганы какие, таскать пистолеты без кобуры, патроны без подсумков и обоймами не озадачитесь! Это ясно?

Опозоренная молодежь невнятным шумом дала понять, что да, ясно.

– Обоймы все-таки обычно в подсумках. У кого есть обоймы, тот и о подсумках озаботится, – влез Середа, и разведчик кивнул в ответ.

– Едем дальше! Товарищ старшина, встаньте, пожалуйста! Смотрим все! Фляга нужна? Штык-нож нужен? Лопатка нужна, а?

Молокососы молча кивали.

– И на чем все висит? Правильно, на ремне. Ремень всегда пригодится – навешай на него подсумков и повесь через плечо. А если как эта система – с плечевыми ремешками – и того лучше. И штаны не оттянет, и патроны по карманам не трутся. Один ремень штаны поддерживает, второй воинский вид придает, а третий – носимый боезапас при отсутствии сидора делает гораздо больше штатного.

– А четвертый? – попробовал схохмить Азаров из чувства уязвленного мальчишеского самолюбия.

– А четвертый ты вон Гнидо подаришь, а то у твоего друга витая подпояска, как у графа Толстого, а ремня и нету. Ходит тут, как великий писатель!

– Сколько времени понадобится – все это снимать… – уперся Азаров.

– Так вот, чтоб вы знали – снимается все это одним махом. Товарищ старшина, повернитесь-ка. Вот, глядите и учитесь: расстегиваешь вот так ремень поясной – тут в пряжке крючок – и всю сбрую мигом стягиваешь. Оп! Готово!

Выглядело это и впрямь словно цирковой фокус.

– А теперь давайте по очереди делайте сами. Оно, конечно, сложнее, когда тело на земле лежит, но не намного. Сейчас со стоячего тела снимать будем, а то, не ровен час, порвете китель или синяков товарищу старшине наставите.

Леха чувствовал себя довольно глупо, но терпел, пока юнцы сдергивали с него всю сбрую. Получалось довольно просто – как пиджак снять. К удивлению потомка, и некоторые взрослые бойцы попробовали, даже – чем немало менеджера озадачил – и Семенов подошел. И не только он. Даже Бендеберя влез, наглядно доказав, что мародерство – тоже своего рода искусство.

– Коль пошла такая пьянка – режь последний огурец! – заявил ефрейтор достаточно громко.

– Это ты про что? Про китель, портки и сапоги? – догадался Киргетов.

– Точно так! И ранец не забыть! Там могут быть запасные носки и портянки.

– Вроде же немцы портянок не носят? – спросил Леха.

– А в ту войну носили, и сейчас никуда не денутся. Носков не напасешься, а в сырое да холодное время – и тем более, – уверенно возразил Бендеберя.

– С мертвяка одежку носить… – брезгливо перекосился Сиволап.

– Погоди, побегаешь зимой с голой задницей и босиком – мигом передумаешь, – возразил мудрый ефрейтор.

– А ты, дядя, бегал? – вроде и ехидно, но с живым интересом спросил один из школяров.

– А ты как думаешь? Те же снятые с убитого сапоги, если тебе не подойдут, можно с кем-нибудь поменять. Скажи ему, что с живого снял – и нет вопросов. Не босиком же по лесу, хоть сейчас и тепло. Запасные портянки нужны обязательно. У пехоты ноги иной раз важнее рук. Ты и сам это должен знать. Сухие портянки при мокрых сапогах тоже лучше сырых. Так что бери все – пригодится. И вот еще что хотел сказать, раз уж все собрались: по оружию. В полевых условиях ружжо надобно обиходить ежедневно. Пыль, грязь, ставишь и кладешь где ни попадя, факт. Это и понятно – пирамиды и прочая в партизанском отряде противопоказаны, всегда оружие должно быть под рукой, как в окопе, а потом – отказы, заедания ударно-спускового, утыкание патрона в патронник и так далее. Пружины магазинов «садятся». Потому переснаряжать магазины надо, давая распрямиться пружине.

– Точно сказано. Вот и смотрите, как жить дальше. И помните, что не только тебе может что пригодится, а и товарищу твоему. Потому с битых фрицев надо все забирать. Им-то уже ничего не пригодиться, а партизанам немца бить будет сподручней. Какая убитому разница – в сапогах его закопают или без… Это реалии войны. Все понятно? Тогда – разойдись и тренируйся.

Леха оказался в центре внимания, всем загорелось понять – как и что на немецкой сбруе крепится, но менеджер взял и свалил на Середу болтологическую часть. Впрочем, артиллерист не стал откручиваться и внятно, с прибаутками, растолковывал пейзанам-партизанам, что да как.

«Все-таки жизнь манекенщика тяжела», – думал Леха, покорно дергаясь в очередной раз, когда с него стаскивали снарягу. Потом подумал, что вполне мог бы назвать себя и стриптизером, и передумал, потому как это показалось неуважительным, а когда решил, что скорее он – учебное пособие, то, в общем, решил, что пора и кончать. Но отпустили его еще не скоро. Чертов Середа – не заткнуть его было, особенно когда девахи с кухни стали на него смотреть восхищенными круглыми глазищами. Так они потом вместе на кухню и ушли, только тут Леха перевел дух. Вернулся в шалаш, где стал снимать с себя амуницию и сбрую германского производства.

– Я тут тебя хотел вот о чем попросить, – начал издалека потомок, сдавая Семенову на хранение комплект мундира покойного фрица, но дояр глянул на него, хмыкнул и молча протянул два простеньких дерматиновых подсумка. Они, конечно, смотрелись куда хуже, чем кожаные немецкие, и немного дисгармонировали с роскошным чешским ремнем, но Леха благодарно кивнул. Так уж получалось, что боец понимал его если и не с полуслова, то, во всяком случае, – очень быстро.

– От Усова остались, – пояснил Семенов.

– А как он?

– Пока живой. Может, и выкарабкается. Но ему пока они всяко без надобности.





Боец Семенов




– Отчего сосна стоит? – громко спросил Середа, и этим разбудил красноармейца.

– Вот черт неугомонный… – проворчал боец.

– Нет, а все-таки? – уперся привычно хохол.

– Какая еще сосна, ирод ты бессонный?

– Со сна, бестолковщина! Просыпаешься, а он стоит. И снов вроде не видал… А он – стоит. Вот что значит режим дня и мясная пища! – сказал, широко зевая, артиллерист.

Тут наконец для бойца дошло, о чем толкует товарищ, и боец покраснел. Он не любил говорить о всяком этаком с посторонними, и привычка некоторых толковать все время о бабах, девках и греховных делах его смущала.

– И, что хорошо, еще на дней пять мяса хватит, что лично меня весьма радует! Да ладно тебе, день на дворе; кто рано встает…

– Тот спать не дает! – раздался голос лейтенанта.

– Тому и глаз вон! – поддержал и Леха.

– Да бросьте, весь лагерь уже на ногах, – беспечно отмахнулся Середа.

Все завозились на своих лежанках, заведомо зная, что шебутной артиллерист все равно спать не даст, если сам встал, – характер такой у человека. Вот бурят – тот тихо выскальзывал из шалаша, сидел, курил, еле слышно бурча какие-то заунывные мелодии, никому не мешая храпеть и посапывать.

– Репродуктор!

– Граммофон!

– Вы вставайте, вставайте, умываться самое время! Тащ летнант, а что на сегодня с верхов слышно?

– Да все то же – работать будем. Ночью обещали на склад налет сделать, немцы там пьяные будут до удивления. Эх, жаль, начальство не дает добро на то, чтоб этих алкоголиков вырезать к черту! – искренне огорчился кровожадный лейтенантик.

– Бросьте, от таких служак ихнему рейху вреда больше, чем пользы! Они же что угодно пропьют! – заметил Бендеберя.

– Киргетов откуда-то вынюхал, что их отделенный Железным крестом награжден еще в ту войну.

– А-а-а… Тогда да, могут и опасными быть. Что со склада потянем?

– Все! С четырьмя подводами пойдем.

– Ого!

– Именно! Что успеем – то и потянем.

– Смело! И фрицы – ни гугу?

– Я так считаю – между нами только, – что, скорее всего, в их компании есть тельмановец, который работает на нашу победу, – заговорщицким мальчишеским голосом сказал лейтенант.

Леха скорчил с чего-то постную морду, пошел наружу чистить зубы трофейной щеткой.

– Что-то не заметно у них тельмановцев, факт, – буркнул Бендеберя.

– Ничего, когда возьмем Берлин – тут же появятся. Спорить готов, что никаких партизан у гансов не будет в принципе. Особенно таких героических, как мы, – пробулькал снаружи Леха.

– Это бы хорошо. А пока придется опять картошку собирать да на зиму припрятывать. И свеклу с репой. Жрать народ повадился – страх берет. Жрут и жрут! Я слыхал, тащ летнант, опять сегодня днем молокососов дрессируете?

– Да, приказали. В виде отдыха, перед ночным выездом. Ладно, чем лучше мы их обучим, тем нам же больше пользы. Я вообще удивляюсь, что пока никого сгоряча не подстрелили, только один умник себе топором по ноге тюкнул. Им все смешки, балбесам.

– А запасной лагерь готов?

– Не, там возни еще много. Там же не шалаши, а землянки делают, оно хлопотнее. Опять же лопат нехватка. Черт, да у нас всего нехватка!

После плотного завтрака все пошли работать, а печально вздыхавший Леха отправился писарить. Он отлично понимал, что работенка у него самая легкая, хотя, разумеется, тому же Семенову проще было окоп вырыть, чем страницу исписать.

А бойцу работа нашлась привычная. Пришедший с распоряжением робкий красноармеец Хренов попросил, смущаясь, помочь в обустройстве «разряжательно-снаряжательного узла». Что это такое, сначала Семенов не понял, но когда прошел вместе с краснеющим от вопросов Хреновым где-то с полкилометра от лагеря и увидел на лысоватом взгорке того самого техника-лейтенанта, почитывающего с карандашиком книжку «Теория взрывчатых веществ», – то сразу догадался, увязав в одно целое и грабеж склада и веселую физиономию татарина.

– Вот, привел. Командир говорит – один из лучших плотников в отряде, – отрекомендовал Семенова своему начальству Хренов.

– Отлично. Нам надо здесь создать место для проведения работ с взрывчатыми веществами, необходимо оборудовать отдельную площадку, – сказал техник-лейтенант.

– Не зря разведчики толковали, что по «железке» немцы стали составы гонять, – намекнул прозрачно умелый хитрец Семенов.

– Оно самое, – кивнул Абдуллин.

– Что делать надо? – взял коня за рога боец.

Абдуллин почесал нос. Потом, показывая руками, стал объяснять:

– Положено создание нескольких зон – разборки, плавильни, сборки. Требуется обваловка, но, думаю, проще выкопать. Точно! Выкопать в земле несколько сборочно-разборочных камер шахтного типа с лабиринтным входом, так называемых «взлеток», прикрытых сверху брезентом или плащ-палаткой. В этом случае невезучий работник «взлетит» в гордом одиночестве, не захватив с собой всех окружающих, – пояснил он Семенову.

– А плотник тогда зачем?

– Если на коленке собирать-разбирать всякое этакое бумкающее – можно остаться легко без коленок, глаз, рук и – главное – самого боеприпаса. Потому мне нужно самое малое два столика.

– Столешниц нет. Из жердочек подборка не пойдет?

– Нет, в взрывателях детальки тонкие, терять нельзя. Можно, конечно, брезент сверху разложить, но это все равно не то.

– Ясно. Придется ящик тырить, – кивнул Семенов.

– Нет, не надо тырить; скажите командиру, он точно распорядится.

– Ага. А на меня потом злиться будут. Лучше стырить, пусть потом ищут. Сюда, так смекаю, лишних пускать не будут?

– Хорошо, уговорили. Тырьте; если что – я за вас вступлюсь перед командованием, – с усмешкой согласился Абдуллин.

– Размеры столиков у вас есть? – деловито спросил красноармеец, он же и плотник.

– Чем больше, тем лучше. Но я так понимаю, что это будет зависеть от размеров добытого вами ящика? Так каморы будут два на два метра с заглублением в полтора метра. Сейчас сюда землекопы придут, к вечеру все обустроим и обшивку стенок жердями сделаем, так что с утра можно будет уже и приступить к работе.

– Понял, сделаю, – кивнул Семенов и отправился делать в кои-то веки нормальную мебель. Конечно, это было непросто, но топор у него имелся, а дальше все уже пошло легче.



Утром работу принимал пышноусый. Пахло свежей землей, бугор был весь изрыт и выглядел, на вкус Семенова, как три пулеметных гнезда с кривыми ходами сообщений. Успели и жердями стенки обшить и веток на дно накидать: в общем, смотрелось вполне прилично. В сторонке была выкопана яма, словно бы под блиндаж, но туда уже сейчас сгружали с подводы плоские, но емкие железные чемоданчики с ручками, в каждом из которых лежало по три зеленых тушки минометных мин.

– И никак меньше пяти кило? – траурным голосом спросил пышноусый у Абдуллина.

– Для надежности поражения лучше бы шесть или восемь. Мы вместе прикидывали с ребятами, – кивнул на Середу техник-лейтенант.

Тот как раз любовался аккуратными столиками. На поверхности одного из них легко читалась немецкая надпись: «Говяжья тушенка. 90 порций».

– Ну что ж делать. Дерзайте. И это… – Командир внимательно посмотрел на Абдуллина, Хренова и прочих присутствующих.

– Слушаю? – изобразил внимание техник-лейтенант.

– Постарайтесь, сынки, чтоб оно бахнуло там. А не тут. Не охорчайте меня.

– Так точно! – козырнул пиротехник.

– И еще: после обеда подойдет комвзвод-два, покажете ему свое хозяйство, обховорите, чтоб была возможность, в случае чехо этохо, использовать как взводный участок обороны. Хорошо нарыли. Надежно. Молодцы!

– Служим трудовому народу! – нестройно, зато громко рявкнули присутствующие.

Командир не по-военному кивнул и двинул в лагерь.

Подъехала вторая подвода, и совершенно неожиданно благодушный Абдуллин завопил как резаный:

– Нар сак![165]

Но опоздал – бойкий дуралей-возчик ухитрился уронить с телеги сразу несколько боеприпасных ящиков. Еще пара ящиков шмякнулись, когда испуганная криком лошадь дернула телегу.

Раньше всех сориентировался Середа и завопил на очумевшего от такого поворота событий возчика:

– Танцуй отсюда вальсом, гульфик привязной!

– Та я мерекувал… – начал оправдываться «водитель кобылы».

– Вали, говорю, пока ветер в морду без камней!

Тут к сержанту присоединились все остальные, которые чуток растерялись было, и каждый по-своему отреагировал на падение ящиков с боеприпасом – кто зажмурился, кто присел, кто спиной повернулся, а кто так и стоял – с открытым ртом. Теперь все дружно заорали и пару оплеух балбес отхватил. Подоспевший со следующей телегой бурят крепко схватил под уздцы напуганную животинку, и больше ящики не сыпались.

– Эти в сторонку отложите, – заявил успокоившийся техник-лейтенант, показывая на упавшие.

– Мне пару ящиков от мин надо. Заменить деревянный, – сказал успокаивающемуся пиротехнику Семенов.

– Вечером приходи, освободятся, – отозвался техник-лейтенант и тут же попросил сделать в «плавильне» нары для спанья. По его круглой физиономии видно было, что он что-то придумал.

Сделать нары из жердей проблемой не было, но в кои-то веки проснулось любопытство. Спрашивать старшего по званию было неловко, а вот подвернувшегося под руку Хренова боец тормознул.

– Не учли, что источник нагрева у нас тут – костер. Такая схема на примус рассчитана, а примус нам не дают. Придется на костерке, а костерок в яме горит плохо. Мы вон там местечко присмотрели: и укромно, и огонь видно не будет, и вода рядом. Опять же тут в минах чистый тол, так что выплавить несложно будет, да и нужно его килограмм шесть всего.

– Лихо ты в этом разбираешься, – удивился Семенов.

– Так мы на гражданке вместе работали, призвали нас обоих вместе, мы ж так вот и ездили. Я всякого насмотрелся, даром что шофер.

– Слушай, а этот твой пиротехник – он как? Серьезно разбирается?

– Видал бы ты, как мы в Киеве старую фабричную трубу аккуратно уложили! Филигранная работа была – так в газете и написали! – вроде как даже чуточку обиделся Хренов.

– Да ты не думай, мне ж интересно все-таки. Я ж понимаю, что не пустяк дело – из одного боеприпаса другой сделать, – пошел на попятный Семенов.

– Строго между нами – ничего сложного. Все очень-очень просто. Ведро с водой ставишь на костер. Туда – в воду – снаряд; конечно, вывернув взрыватель. Когда снаряд нагреется, тол начинает плавиться, так внутри корпуса снаряда и плещется. Бери да разливай. Шашку толовую можно сделать любой формы – в какую формочку нальешь, та и будет. Но тут есть момент один – кроме пиротехника специально обученного, этого никто не сможет делать, – заговорщицким голосом поделился Хренов.

– Погодь-погодь, ты ж сам сказал, что все очень просто? – удивился растерявшийся Семенов.

– Просто – технологически, – козырнул знаток взрывного дела незнакомым сложным словом, – зато сложно химически. Это если чистый тол, все просто. Но кроме тола всякой погани полно разной: и пироксилин, и мелинит, и пикриновая кислота, и ксилил, и «французская смесь», – вывалил ворохом на голову собеседнику массу всякого загадочного Хренов. И горделиво полюбовался произведенным эффектом.

– И что тогда?

– А тогда будет как в сказке про лису и петуха – полетят клочки по закоулочкам, – со значением закончил Хренов.

– Ишь ты, как оно все… Ладно, надо нары делать. Спать тут будете?

– А почему нет? Без отрыва от производства, как говорится. Только навес сделать – и вполне себе жилье, пока землянки не оборудуют.

Семенов специально остался посмотреть, как пойдет у пиротехников священнодействие, благо не гнали. Да и Середа тут же крутился, ему тоже было любопытно. Абдуллин, немного рисуясь перед зрителями, повыкручивал пальцами черные конусные взрыватели из мин, аккуратно обернул каждый в тряпочку и сложил отдельно, в пустой цинк от патронов. Почитал заковыристые надписи на минах, сверился с второй своей книжечкой, «Пиротехнические материалы», которую хранил как зеницу ока. Удовлетворенно кивнул – тол в минах оказался без всяких эрзацных примесей. Потом открутил оперенные хвостовики, тушки мин аккуратно уложил в ведро с водой, словно уху из мин варить собрался, и Хренов поволок ведерко туда, где горел небольшой, почти не дававший дыма костерок.

– Посолить, поперчить, добавить лаврового листа – получится минометная уха, – пошутил Середа.

– Оно бы хорошо, если тот состав соль повезет, – вздохнул пиротехник, поглядывая на солидные карманные часы. На крышке Семенов успел прочесть только; «Тов. Абдуллину за образцовое выполнение…» – а вот дальше не успел.

– Нам бы и сахар сгодился, – отозвался артиллерист.

– Да нам бы все бы сгодилось. Ну почти все, – вздохнул пиротехник.

– А вот гусятины я уже вроде как и наелся.

– Так этих гусей фрицы рановато забили. Гуси еще жира не накопили, – раздался уверенный голос из-за спины.

Обернулись. Увидели коренастого партизана-разведчика, держащего в руках ржавое ведро и еще какие-то странного вида емкости.

– Вот, как сказано: под плавленный тол всякое, – свалил свой груз разведчик.

– Очень хорошо, – обрадовался техник-лейтенант. Стал придирчиво рассматривать этот хлам – и тут его оторвал от этого увлекательного дела паренек-посыльный, в срочном порядке вызвавший Абдуллина к командиру, да еще и с Середой впридачу. Оба переглянулись и с достоинством, но поспешно двинулись в лагерь. Семенов глянул им вслед.

– У нас в Сибири гусей бьют ближе к середине декабря. До конца октября – начала ноября, до установления постоянного снежного покрова, птица еще на выпасе… То есть сама ходит: значит, жир не особо нагуливается. Далее ее запирают в сарай и скармливают кучу всяких сельхозочисток, ботвы и некондиции – свекла, морква, капуста и прочее. Вот тогда-то гусь и набирает самый жир. За полтора-два месяца птица добирает еще порядка четверти веса. А вот утка под нож идет на три-четыре недели пораньше – она гораздо прожорливее, и смысла ее столько кормить нету, – рассудительно пояснил коренастый разведчик.

– Ишь ты, куда тебя занесло! – удивился Семенов.

– А ты, что ли, местный? Говор-то у тебя не тутошний, – усмехнулся разведчик.

– Куда мне… Тоже с эшелоном приехал. Вот у нас гусей не держали. Утки были, да по мне курица лучше. Еще кроли у нас были, только сена им надо – козу держать выгоднее, – степенно сказал боец.

– Коза – да, в хозяйстве хороша. Только смотреть надо, чтоб осину не грызла, зараза, а то молоко пить нельзя, горькое такое. Но коза – она животина разумная, озорная, а гусь все же вкуснее. Только его готовить надо не спеша. И с кислой капустой лучше. Вот утку – ту с яблоками можно, а гуся лучше уж с гречей, – пустился в кулинарные рассуждения разведчик.

Семенов не стал спорить, и коренастый с чувством рассказал, как гусей коптить, как гусей вялить, как гусей варить и как гусей тушить… Видно было, что таким образом рассказчик примиряет себя с той едой, что ему доставалась теперь.

Подошел Хренов, потоптался рядом, озабоченно озираясь по сторонам.

– А где все? – спросил он.

– В штаб позвали, – отозвался Семенов, и разведчик продолжил про готовку гусей, упирая теперь на то, что и суп с гусем, и даже пельмени с гусятиной – кушанье замечательное и достойное всякой похвалы. Когда он запел соловьем про груздянку с гусем – прибежал тот самый шебутной посыльный, схватил, словно чемодан, ящик с минами и, пыхтя, убежал, проигнорировав вопросы, заданные всеми тремя красноармейцами практически одновременно.

– Тол уже плавится, разливать бы можно, но Абдуллин мне запретил, – озабоченно заявил Хренов.

– Перекипит супчик? – усмехнулся разведчик.

– Ну может… Пойду воды подолью, что ли. – И Хренов суетливо отправился к костерку.

А Семенов поймал себя на мысли, что раньше ни за что не стал бы слушать столько времени про гусей и про их готовку, а сейчас понимает этого здоровенного мужичину, который, болтая о гусях, говорит о своем доме и о той, довоенной, жизни. Которая хоть и полна была забот и бед, но и радостей в ней хватало, особенно в сравнении с нынешними временами – жуткими, военными и сиротскими.

– Жена всегда тмин с сельдереем добавляла, я-то к этой траве спокойно отношусь. Главное – луку побольше, с луком – вкуснее, – гудел словно в полузабытьи разведчик.

Впрочем, увидав подходивших Абдуллина и Середу, коренастый стал свою речь сворачивать. Середа, тащивший ящик с минами, поставил «чумадан» наземь и спросил:

– О чем это вы так одухотворенно беседовали?

– Да про гусей, – ответил кратко Семенов, так как видел – раскрывшийся сейчас разведчик меньше всего нуждается в шуточках и подначках, он пока еще мыслями там – в Сибири своей.

– А, было дело, готовил я на всю группу гуся. Он был настолько жирный, что когда я достал чугунную латку с гусем и поднял крышку латки, чтобы заценить, то жир вспыхнул от жара духовки, мне опалило чуб, брови и ресницы, я начал судорожно тушить все водой и полотенцем, уронил латку, обжегся… Короче, скомканно все вышло, а оставшееся от гуся обезжиренное мясцо получилось так себе – жесткое и невыразительное, – авторитетно заявил Середа.

Разведчик чуть заметно поморщился, а Семенов поспешил спросить – чем занимались в штабе с этим ящиком мин?

– А миномет привезли немецкий. Так, осколками побит, прицела нет и двунога без одной этой штуки… проще говоря – однонога. Но труба цела, казенник цел. Очень на тот похож, что Леселидзе тогда приволок. Начальство обрадовалось, что мины есть и миномет – лупи-стреляй, пока руки не устанут, – вздохнув, сказал артиллерист.

– И что?

– А ничего. Не лэзэ, батьку! В крынку нэ лэзэ! Так вроде бы совсем одинаково – а не влезает. Калибр другой. Там и разницы-то – миллиметр самое большее, но никак.

– Совсем никак?

– Ну можно попробовать рашпилем снять аккуратно с каждой мины стружку по полмиллиметра с каждой стороны…

– Чушь! Центровка нарушится, – буркнул коренастый.

– Соображаешь! – похвалил артиллерист.

– Не в соломе найден. Тол-то небось уварился совсем?

– Пойдем глянем, – отозвался пиротехник, доставая длинные самодельные щипцы.

Тол действительно расплавился и тяжело колыхался внутри корпусов мин. Пиротехник не без натуги вытягивал щипцами очередную мину и аккуратно выливал светло-коричневую тягучую жижу с узнаваемым запахом в старое ведро, служившее формой для будущей мины. От запаха горячего тола першило в горле.

– Ишь, ведьмин кисель, – не без уважения проворчал Середа.

– Грамм триста-четыреста с одной мины получается, – заметил Абдуллин.

– Варить – не переварить. Давай, следующие разбирай, – заметил Середа пиротехнику.

Тот не стал спорить, и скоро следующие «рыбки» загремели стальными тушками в ведре с водой. Костерок взбодрили. Пока тол грелся, успели из бросовых железячек – жилок от куска троса – навертеть пружинок, наматывая жилки спиралькой на палочки. Когда дресва прогорала, Абдуллин подцеплял светившиеся розово-белым сиянием раскаленные пружинки и кидал их в купель с машинным маслом. К удивлению Семенова, получались хоть и неказистые, но вполне упругие пружинки для взрывателей.

Разведчик некоторое время еще посидел молча, за компанию. Потом тяжело поднялся и отправился восвояси. Задачка у разведки была сложной – точно определить, что за охрана у новооткрытой железнодорожной ветки, как часто ходят составы, что везут и как охраняются. Командир отряда всерьез был настроен устроить добротную диверсию на железной дороге.





Менеджер Леха




Ствол пулемета смотрел в стену леса, что была за железной дорогой. Пошел редкий дождик, капли зашелестели по желтеющим листям, зашуршали. Дояр заботливо накинул на агрегат тряпицу, поежился, поудобнее пристраиваясь в мокрых кустах. Два героических сопляка, каждый – «репей в хвосте собачьем, пятая нога у собаки», глядя на поведение «дядьки», тоже накрыли полами плащ-палаток затворы своих винтарей. Леха же просто сунул карабинчик в кожаный чехол. Он натренировался – не без элегантности – выдергивать свое оружие из этой кобуры и немного бравировал тем, что вот его ружье – с кобурой.

Из всех четверых дояр переносил нудное ожидание лучше всех. Остальные трое просто извелись. Перед тем как получить боевую задачу, они, в общем, были проинформированы, что и как делать, но это на словах было просто, а вот лежать и ждать, в ситуации, когда вообще ничего не происходит – а лежали уже часа три, – было тягостно. Семенов молчал; глядя на него, помалкивали и остальные, хотя кто тут услышать что сможет?

Прямо перед носом – метрах в ста, в низинке – лежала колея железной дороги, «одна нитка». Леха, в штабе сидя, слышал, как спорили командиры, где рвать поезд. Комиссар настаивал на том, чтобы долбануть состав пятью километрами левее – там была высокая насыпь, и комиссар был уверен, что кувыркающиеся с насыпи вагоны – самое то. Занудный Абдуллин возражал – ему казалось, что лучше бы рвануть поезд, когда он будет разгоняться перед подъемом, и от взрыва сложится в кучу, завалив путь и усложнив потом ремонт. Остальные командиры занимали ту или иную сторону, поглядывая на пышноусого, хранившего молчание. Наконец аргументы в споре стали повторяться, и спор поутих. Тогда начальник отряда разгладил свои усищи и негромко сказал:

– Кирхетов за дорохой наблюдал четыре дня. В основном идут товарняки. С живой силой за все время прошло три поезда, и то два – в рейх; судя по нарушениям светомаскировки и бурному веселью, – отпускники ехали. С откоса составы пускать – хорошо, кохда там живая сила. Она тогда в такой карусели калечится добре. Но не вся. А нам пока с таким составом делать нечехо. Не потянем. Значит, идем за товарняком. Принимаем предложение техника-лейтенанта, место известно.

Вот теперь в этом самом «известном месте» они и лежали. Дальше – и справа и слева по краю леска – были тоже партизаны. Справа – метрах в четырехстах – сидели два разведчика. Слева – ребята из обоих взводов, подрывники, штаб и – совсем на отшибе от крайних слева – опять кто-то из разведки.

Поезда у немцев ходили без определяемого со стороны расписания, по каким-то своим правилам, потому приходилось ждать не пойми сколько и неясно – чего. Разведчики утверждали, что каждый состав охраняют: одни лучше, другие – хуже, но на каждом никак не меньше пехотного отделения.

Связываться с поездом, в котором везут живую силу, командир строго воспретил. Некоторые побухтели. Но в целом всем было понятно – даже с парой сотен отпускников справиться отряд пока не может. А если там будет маршевая рота, а то и батальон – так и тем более.

Дояр к этой информации отнесся с полным пониманием и одобрением, а когда подопечные молокососы понесли гордую героическую ересь, тут же осек их:

– Это… ездили в эшелоне? Я вот ездил, и была такая надпись на вагоне: «40 человек, 8 лошадей».

– Ты о чем? – удивился Леха.

– О том, что в НТВ каждом – больше взвода пехоты. А состав – несколько вагонов всяко. Вот и прикинь, как оно будет… Мы их бабахнем – а они на нас кучей да со всей злобой. Из каждого вагона – по взводу. Мы и удрать-то не успеем.

– Погоди, какое еще НТВ? – Леха смутно понимал, что весьма баламутный телеканал вряд ли знаком красноармейцу.

– Не какое, а какой. «Нормальный товарный вагон», так теплушки[166] называют. И в каждой перевозят по сорок человек. Обученных! С оружием!

– И восемь лошадев? – удивился всерьез Сиволап.

– Ага. И слона!

Сиволап еще больше удивился. Он был простецким деревенским парнем и старшим опытным товарищам верил безоговорочно. Достаточно сказать, что сам он по «чугунке»[167] еще ни разу в жизни не ездил, и она была для него весьма чудным чудом.

Леха уже такому и удивляться перестал. Дикие люди! Хорошо еще от самолетов и тракторов прятаться перестали, как от нечистого духа. Вон Семенов, на что выдержанный мужчина, а и то рассказывал, как боялись. Странно менеджеру было другое – как эти люди вообще живут. Без теплого ватерклозета, мобильной связи и авто в кредит. И даже без ипотеки – собираются селом и рубят молодым новый дом. И тут, в этих местах, тоже так же: соберутся селом – и готово. Только тут еще и мазанок много, их, говорят, вообще за день слепить можно. Если сообща делать.

А вообще сложно все тут. И даже радио нет, не то что телевизора.

– Ты рот закрой, ворона влетит. Или сорок человек, или – понимаешь, или! – восемь лошадей. А если артиллерийских – так шесть, они покрупнее, артиллерийские-то, – блеснул познаниями Семенов.

– Так эта…

– Закройся, Сиволап. Мы сейчас на задании. А на задании надо падать быстренько, ползать низенько, лежать тихонько. Будем болтать – проспим царствие небесное!

– Старорежимное это, – засопел с другой стороны Азаров.

– Вот и нишкни! – рассердился красноармеец.

Молокососы притихли. Хотя конечно, зря это боец так свирепо. Пацаны неплохие, можно бы и помягче. Все равно состав не проспишь, да и не им четверым тут первую скрипку играть. Разведчики сидели поодаль от основной группы отряда по простой причине: увидев состав, а идти эшелон мог с обеих сторон, разведка должна была определить – стоит его рвать или нет? Если, по мнению разведчиков, оно того заслуживало, то они должны были бахнуть из винтовки в воздух – и тогда Абдуллин, сидевший с веревкой, словно терпеливый рыболов с удочкой, должен был выдернуть из своего хитроумного взрывателя чеку, чтоб под паровозом бумкнули те килограммы тола, старательно заготовленные еще в лагере. Ну а дальше – как бог на душу положит.

За три часа ничего не изменилось. Разве что судорожно и суетливо закапывавшие свою мину под колею партизаны давно уже убрались с рельсов. Смеркалось уже.

– Может, зря лежим? А утром патруль на дрезине покатит – может и увидеть, что копались, – не утерпел Леха.

– Вполне возможно. У фрицев – свое расписание. Чай не Вятский вокзал. Значит, будем ждать утра. Кто ни то, да приедет.

– Пехотный полк в полном составе. Надерут нам задницы, – пробурчал Леха, но тихонько.

Семенов недовольно покосился, но в перебранку не полез. Смахнул насыпавшиеся на тряпку листочки. Сыпались они уже довольно часто; осень… Насторожился, глянул на Леху. Потомок пожал плечами – он ничего не слышал. Зато Сиволап напрягся, посмотрел вопросительно на старших.

– Едут! – уверенно заявил Семенов и сдернул тряпку с пулемета.

– Все как договаривались – вы стреляете после взрыва, мы вас подстраховываем, – залопотал Леха, стараясь, чтобы вышло бодро, по-деловому и как положено военным людям.

Дояр дернул щекой, прилаживаясь к прикладу. То ли выразил свое «фе», то ли приклад был неудобен.

А дальше все пошло очень быстро: бахнул далекий выстрел, из-за поворота выкатился – совсем как в кино – паровоз, из трубы которого бодро валил дым. Следом один за другим повыскакивали кургузенькие вагоны и последней гордо моталась ярко-желтая цистерна с надписью «Shell» на боку. Удивиться толком Леха не успел, только глянул на толкнувшего его в бок локтем Семенова и услышал возглас:

– Рты открыли все!!!

Потомок и впрямь открыл рот, чтобы спросить: «А зачем?» – но сказать не успел.

Под паровозом рявкнуло пушистое бурое облако, зад локомотива с тендером кинуло вверх, после чего встать на рельсы паровоз не смог – ткнулся рылом, подняв перед собой веер щебенки и щепок от шпал, мотанулся вправо, влево и, продолжая сучить рычагами, связывающими колеса, повалился набок, перегородив пути.

Пар окутал железяку, продолжавшую дергаться и вертеть колесиками, словно жук, перевернутый на спину, – лапками. Бурый дым кривым грибом лез в темнеющее небо, а внизу, в пару и дыму, кто-то орал и визжал. Вагон, шедший за паровозом, оказался наполовину раскурочен, из него что-то бурно сыпалось, а сам вагон напористо и бодро бодал лежащий паровоз, словно поросенок, рвущийся к сиське свиноматки. Сзади подпирали трещащие и хрустящие собратья. Наконец передний вагон не удержался и, сминаясь, словно бумажный, полез на паровоз, следующий за ним встал на дыбы, а остальные вагоны, приплюснутые тяжелой цистерной, уткнулись друг в друга и замерли.

По ушам прилетело изрядно, взрыв оказался громче, чем Леха ожидал, а тут еще и Сиволап добавил, выпалив в сторону поезда. Куда он бахнул, потомок не увидел, но и остальные партизаны бодро начали палить в состав, откуда совершенно неожиданно кто-то стал отвечать в три-четыре ствола. Семенов довернул свой пулемет, поводил стволом из стороны в сторону, но стрелять не стал. Вместо него бойко выпустил обойму Азаров.

Леха приложился, совместил, как учили, мушку с прицелом, но, к своему стыду, в темной массе состава не заметил ни одной цели. Решил пальнуть под вагоны, вроде как оттуда отблескивали эфемерные огоньки немецких выстрелов. Затаил дыхание, крепко прижал приклад к плечу, прикинул, как лучше послать пулю, чтоб зацепила прячущихся с той стороны вагонов врагов, но тут рядом грохнул из своего винтаря чертов Сиволап, палец от неожиданности дернулся и пуля уфитилила черт знает куда.

– Патроны поберегите, – одернул раздухарившихся молокососов Семенов.

Вспыхнувшая было стрельба стала затихать. Пару раз отдаданили винтовки партизан, несколько раз огрызнулись из-за вагонов. Затихло. Только из паровоза кто-то верещал и причитал на непонятном языке.

– И что дальше делать? – забеспокоился Леха.

– Да сейчас с ними разберутся, – ответил дояр.

– Кто?

Зря спросил, потому как с той стороны бодро затрещал автомат, стала знакомо рявкать самозарядка и еще пара винтовок. Вроде кто-то крикнул, но что – опять менеджер не понял.

А потом от состава начал мигать синими вспышками фонарик. Партизаны зашевелились, засуетились, двинув массой к составу. Сиволап с Азаровым вопросительно уставились на своих наставников.

– Ладно, идите, вижу, что невтерпеж. А мы пока поглядим, чтоб кто шустрый не прибежал, – сказал Семенов.

Молокососы подхватились и кинулись к поезду, где уже загорелось с десяток факелов и раздавался шум: видно, вагоны открывать старались.

– Что? И все? – удивленно спросил Леха.

– Мне-то откуда знать? У меня как-то раньше не было такого, чтоб поезда подвзрывать, – пожал плечами пулеметчик.

Потомок замер, ожидая, что вот сейчас – оставшись наконец с ним наедине, дояр напустится с упреками и обвинениями, но Семенов был сух, спокоен и молчалив.

И Леха даже как-то растерялся.

Так молча и лежали некоторое время. Пока не прибежал взбудораженный Сиволап и не заторопил идти к составу. Опять неугомонный комиссар хотел присутствия писарчука, чтобы тот увековечил несколько умных мыслей прямо на месте и был очевидцем. Леха, чувствуя себя смесью журналиста-репортера и стенографистки, пошел с радостью – молчать рядом с Семеновым как-то было неуютно: как ни верти, а черная кошка между ними пробежала. Хотя и не очень понятно все, потому что не злится вроде дояр, а вот как-то призадумался…

У состава здорово прибавилось факелов, и горели эти факелы весьма ярко, давая неплохое освещение. Блики огня придавали поверженному паровозу и груде непонятного железа, вывалившейся из расквашенного вагона, странный средневековый вид. Или киберпанковский. Из убитого паровоза еще валил пар, но уже не так свистяще и угрожающе, видно было, что все, отбегался, болезный. Несколько партизан из второго взвода что-то делали у цистерны, стоявшей в хвосте состава, кто-то гремел железом в россыпях у развороченного остова, другие корячились, пытаясь открыть пару вагонов, оказавшихся ближе всего к штабникам. Судя по пыхтению и матерщине – открыть не получалось. Особенно сложно было это сделать с тем вагоном, что словно на дыбы взвился и так застыл, чернея буферами в темнеющем небе.

Комиссар находился – как и должно – рядом с командиром, который ругался довольно злобно. У стоявшего тут же комвзвода-два вид был виноватый, но ругань была вроде как безадресной. Хотя все было похоже на известную ситуацию: «Я тебя, дочка, ругаю, а ты, невестка, слушай!»

– Ото ж зараза, хвороба бродяча, шоб им вспухло с их ухлем дурацким! – уловил менеджер фразу, содержащую внятный посыл.

– По вашему приказанию прибыл, товарищ комиссар, – заявил Леха, подойдя поближе.

– Добре! Запоминайте, что видите, надо будет завтра в «Боевом листке» отразить максимально точно! Нашим отрядом уничтожен вражеский товарный эшелон в составе паровоза, семи вагонов и железнодорожной цистерны. Гитлеровцы, числом девять человек, перебиты в перестрелке…

– И паровоз не уничтожен еще, и вахоны целы, и цистерна, будь она неладна! Фрицы тоже – не военщина, а железнодорожники, хоть и с оружием. И не все с оружием! – встрял крайне недовольный пышноусый.

И наконец напустился на виноватого комвзвода:

– И чехо стоишь? На паровозе должен быть инструмент – лом, к примеру. Видишь же, что не откроют так. Командуй иди, да чтоб твои не ухробились опять!

– У нас потери, товарищ командир? – не удержался любопытный потомок.

– Типун тебе на язык! – огрызнулся пышноусый.

– Боец додумался смотреть, что в цистерне, сунув в ее люк факел. И башку, – сказал упавшим голосом комиссар.

Леха тут же вспомнил несколько видеороликов с бензовозами и бензобаками, где такие же «умные умники» светили зажигалками в люки и горловины. Но тут, однако, суровых последствий видно не было – цистерна стояла целая, и на двадцать метров пожарище не полыхало.

– И что?

– Опалило ему харю. Воняет, как порося паленая. На его счастье, там мазут оказался: вон факелов наделали. Повезло. Или не повезло. Эту цистерну и не подпалишь толком. Четыре вахона без крыш – с ухлем. Тоже ни пришей ни пристехни. В переднем – всякая железнодорожная тряхомуть: стрелки, фонари, паровозные детали и всяко-разно. Если в оставшихся двух та же дрянь – то зря нохи били. Мохли разведчиками и подрывниками все провернуть, – печально заявил командир. У него даже усы обвисли от такой непрухи.

– Сейчас подготовим вагоны к поджогу. Думаю, что уголь раскочегарим, тогда от огня и насыпные вагоны поведет, – доложил подошедший комвзвод-один.

Комиссар насмешливо фыркнул.

– Это не так просто, товарищ комиссар. Уголь возят мокрым, чтоб не самовозгорался. И этот пролит водой грамотно. Сейчас ссыпаем на насыпь – и мазутом поливаем; жаль, ведер два всего, – хмуро глянул партизан на комиссара.

– Совсем пустой состав, – горестно сказал пышноусый.

– Ну не совсем так. В запчастях из первого тисочки нашли очень хорошие, в будке паровоза опять же кое-какой инструментарий надыбали. Жалко, керосинки побились, пригодились бы.

– Паровоз надо из строя вообще вывести, – напомнил командир.

– Сделаем. Ломать – не строить, а машинка знакомая, наш ведь «Э-1112». Даже жалко, я такой водил.

– Самому жаль. Потом же самим ремонтировать, когда наши фрица попрут обратно. Но сейчас – чтоб не ездил под немцем.

– Сделаем! Эти криворукие все никак вагон открыть не могут? – усмехнулся комвзвод-один.

– Как видишь. Но они раскурочить як слид вахоны не вспопашатся. Так что давай своих напряхай. Ездить это больше не должно.

– Есть! – махнул лапищей перед своим носом партизан, вроде как козырнув.

Тут толпившиеся рядом люди что-то радостно завопили, и дверь вагона со скрежетом и нехотя отползла вбок. В вагон полезли сразу несколько человек. Застучали там чем-то. Остальные поползли опасливо к дверям вагона, самую малость не вставшему на попа.

Тут же двое или трое горохом ссыпались вниз, пошмякавшись оземь весьма неловко, но шумно. Грохотнула скользнувшая по направляющим дверь вагона – под тяжестью своего веса, как только сорвали пломбы и отбили засов, чудом не покалечив никого.

Командир только вздохнул глубоко.

– Прямо хоть лестницу тут сколачивай, – буркнул он.

Потиравшие ушибленные места, партизаны восприняли это как упрек и постарались с глаз долой испариться.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил пышноусый у тех, кто опасливо светил в вагоны своими факелами.

– В этом – станки какие-то в ящиках… – глухо донеслось из стоящего ровно вагона. Там продолжали стучать, отбивая с ящиков доски. Командир вздохнул глубоко, промолчал.

– Тут гвинтоуки! И коробки! – радостно заверещал кто-то из стоящего почти вертикально вагона. Командир приободрился, пригладил свои усы, отчего они наконец приняли бравое горизонтально-вспушенное состояние, и улыбнулся не без удовлетворения.

– Побережись!

Рядом с рельсой косо вонзилась штыком в насыпь мосинская винтовка, легко узнаваемая по силуэту магазинной коробки. Ее тут же подхватил кто-то из безоружных. И сразу удивился:

– Она же без затвора!

Лехе показалось, что усы у командира чуток дрогнули, опускаясь опять.

– Старшина, ты из ВВС – высоты, значит, не боишься. Давай разберись! – хлопнул менеджера по плечу комиссар.

Леха побаивался высоты, приказ не вызвал ни малейшей радости, но позориться перед публикой страшно не хотелось. Хорошо, что ему помогли, с энтузиазмом подпихивая в зад и помогая всяко: те, кто находились выше, – тянули за руки и шиворот, кто ниже – подталкивали. Карабкаться по стенке вагона в принципе оказалось не очень сложно – есть за что зацепиться и на что опереться, но впихивание себя в темный провал дверного проема стало для Лехи облегчением. Ненадолго, правда, – потому что внутри вагона царил настоящий хаос и воняло селедкой. Нога тут же зацепилась за что-то, и Леха шмякнулся – небольно, но нелепо, уперевшись руками во что-то длинное и твердое, разъезжающееся под ладонями.

– Света дайте, черти!

Снизу передали еще пару шипящих факелов, кто-то держал их, освещая внутренность вагона – совсем небольшого, по меркам менеджера. Залезшие сюда молокососы из второго взвода оказались правы – в вагоне насыпана куча советских винтовок; сначала Лехе показалось, что их сотни, потом прикинул на глазок – нет. Штук пятьдесят, не больше, да еще перемешаны с картонными коробками. Пошевелил одну картонку аккуратно сапогом – тяжелая, хотя и не очень большая.

Все трое первооткрывателей стояли на винтовках и коробках, с трудом удерживая равновесие. Потомок поднял один из винтарей и удивился – такого грязного оружия он в руках не держал, просто длинный ком грязи, облеплена обсохшей глиной и ремень как из жести. Аккуратно выкинул ее вниз, там поймали, послышались удивленные возгласы. Поднял вторую, с открытым затвором. Попытался затвор загнать на место – нет, заклинило. Передал одному из «светильников», люди внизу опять удивились. Следующий винтарь был без приклада – тот, отломанный, болтался свободно на конце ремня. А потом в руку Лехи впились занозы – новая винтовка была вся в зарубках и вроде даже и осколок торчал из деревяхи. Поневоле вспомнилось, как ругался тихонько Семенов, заполучив свой легендарный пулемет: схватил его сгоряча, а у того масса мелких осколочков застряла в деревянных частях, и воронение ствола поцарапало, когда граната хлестнула. Дояр тогда здорово ладонь поранил, потом долго выковыривал острые осколочки из ложа и приклада.

– Да что за черт? – удивились внизу.

– Сам не знаю, они все зачуханные какие-то, одна другой страшнее, – ответил потомок, принимая от своих помощников следующую винтовку – словно измазанную лихо коричневой краской и с задубелым ремнем. Попытался передернуть затвор – ладонь сорвалась безрезультатно с рукоятки, только испачкал шарик на ее конце сочившейся из ранки кровью. Понял, что это за краска, передал факельщикам, сердито сопя носом.

– Почему затор? Мы так неделю копаться будем! – раздался нетерпеливый голос пышноусого.

Внизу разноголосо отозвались, показывая увечные винтовки.

– Ну и шо? Кладите сюдой!

– Дык ломаные же!

– Машеров! Из трех неисправных винтарей одну исправную собрать можно? – крикнул кому-то командир отряда.

– Проще пареной репы! Во втором вагоне – станки: видать, фрицы везли для «железки» оборудование ремонтной мастерской. И винтовки где-то поперли у военных – неликвид, металлолом, в разумении починить и себе прибрать. У тех, кто в охране был, – тоже наши винтовки оказались, – отозвался неторопливый рассудительный голос.

– Так мы сами с усами или как? – уже повеселев, откликнулся командир.

– Еще с какими! – рассмеялся кто-то из взводных, и стоявшие у вагона хохотнули дружно.

– Тоди давайте, выхребайте, времени у нас мало!

Леха тем временем нашел приклеенную бумажку на коробке и при убогом освещении все же сумел прочитать, благо буквы были крупные:

«Борщ из сыросушеных овощей, концентрат в брикетах». Это что? – спросил он молокососов и потряс ящик, ожидая постукивания консервных банок. Но никакого бряканья не услышал; так, шелест бумажный. Молокососы переглянулись и пожали плечами.

– Это здорово! Если не врешь, конечно! – отозвались снизу недоверчиво. И нетерпеливо поторопили: – Кидай, давай!

Потомок не стал кидать, потому что не нужно убивать своих товарищей даже и случайно, а бережно передал факельщикам тяжелую коробку. Те аккуратно переправили стоящим ниже.

– И много там этого… такого? – с надеждой спросили снизу.

– Да весь вагон. И винтовок еще десятка три-четыре!

Внизу обрадованно зашумели. Суповые брикеты! Концентраты! А Леха с теплотой вспомнил гороховый суп в котелках, которые предусмотрительно уволок Жанаев. Говорили же ребята – из концентратов тоже.

И опять удивился – с чего воняет селедкой?

Балансируя на куче перемешанных с винтовками коробок, стали передавать вниз и то и это, стараясь действовать побыстрее, благо снизу порыкивал командир, которому очень не хотелось задерживаться на этой дороге. Сам Леха тоже опасался: вот припрется сейчас другой поезд, хотя бы и с отпускниками, – и будет вместо победы тяжкая драка. Отпускнички-то у немцев и с касками и с оружием своим ездят, читал давным-давно про такое менеджер.

Сунул в протянутые снизу руки очередную коробку, повернулся схватить, что подадут, но увидел, что затор – очередная винтовка зацепилась за что-то в куче, и молокосос свирепо ее дергал за ствол, а она не хотела и на сантиметр подаваться. Рванул сильнее.

Леха обалдел. Выстрел, хоть и в открытом вагоне, а оглушил. Выстрел с моментальным мясным чваком-стуком. Точно как тогда, когда у машины Леха фрица застрелил. И как раньше – с Петровым. И когда пленных достреливали. В кино такое не показывали, а в реале пуля, влетая в человечье мясо, издавала отлично слышимый звук.

Салобон выпустил из рук ствол неподатливой винтовки, сказал еле слышно:

– Маманя…

И сел на коробки, схватившись обеими руками за грудь. На спине у него, отчетливо видимое в неверном факельном свете, тут же стало стремительно расползаться, словно чернильное, пятно. Черное, только чуточку с красным отливом.

– Немцы!

– Чичас гранатой!

– Стой, идиот!

– Де нимци? Де?

Внизу нарастал кипеш, публика занервничала всерьез, и потому менеджер, отчаянно труся, что кто-нибудь горячий и впрямь гранату сюда швырнет, высунулся и завопил:

– Нет тут немцев, винтовка зацепилась! И стрельнула сама! Раненый у нас!

Снизу донесся вздох облегчения и следом – ворох матюков и прочей, меньшего калибра, брани на тему безголовых придурков, которые и подтереться не могут сами.

Те, кто принимал коробки снаружи, залезли в вагон, куча народу столпилась вокруг раненого – и остановилась, не зная, что делать.

– Вниз его давайте, там перевязывать надо! – распорядился «старшина ВВС», на которого, как на самого старшего, оглядывались выжидающе не пойми зачем влезшие в тесный вагон люди.

– А ну взяли аккуратно за руки за ноги, и вниз давайте! – рявкнул Леха, громче, чем надо, и опасаясь, что не послушают.

Послушали, ухватили стонущего неудачника и, мешая в тесноте друг другу, потянули к перекошенному проему.

– Маманя… кхе… кхе… кхе…

Как обычно бывает при внезапной беде – публика в основной массе зачем-то прибежала и столпилась, хотя, как оказалось сразу, – без толку. Леха мигом вспомнил виденные им аварии, только в будущем все еще и снимали на мобилы, а так – те же бестолковые зеваки.

С мальчишки сдернули рубаху. Откуда-то взялась фляжка, из которой стали зачем-то поливать водой обнаженную грудь сопляка; спереди дырочка совсем была маленькой, но кровь из нее текла пугающе густо. К счастью, через публику продрались Семенов с Бендеберей, спрыгнувший с тендера паровоза Березкин заорал на толпу, чтоб делом занимались, а не пялились, командир отряда, словно проснувшись, рявкнул не хуже – и куча зевак мигом рассосалась. Большая часть кинулась продолжать выгрузку, хотя и не без опаски. Остались совсем немногие – командир с лейтенантом да пара матерых, которые тут же вытянули откуда-то из недр своих гимнастерок по индпакету, достаточно умело пришлепнули на пузырившиеся раны резиновые обертки чистой, внутренней стороной и потом принялись мотать поперек тщедушной мальчишеской груди ленты бинтов. Малец кашлял, звал маму и был, совершенно очевидно, напуган почти до беспамятства.

Злобный ефрейтор гудел что-то неразборчивое, но утешающе-убедительное, и надо заметить, что оба мужика бинтовали довольно уверенно – без шика, неторопливо, но надежно.

Опомнившийся командир смущенно зыркнул на подчиненных, торопливо разгладил усы и тут же велел делать носилки. Погнал подвернувшегося под руку Гнидо (у того, как заметил менеджер, на поясе был теперь вполне себе кожаный ремень, и даже с подсумком, а на плече тяжело висели две винтовки), чтобы заменил разведчика Стукалова в секрете и чтоб помянутый разведчик сюда бегом бежал. Переглянулся с лейтенантом – и Березкин тут же упорхнул в хвост состава, где гремели железом и что-то шумно сыпалось.

Простреленный навылет салабон стал совсем маленьким, словно шарик сдувшийся, дите дитем.

– Боляче… пече… – жалобно пролепетал раненый.

Он дрожал всем телом, как промокший щенок, и смотрел круглыми, молящими глазами.

«Прям лемур какой-то, а не человек», – подумалось Лехе. И чувствовал он себя при этом крайне неловко. Вроде как надо что-то делать, а что – неясно. В общем, это чувство у него тут часто возникало, только сейчас стало острее.

Тяжело топоча, прикатился Стукалов, с места в карьер кинулся осматривать пацана.

Одобрительно кивнул, оглядев повязку. Обругал того, кто тут зачем-то воду лил, спросил про кашель, хмуро кивнул.

– Ну что? – спросил комиссар.

– Профессора звать надо. Хирургия тут, – мрачно ответил разведчик.

– А ты не сможешь? – поинтересовался помрачневший командир отряда.

– Нет. Я ж только курсы красных лекпомов закончил, а тут послойно шить, да и легкое задето, пневмоторакс[168]. В лагерь его надо, – уверенно ответил Стукалов.

– Та-а-ак… Сам потащишь?

– Куда деваться. А, вот и носилки!

Леха словно проснулся и выдал, немного неожиданно даже для себя:

– На тот бок его класть надо. На раненый бок!

– С чего это? – удивились присутствовавшие.

– Нам врач говорил. Про Нельсона рассказывал; дескать, с раной в легкое нельзя на здоровый бок класть – дышать не сможет, давит это… сердце и кровища на единственное легкое, вот Нельсон и помер, – излишне торопливо доложил менеджер.

– Какой еще нельсон? – удивился Стукалов.

– Адмирал английского флота, погиб в Трафальгарском сражении, – сказал всезнайка-комиссар.

– А… я-то про борьбу подумал. Одиночный нельсон, двойной[169]… Ну ладно, давай его на бок аккуратненько, на бок, да, на тот, где дырка. Писарь дело сказал, вполне логично выходит!

– Боляче!.. – охнул мальчишка.

– Терпи, казак, атаманом станешь, – очень привычно выдал Стукалов.

Тут подошедший Бендеберя накрыл скорчившгося мальца незнакомым кителем темно-синего сукна. Леха с удивлением увидел на рукаве нашитый канителью золотой паровоз.

– Зема, ты пригляди за кительком, чтоб не попятили, – попросил ефрейтор.

– Я с Сибири, – усмехнулся мимолетно Стукалов.

– Так рядом – два лаптя по карте, – ответно блеснул зубами Бендеберя.

Разведчик кивнул, взялся за ручки носилок, прикрикнул на напарника, они легко подняли тшедушное тельце и затопали в лес.

– Так не к месту! – удрученно сказал комиссар, глядя им вслед.

– А припрется если еще поезд – будет нам на орехи еще больше, – сказал как обрезал пышноусый. И послал Леху за комвзводами, подрывниками и лейтенантом.

Обратно потомок прибежал злой и грязный: не разглядел в темноте, что из вагонов ухитрились как-то уголь частью ссыпать, навернулся на первой же куче, разъехавшейся под сапогами.

– Какие предложения будут? – спросил прибывших пышноусый.

Комвзводы переглянулись. Тот, что первый, доложил:

– С паровоза воду слили, уголька в топку подкинули, должно трубки насухо попортить. Уголь, сколь могли, вывалили – там полувагоны, так что открыли ссыпные люки, большая часть угля уже на полотне. Полили мазутом, готовы поджечь. С цистерной хуже… Разве что винтовочным огнем дыр наделать да опять же поджечь.

– Облить мазутом и поджечь тот уголь, что на паровозе, облить и поджечь вагоны снаружи – и пусть горят, – сказал толковое комиссар.

– Мазут не горит. Я помню свои детские мучения с попытками поджигания этого дерьма. По мне, так проще и уверенней поджечь чисто деревянный вагон. А чтобы поджечь облитый мазутом крытый вагон, то надо сначала под ним костер развести, – вмешался Березкин.

– В чем проблема? Доски от этого же вагона, сухой уголь из тендера – и вперед. И мазут горит, особенно если его раскочегарить. А с углем – тем более, – возразил комвзвод.

– Не загорится, – возразил лейтенант.

– А рассыпать и обливать-поджигать уголь – хрен нам времени хватит. Может же и еще поезд поехать какой, – тревожно заметил комиссар.

– Загорится уголь – хорошо. Не загорится – черт с ним, им все равно придется его перегружать, а он еще и просыпан широко – вообще отлично получилось. Потом будут там на топку печей собирать. Немцам сейчас освободить пути важнее. А вообще – нам валить надо отсюда подобру-поздорову, – немножко нервно сказал комвзвод-один.

– Второй взвод, разхрузку вахона закончили?

– Попугивается народ, осторожничает, после самострела-то. И винтовки – дерьмо, все неисправные, зря возимся. Вот представьте себе: у одной винтовки казенник развален, у второй ствол погнут, у третьей в затвор пуля прилетела. И все это в грязи, крови и прочем. Такая вот «халява». Кто и как эту «халяву» ремонтировать будет, если даже тисков и инструмента близко нет? – пробурчал другой комвзвод.

– Машеров! Подойди-ка! – окликнул пышноусый степенного партизана, возившегося в вагоне со станками.

– Слушаю!

– «Мосинки» из этих ломаных собрать сможем?

– Даже я соберу. И не одну, – отозвался тот.

– А другие наши?

– «Мосинки» – запросто соберут. Тем более что запчастей еще найдем. Тут к тискам еще кое-что полезное нашли.

– Значит, так – все винтовки достать! Ефрейтор, пособите этим хлопцам, чтоб не пострелялись еще! И коробки шибче вытаскивайте!

Бендеберя козырнул, полез на вагон.

– Машеров, а что насчет поджоха ухля скажете?

– Идея попытаться сжечь уголь очень хорошая, поджигать надо в нескольких местах: если разгорится, то немцы сначала замумукаются тушить горящий состав, после тушения – разбор завала, потом восстановление пути, это если мазут еще не подхватится; короче, дня два-три точно этим участком дороги немцы пользоваться не смогут, – уверенно ответил тот.

– И как быстро они сюда могут нагрянуть?

– По моим прикидкам – у нас еще часа три есть. Потом может прикатить дрезина с патрулем или что еще похуже. Свезь между ближайшими станциями у немцев есть, факт пропажи состава будет отслежен оперативно и с довольно высокой точностью. Дальше по идее должен прийти ответственный за этот путь железнодорожный патруль.

– Товарищ Абдуллин, вы можете помочь с цистерной и ухлем?

Техник-лейтенант выступил из темноты. Все оценили здоровенную кожаную кобуру с пистолетом, весомо оттянувшую его поясной ремень. Смотрелось внушительно. Вид у пиротехника был соответствующий – этакий скромный герой.

– У меня три заряда, на цистерну и паровоз хватит. А вагоны мы и углем покалечим, невелика невидаль уголек поджечь.

– Отлично! Надо разхрузку концентратов убыстрить. Всех свободных людей сюда!

– Можно было бы дыру в стенке вагона прорубить, проще тягать будет.

– Действуйте!





Боец Семенов




– Ну як там? – встревоженно спросил его из темноты ломающийся голосок.

– Гнидо, сто раз тебе говорилось – не шуми, когда в секрете лежишь! – укоризненно заявил кто-то добротным басом.

– Нормально там, меня вам на замену прислали, – сказал в темную массу кустов боец и поправил свой пулемет.

– Что так?

– Руки нужны, там концентратов полвагона да винтовки, а времени мало. Надо хотя бы в лес утащить от дороги, так что валяйте, разомнитесь. Если что – я с пулеметом прикрою.

– Далеко в темноте не утащишь, а утром фрицы по-любому явятся и по протоптанной тропинке все и найдут, – с сомнением заявил бас, впрочем говоря уже на ходу и не теряя зря времени на долгие сборы.

– Да сообразили уже, послали гонца из лесовиков всех из лагеря вывести поближе, чтоб помогли таскать. А бегать будут все разными путями, чтоб не топтать сильно, – объяснил Семенов.

– Поломают они ночью себе руки-ноги, – заявил удаляющийся бас; хруст гравия под сапогами затих, и Семенов остался в кустах при дороге один.

Рельсы тускло бликовали и в общем позиция была хороша, с добротным обзором и малозаметной промоиной за спиной – очень удобной, по которой можно было бы свалить в лес безвозбранно. Странно, но красноармейцу сейчас даже хотелось, чтоб от немцев на подмогу поезду прибыла дрезина. Диверсий в районе на «железке» еще не было, стало быть, немцы непуганые, бронепоезд сразу не пошлют, а вернее всего, как толковал Киргетов, причапает дрезина – этакое странноватое самоходное средство, тележка с колесиками и моторчиком, годная для езды по рельсам. И будет на дрезине сидеть пяток гансов с пулеметом. И с фонарями. Как в витрине городского магазина. И можно будет резануть по ним так, чтоб одной очередью всех покалечить, с того края начав. Если кто и успеет спрыгнуть – так на эту сторону, тут его и добрать. И будет тогда у Семенова нормальный пулемет, к которому есть патроны и новые добыть можно. А у рачительного командира отряда будет возможность погордиться, что вот – два пулемета, причем один – бессменно на охране штаба. Потому как пяток патронов останется, механическая «виталька» получится.

Тут боец тихо ухмыльнулся.

Ждать Семенов умел, причем так, чтобы и все видеть-слышать, и о своем подумать, но при этом не размечтаться и бдительность не потерять.

Как всегда – о доме своем вспомнил, о жене, дочке. Большая уже доча выросла, наверное, пока он тут в армии служил. Красавица растет, в мамку. И умница. Сыновей бы еще завести, без сыновей-то в старости плохо будет. Дочка-то – фьють замуж и будет жить бог весть где, а с сыновей толку больше, да и в хозяйстве – помощники.

Тут красноармеец помрачнел: далеко слишком загадал, а было уже у него суеверие такое или примета – не стоит далеко планировать и пореже надо вообще о будущем своем загадывать. Не буди лихо, пока оно тихо! Вон сержант Кагамлык в кармашке гимнастерки держал три гривенника – дескать, как вернется домой, прямо с вокзала позвонит на работу жене, что – вот, прибыл, живой-здоровый. И даже предусмотрительно прикинул, что, если одну-две монетки аппарат и съест (а на вокзале телефон-автомат всегда капризничал), – он все равно дозвонится. А вместо этого прилетел ему в грудь, прямо в кармашек с денюжками, корявый и зазубренный осколок. И красноармейца Волынца тоже так похоронили – со связочкой ключей от дома. Даже старшина Карнач не смог у него эту связку отнять, как не положенную по уставу, а вот автоматная очередь – справилась. И много чего такого же было, нагляделся вдосыт… Зарекся Семенов, осторожничал.

А еще саднило – как с Лехой этим быть, раздолбаем. Острая обида, которой боец на потомкову выходку отреагировал, чуть ли не за предательство принял, поутихла, опомнился он быстро. Осталось что-то, щемота какая-то невнятная. И сам-то не очень понимал, что беспокоит. Потому как несколько слоев получалось в беспокойстве, словно в домашней кулебяке.

Сглотнул слюну, подумал, что зря сравнил вкусную, праздничную еду с беспокойством. Вздохнул тяжело. Поел бы он сейчас пышной кулебяки, многослойной, с блинчиками, отделявшими одну начинку от другой. А беспокойство бы даром отдал, еще б и приплатил.

Понятно, что шли, пока шлось, да и думать там было некогда, только успевай ноги уносить. А вот сейчас время на мысли появилось. И чем дольше Семенов думал – тем беспокойнее становилось.





Менеджер Леха




Писанины было густо, и менеджер старался, как прилежный школьник. Добычи оказалось много, и все надо было записать, потому как занудный комиссар все время говорил, что «социализм – это учет!»

Вот Леха и корячился. При этом его не раз посещала мысль о том, что будь взорванный поезд серьезным воинским эшелоном – все бы прошло не столь гладко. Пожалуй, Машеров был прав, и, скорее всего, как согласился и комвзвод-один, этот поезд был «подкидышем», то есть местные железнодорожники осуществили внутреннюю перевозку, перекинув нужное и полезное с одной станции на другую, устроив этакий ведомственный «междусобойчик», что было вне поля зрения армейского командования. Отсюда и набор перевозимого, и количество. Сугубо местные нужды. И охрана – тоже из тех же железнодорожников рейха. Скорее всего, именно так все и вышло, потому и обошлось без нежданных гостей. Но ночью-то кто ж это знал!



Чем дальше, тем больше все суетились. И как ни старался сдерживаться командир – а и он нервничал. Невидимые часики отчетливо тикали в мозгу почти у всех – ну кроме разве молодых. Молокососы бурно радовались и были просто счастливы. А вот те, кто постарше, понимали – давно пора уносить ноги, но в чертовом вагоне была добротная и легкая жратва, и веско сказанное пышноусым – что одной коробкой весь отряд накормить можно – отпечаталось в сознании.

Ухитрились проломить стенку вагона, и теперь из него подавали коробки уже в разные проемы, это убыстрило разгрузку; винтовки кончились, теперь шли только картонки с концентратами. И было их многовато, если считать на нос. Людей поставили цепочкой, благо весь первый взвод свою задачу выполнил, теперь дело было за пиротехником. Коробки кидали друг другу, стараясь не натоптать лишнего. На опушке их складывали в штабель. Несколько партизан, умотав веревками увечные винтовки в тяжеленные тюки, ушли в сторону лагеря, но явно забирая в сторону. Как понял Леха, там они должны были попутать следы и прийти вразнобой.

Часть публики – прежде всего безоружные – тоже ушли, нагруженные коробками, словно верблюды. Эти пошли в сторону запасного лагеря, и им было проще – можно было воспользоваться лесной дорожкой, что проходила неподалеку, в километре-полутора. Оставшиеся лихорадочно корячились, разгружая сильно опустевший вагон.

На дне ждал сюрприз – две бочки с соленой селедкой, разбившиеся во время аварии вдрызг, на отдельные клепки. Потомок к селедке относился более чем прохладно, а вот местные обрадовались – и тут же огорчились, потому что часть коробок размокла, и брикеты с концентратами высыпались из мяклых картонок, да и уложить куда ни то рыбу было непросто. Народ, впрочем, оказался тертый и не шибко брезгливый – распихали рыбин в противогазные сумки, сидоры, нашедшиеся здесь мешки… да чуть ли не по карманам – и в общем утащили все. Концентраты тоже разобрали, теперь вся группа одуряюще воняла селедкой. Но на этих людей запах совершенно не влиял – наоборот, радовались, что «бессолевая диета» нарушена и теперь можно пожевать солененького.

Как ни удивился Леха, а утащили все за один раз. Тащили невиданное количество на горбу. Самому ему тоже досталась пара коробок, и даже командир с комиссаром волокли жратву.

Последним от состава ушел пиротехник. Его три «заряда» оказались всего-лишь обычными минометками, только с взрывателями что-то намудрено было. Первый «бабах» был у цистерны (прежде по ее круглому боку дал на пробу несколько очередей из автомата Березкин, но ни одной дырки не пробил, потом с тем же успехом отстрелялись из винтовок – толстая оказалась сталь у цистерны). Грохнуло с металлическим лязгом – и после этого что-то шумно полилось и заплескалось. Татарин умело снес запорное устройство. Потом рвануло у поезда. Третью мину Абдуллин просто закопал в кучу угля и принялся поджигать все, что мог. Загоралось неохотно, но пиротехник твердо был уверен, что разгорится на славу…



– Весь лагерь селедкой пропах, – весело сказал знакомый голос в соседнем отсеке штабного навеса. Леха привычно затаился.

– Так сожрали уже почти усе. Моху ухостить, – ответил явно командир отряда.

– Нет, спасибо, воздержусь. Мне обратно возвращаться, не стоит внимание привлекать запахом. Вот если можно, лучше б мяса предложил – говорили мне, что разжились вы тут мяском.

– Это мы михом! Давно не ел? – спросил пышноусый.

– Откуда? Такой мясопуст фрицы устроили, только держись.

– Эх, мне с этим мясом мучение сплошное. Зубов-то нет, считай. Как раз перед войной собрался себе вставные челюсти заказать…

– Искусственные челюсти невыразимой прелести, – усмехнулся голос.

– Тебе смешно, – вздохнул командир, чью тайну узнал внезапно Леха, потом спросил: – Как раненые?

– Это ты о которых? О своих здешних или о тех сорока, что я в больнице под видом тифозных держу? – Тут Леха вспомнил, чей это голос, – профессора того, что Усова с Половченей смотрел.

– О своих, разумеется. Те-то еще неизвестно, что и как, а своих, если что, эвакуировать надо, – заметил пышноусый.

– Вот всегда ты так, о своих бедах думаешь. Пока с твоими все хорошо, даже этот мальчик вчерашний – и тот, в общем, средней тяжести. Тут у вас санаторий, считай, – полноценное питание, свежий воздух, тишина. Даже вшей толком нет…

– А в райцентре как? – поинтересовался командир.

– Плохо. Тиф начался, фрицы на хвосте притащили. Вшивых у них – масса. Кормить ранбольных нечем, у местных самих с провизией небогато. Новая беда – с европейцами венболезни появились, и такой вспышки давно не припомню – после Гражданской разве что. Правда, в каждом худе есть добро – я помощника коменданта, оберст-лейтенанта Труккенброда, от сифилиса пользую, он за это на многое в больнице глаза закрывает, даже пайки выписал. Пропуск мне опять же. Медикаментов не хватает страшно. В общем – добро пожаловать в Средневековье. Ладно, справимся. Ты как с комиссаром? – спросил негромко профессор.

– Ладим помаленьку. Только он такой… Скоросшиватель, знаешь ли, с репродуктором. Ни такта, ни чутья. Тебя бы мне в комиссары… Не пойдешь? – вроде как с усмешкой спросил командир.

– А больницу на кого? Это же не только раненые, это все население города, наши, между прочим, советские люди.

– А если припрет?

– Припрет – будем думать. Половина раненых в течение месяца сможет уже своим ходом из больницы выбраться: вот, глядишь, и тебе пополнение будет. Двадцать бойцов обученных – не хухры-мухры, а?

– Да уж. Ладно, пошли обедать. Вот еще вопрос, напоследок, тут у меня по соседству в лахере беженцы: бабы, дети. Ломаю себе холову – жратвы мало. Если кормить детей – бойцам не хватит. Кормить бойцов – дети холодные. А на всех не хватает. И зима впереди. Что посоветуешь? Я пока в детский лахерь отправил из концентратов кисели и лапшевник молочный. Но все равно тоскливо как-то.

– А селедку отправил? – с интересом спросил лекарь.

– Тебе все шутки! – рассердился командир.

– Вовсе нет. Детям для полноценного питания рыба нужна, да и соль тоже очень…

Голоса удалились, а Леха, вздохнув, стал писать дальше список добытого. Сроду бы не подумал, что столько разносолов выпускалось в это время – и супы, и каши, и кисели, вишь. И по вкусу все это было куда аппетитнее, чем немецкие консервированные вегетарианские сосиски.





Боец Семенов




Пока руки делали привычную работу, голова могла и подумать. Вот она и думала, думала, думала… только беда – ничего умного не выходило. Это сердило красноармейца.

Вытащенная из взорванного состава куча ломаных винтовок стала первостепенной задачей – оружие жизненно важно. Потому партизан Машеров попросил себе в помощь тех служивых, что с оружием знакомы плотно, да тех партизан, что с железом раньше дело имели. А попутно нагрузил общественно полезной работой четверых самых сильных мужиков в отряде: к всеобщей потехе и интересу они теперь занимались мартышкиным трудом – при помощи найденной в вагоне наждачной бумаги пытались расшоркать ствол немецкого миномета до калибра советских мин. Они шерудили самодельным шершавым банником, периодически пытаясь сунуть в ствол выпотрошенный корпус советской мины. Получалось пока не очень, но командир загорелся, вспомнил Лескова с его «Левшой», про чищенные кирпичом ружья, из которых пули вываливались, а не вылетали, и благословил, – и вот четверо здоровяков теперь корячились. Была, конечно, опасность угробить трофей такой кустарщиной, но попробовать очень хотелось, тем более что лейтенант уверил – немецкими минами стрелять машинка все равно будет, только дальность уменьшится метров на сто.

Семенов же попал в ремонтную бригаду, которая сначала разбирала винтовки и затем из исправных деталей собирала оружие заново. Сразу получилось так собрать семь штук. Одну – ту, что была комом глины, – неожиданно быстро вычистил скромняга Хренов, полдня побултыхав ружье в ручейке.

Дальше пошло сложнее – все-таки, как ни крути, а побиты «мосинки» были сильно. Вот и шла возня по разборке, чистке и сборке винтарей из разных деталей. Получалось, что при серьезном вкладе – только половина окажется вовсе не пригодной.

С Лехой пока все было неясно, хотя бойцу показалось, что потомок перестал его бояться, а наоборот, хочет теперь поговорить. Потому боец не очень сильно удивился, когда увидел гостя из будущего, нагруженного пустой бутылью в корзине.

– Привет! Меня вот послали к Жуку, за самогоном, я сказал, что для охраны нужен человек. Тебя присоветовал, как серьезного и малопьющего. Ты как, составишь компанию прогуляться? – Видно было, что Леха старается выглядеть безразлично, но голосок-то был неуверенным.

– Ну это можно, – солидно ответил Семенов, поднимаясь и вытирая замасленные руки остро вонявшей керосином тряпкой.

По бедности своей партизаны с развороченного поезда даже керосинки без стекол забрали, «карасин» здорово пригодился в чистке винтовок. Теперь от всех «оружейников» шибало за версту запашком.

Сборы заняли совсем мало времени – боец взял свой пулемет да второй магазин. Так и пошли, благо дорожка к Жуку была известна. Миновали секреты, теперь вперед вышел Семенов, он всегда был начеку, если находился вне зоны караулов.

Леха сопел сзади. Несколько раз вздыхал тяжело, словно лошадь. Очевидно, хотел, чтоб спутник спросил – дескать, что дышишь этак?

Семенов понимал это достаточно хорошо, но, во-первых, хотел отойти подальше, во-вторых – пусть, гад, помучается.

«Гад» мучился. Это было хорошо слышно. Боец незаметно усмехнулся.

Наконец отошли достаточно далеко от лагеря. Красноармеец оглянулся: они стояли на веселенькой лужайке с густой шелковистой травой. Шелестели березы, окружавшие полянку.

– Перекурим? – спросил Семенов.

– Ага, – ответил потомок и, потоптавшись на месте, уселся.

Оба не курили, потому воцарилась тишина. Красноармеец поправил кобуру с «парабеллумом», которую ему подарил бурят, потом не спеша уселся. Кобура чуток мешала, и он сдвинул ее почти на спину. Самую малость Семенов гордился тем, что вот – у него теперь есть пистолет. Как и в любом мужском вооруженном сообществе, у партизан была своеобразная иерархия в плане оружия. Сначала – по тому, какая у тебя винтовка. Потом, после разгрома поездной охраны, добавилось несколько пистолетов, и теперь совсем внушительно смотрелись те, кто пистолет имел. Немного нарушал общую картину командир, который так и не отказался от своего старого нагана, заношеного до того, что почти все воронение слезло, особенно со ствола, и он был странно блестящим, белым. Зато комиссар теперь форсил маленькой аккуратной кобурой светлой кожи с «вальтером» внутри. Ушлый же татарин гордо таскал здоровенный польский, «дважды трофейный» ВИС[170], подчеркивая свой титул техника-лейтенанта. Вот и пулеметчик оказался в привилегированной компании. Единственное, что огорчало, – в этом «вроде парабеллуме» было всего три патрона, причем таких чудных, какие никому и на глаза не попадались.

Нехватка патронов Семенову, видно, была предначертана судьбой. Он очень обрадовался, когда нашли партизаны брошенный тягач-броневичок «Комсомолец» с пулеметом, ан был «дегтярев» без затвора, да и тягач оказался распотрошен, и для починки, как считал Половченя, надо было напрячься. Впрочем, несмотря на все это, к самому красноармейцу в отряде относились с уважением, что ему льстило.

– Я это вот… – сказал, смотря в сторону, потомок.

Семенов молча помотрел на него.

– Поговорить вот хотел типа… – выдавил из себя Леха и выдохся.

– Так говори! – не удержался боец.

– Ты вот на меня волком теперь смотришь. А зря! – приободрился потомок.

– Мне было сказано, чтоб я тебя к нашим доставил, – хмуро отозвался Семенов.

– Это я знаю. И раньше мне все самому ясно было. Сам хотел к начальству попасть. У нас, в нашем времени, очень была популярна писанина про попаданцев, – начал выкладывать свои соображения Леха.

– Погодь… это кто такие – попаданцы? – удивился странному слову красноармеец.

– Это вот как я. Раз – и в другом времени. Альтернативная история, модно очень было. Книжек прорва была, и в инете – сплошняком.

– То есть вас таких много? И у немцев такое тоже? Есть, значит, способ в прошлое попадать? – забеспокоился всерьез Семенов. Ему отчетливо представилось, что вот к немцам вместо такого балбеса, как незадачливый Леха, попадают, наоборот, инженеры и толковые спецы по всякому научному. Мороз по коже пробежал и – одновременно – досада, что вот талан[171] такой, видно, красноармейцу выпал: и пулемет – только видимость беспатронная, и пистолет такой же… И этот «попаданец» – тоже незаряженный. А с виду – как настоящий! Прямо сиди да ругайся с досады.

Но собеседник грустно помотал головой:

– Да нет способа во времени путешествовать. Ну на самом-то деле есть – я ж сюда попал, но это совсем непонятно – как. Просто в книжках было много про попаданцев. Типа вот как я: попадают в прошлое – и давай прогрессорствовать, историю менять.

– Погодь. Опять слово непонятное. Это что значит?

– Ну просто же… Раз – и сразу к Ивану Грозному, Петру Первому или вот к Сталину; глаза им раскрыть – и тут же правители начинают действовать по-новому, верно, и все получается, все победы выигрываются, наука цветет и пухнет, татаро-монголов пулеметами косят, немцев ядерной бомбой взрывают – ну и, в общем, у нас все лучше всех!

– А что, здорово. Мне нравится! – серьезно сказал Семенов, прикинув, что косить пулеметом конницу – самое милое дело.

– Так и мне нравилось. Я таких книжек много почитал, когда от работы отлынивал.

– И с чего вдруг завилял?

– А все наоборот вышло! – печально вымолвил потомок, понурившись.

– Не поймешь вас, городских. Вроде и человеческим языком говорите, а как канитель тянете. Запутал ты меня, как котенок бабкину пряжу. Ты попроще, подоходчивее давай!

– Так если б я сам все понимал! Я ведь тоже только так, наощупь.

– Ты еще свое любимое: «В жизни все не так, как на самом деле», скажи, – хмыкнул Семенов. Впрочем, несмотря на хмыканье свое, оказался боец заинтересованным этим разговором. Да и хотелось самому понять – что же его тревожит все это время с тех пор, как он с потомком встретился?

– Ну вот как бы это объяснить… Я тут понял, как оно все непросто. Оттуда-то казалось, что тут живут этакие простофили, лаптем щи хлебают, очевидного не видят – а тут я, такой весь из себя умный! Хабах – и в дамки! Не, некоторые сомнения у меня и раньше были. В прошлом году как раз книжку этого, как его… Серба… Буркатовский вроде[172]… Точно, ага. Прочитал, короче.

Семенов, который к книжкам испытывал некоторый пиетет, внимательно слушал. Потомок что-то надолго заткнулся, пришлось его пошевелить вопросом:

– И что там у этого писателя было?

– А там тоже такой попаданец в прошлое… то есть в это время, теперешнее. И ему вместо ковровой дорожки сначала по зубам надавали. Потом в НКВД мариновали. Потом он все выложил, разумеется, со Сталиным встретился[173]…

– И что дальше-то было? Ну давай, выкладывай. А то в час по чайной ложке выдавливаешь! – рассердился красноармеец.

– Так и выкладываю. Этот книжный герой поболе меня знал. И в его айфоне тоже много чего оказалось. И сам айфон сохранился целым. Они у Берии адаптеры смогли сделать, оживить и частью понять, как оно работает. А в итоге получился шиш. Немцы напали не двадцать второго июня, да и направление главного удара изменили, и вместо игры в поддавки получилась все та же страшная война, только с другим сценарием, но точно так же все висело на соплях и решалось не мыслию попаданца, а тем, как какая-то там драная и растрепанная пехотная рота с одной приблудной пушкой держала насмерть свою позицию. Мне тогда писанина Буркатовского этого сильно не понравилась, всю малину он испортил, а сейчас вижу, что в общем-то он прав. В главном – прав.

– В чем «в главном»? – хмуро спросил красноармеец, которому тоже такой расклад не понравился.

– В том, что одним махом ничего не решается. И раньше люди не дурнее нас жили… Вы меня все время удивляли, если честно. По книжкам-то вы меня должны были слушать, раскрыв рот, а на деле все наоборот выходило. Вы тут – как рыбы в воде, в своем времени.

– А ты, значит, как щука, что пошла мышей в амбар ловить? – вспомнил Семенов забавную сказку, что ему бабушка рассказывала.

– Тебе смешно… – вздохнул Леха.

– С чего бы? Я уж думал, что за тебя, красивого, мне орден дадут.

– Если догонят, то дадут. Ты ж получаешься носитель государственной тайны со всеми вытекающими, – очень трезво заявил потомок весьма неприятную правду.

И слова-то какие выбрал! Нахватался от кого-то; наверное – от комиссара.

– Не зря покойный Петров тебя прирезать хотел. И потом сделал все, чтоб ты под пули попал, – кивнул Семенов.

– Ну да, я тоже это понял. А почему не прирезал?

– А я ему сказал, что, может быть, ты – его правнук. Это его сильно остудило, – грустно усмехнулся боец.

Менеджер улыбнулся зеркально, точно так же – печально.

– Самое смешное, что, попади я к немцам в руки, – тоже неизвестно, пошло ли бы им это на пользу.

– Ну все-таки что-то ты ж знаешь? – встревожился Семенов.

– Именно: что-то… Нам же информацию впаривали самую разную. По одной телепрограмме: Сталин – людоед и тупой идиот, а по другой – гений и всех в Европе переиграл.

Семенов быстро завертел головой – упаси бог, чтоб кто-то такое услыхал!

– Тише говори, обалдуй!.. – шикнул он на собеседника.

– Вот видишь… – грустно и понимающе кивнул Леха.

– Язык у тебя без костей. Мелешь, не подумав, – зло буркнул Семенов.

– Чудак-человек, ты ж понимать должен – меня в НКВД разговорят на полную катушку, я ж там все выложу. Тем более что там – спецы, даже и бить не будут. Потому как – хрен его знает, что полезно сказать, что нет.

– А голова тебе зачем дадена? – удивился красноармеец.

Менеджер задумался, непроизвольно сгибая и разгибая ремень винтовочного чехла…





Менеджер Леха




Вопрос был, конечно, интересный. Нет, из будущего все виделось просто и легко. Берешь и говоришь тирану и диктатору Сталину, что один его сын спился, другой сдался в плен и погиб при мутных обстоятельствах в немецком концлагере, а дочка – вообще в США укатила. И все огурцом! Сталин счастлив! Или рассказываешь, что Хрущев (у которого тоже вроде все дети в США уехали) Сталина из Мавзолея выкинул и вообще культ личности разоблачил, и ГУЛАГ с незаконно репрессированными распустил – эту передачу Леха видел недавно и запомнил ее неплохо. И опять Сталин счастлив!

Менеджер поежился. Тут вон Петров его прирезать хотел, оказывается, а со Сталиным может и еще хуже выйти. Как-то не вытанцовывалось, что после таких известий Иосиф Виссарионович впадет в блаженство и будет шибко благодарен. И теперь уже Леха отнюдь не был уверен, что все так прям будет шелково и малиново. Еще в голову приходило не раз, что вместо пряничного будущего получается весьма неуютное казино, где слишком многое зависит от совершенно незначительных мелочей. От одного-единственного словечка!

Как-то после всех этих приключений, в ходе которых его жизнь несколько раз на соплях висела, выходило так, что мороз по коже пробегал. Даже и в глупых, вроде, ситуациях. После того как выстрелом в башку снес потомок немцу у машины, ночью он проснулся от странного не то сна, не то ощущения – ведь тут, в этом прошлом, любой может оказаться его предком. И, стреляя даже немцу в башку, можно этим выстрелом уничтожить и самого себя! Черт его знает, кто там у Лехи был прадедом! Их, прадедов-то, аж четыре человека было, и потомок совершенно о них ничего не знал. Деда с бабками, и то не шибко помнил, а уж тем более не интересовался, кто там у них родители были.

Лехе в голову приходило уже, что может получиться как в фильме «Эффект бабочки», где главный герой все пытался исправить свое прошлое, но чем больше лез в прошлое, тем корявее получалось у него в будущем. И потому у самого Лехи тоже все пошло уже вразрез с благостными альтернативками. Не верилось ему теперь, что одним махом он все исправит. Просто потому, что неясно, что за мах должен быть и какое оно – измененное все? И этот груз давил. И кроме того – за самого себя стало банально страшно. Ведь к тому же Сталину его сразу не доставят. Сначала как по ступенькам придется прыгать – от меньшего чина к высшему, иерархию никто не отменял. Даже в фирме, где до всего этого Леха трудился, напрямую к гендиру можно было обратиться только на пляже, ага, в неформальной обстановке. И только с нерабочими вопросами. А гендир – не тиран, наоборот – записной демократ. Да и мелочь пузатая вообще, по сравнению с руководством целой страны.

И вот когда будешь прыгать по ступенькам и про деяния Хрущева рассказывать – как это будет выглядеть? И кому ты это рассказывать будешь? Никита Сергеевич и сейчас немалый чин, и последователи у него явно есть. Сколько после такого рассказа проживешь?

Точно менеджер не знал, кем был Хрущев, но в одном американском фильме видел, что – большой фигурой в Сталинграде. И опять же вызывало сомнения – вот грохнут Хрущева, а окажется, что без него Сталинград падет – и как тогда?

Доводилось Лехе читывать на каком-то развлекательном портале ехидные пародии некоего Кошкина, в основном писавшего всякое смешное про танки, но в одной из записей выдавшего кучу смешных концовок про попаданцев в стиле «все умерли». Тогда было потешно это читать. А сейчас – даже вспоминать мутно и тошно. Ничего там смешного не было, чувствовал себя сейчас менеджер дураком круглым, что тогда веселился. Аккурат та же тема была – доложил бравый попаданец Петру Первому про предательство Мазепы, доверенного лица царя на Украине, царь за оскорбление своего высокопоставленного чиновника попаданцу башку тут же и оттяпал. Ибо – нефиг! И никак это не смешно. Сидя вот в этом времени задницей на теплой земле – не смешно.

Тем более никаких доказательств своего будущного происхождения у Лехи не было. Разве что трусы и майка. Но мама говорила, что, дескать, дорогие – из натуральных материалов. Лен, наверное. Тут многих льном удивишь, ага.

Семенов вон тоже призадумался. Оказаться пристегнутым к языкатому балаболу – вовсе не орденом, получается, пахнет. То-то и оно.

С другой стороны – а вдруг что и впрямь смогут полезное выяснить? Ну мало ли…

Хотя что такого полезного Леха мог рассказать? Про то, какое пиво лучше? СССР он практически не застал, как именно страна развалилась – его не интересовало.

Черт, гадость какая!

– Понимаешь, вот расскажу я что не так – а это, может, все иначе… Вообще и целиком. По зомбоящику-то чего только не несли! – сказал хмуро менеджер пулеметчику.

Семенов явно ни черта не понял. Переспросил – что такое «зомбоящик»?

– Телевизор так называют, – пояснил Леха.

Красноармеец опять не понял. До потомка дошло, что сейчас и слова-то такого еще нет.

– Штука такая. Как кино, только дома.

– Кучеряво живете, – не без зависти вздохнул боец. Явно «кино дома» его сильно поразило.

– Вот прикинь: толковали по телевизору, что у американцев была такая затея – чтоб немцы и русские убивали друг друга как можно больше, а американцы, значит, будут помогать тем, кто проигрывает. Вот найдется что-то в моих рассказах полезное – начнут немцев плющить. И помощь из Юнайтед Стейтс пойдет как раз немцам. Каково будет тогда? Нам-то амеры стали помогать уже потом, когда точно убедились, что немцы нас не одолели сразу и затяжная пошла возня.

– Сильно помогали? – заинтересовался Семенов.

Леха замялся, вспомнив сначала оживленную передачку, где трубили о том, что ленд-лиз просто выиграл войну и всех спас, а уж второй фронт – тем более выручил СССР. Потом тут же – другую передачку о том, что шел ленд-лиз мало и трудно, и пошел более-менее нормально только тогда, когда уже и немцев попятили. А уж высадка во Франции была и вовсе для того, чтобы русские опять Париж по старой памяти не взяли. Черт бы драл этот плюрализм мнений и журналистов с историками – тоже…

– Да помог вроде, всякое поставляли. Консервы там, грузовики, – задумчиво проговорил потомок.

– М-да… – неопределенно протянул Семенов.

– Что решим? – поднял на него глаза менеджер.

– Ну ломиться по немецким тылам… Пожалуй, опасно слишком. Тут это верно. Командиру доложить… Ничего не изменит, связи с Москвой нету. Ты точно знаешь, что потом самолеты к партизанам летать будут?

– Точно. Только попозже, когда отряды большими станут. Ты все ж таки хочешь, чтобы я рассказал, что знаю? Я ж тебе толковал – черт знает, как оно потом выйдет.

Семенов внимательно поглядел Лехе в глаза. Помолчал. Потом ответил:

– Считаю, что стоит. Если это поможет победить – то стоит. Да и жалко – мы тут корячились, корячились, а вы взяли и все нами наработанное спустили, как пьянчуги в кабаке. Или нет? Опять же ты с каждым днем умнеешь, глядишь – и сможешь доложить, как надо. Может, и уцелеют наши головы.

– Эх, знал бы – читал побольше, – грустно сказал Леха.

– Ну знал бы, где упасть, – соломки бы подстелил. А вы там хорошо жили?

Потомок пожал плечами.

– Что по-твоему «хорошо»?

– Вам, например, голодать приходилось? – просто спросил красноармеец.

– Нет, харчи всегда были.

– А зомбаящик этот – дорогой? С обувкой как было? Пальто у тебя есть?

– Пальто мы уже и не носим. Куртки у меня были. То ли пять, то ли шесть. Обувка… Это я не помню, тут мама распоряжается.

– Что, так одежды и обуви много было? – недоверчиво уточнил Семенов.

– Так она дешевая же. Я за фирмой не гнался, мне это фиолетово было, – легкомысленно отозвался Леха.

– Так ради чего страну-то развалили?

– Да я не знаю, – вздохнул Леха.

– Это как так? – удивился Семенов.

– Я тогда совсем малой был. Считай, только родился. Да и не интересовало оно все это меня. Ну было – и было.

Тут Леха с трудом удержался, чтобы не ляпнуть что-нибудь совсем глупое, потому как сначала подумал про каменный век, а потом в голову зачем-то полезли древние спартанцы, которые тут и сейчас были неуместны, да и Семенов бы не понял – к чему такое. Или обиделся бы на каменный век и питекантропов. Черт их знает, питекантропов и прочих там древних.

– Получается, что гадостей несуразных и опасных ты наговорить можешь, а вот чего полезного – это вряд ли. Так, что ли? – грустно спросил Семенов, резюмируя увлекательную и содержательную беседу.

Потомок вздохнул и пожал плечами. Насчет гадостей все вроде бы ясно, действительно наговорить может такого, что за глаза и ухи хватит сразу и навсегда. Вот с пользой – тут сложнее. И самое паршивое – получалось так, что не придется командовать тут Жуковыми и Сталиными, и сами они не дадут, потому как, надо думать, сильно круты, раз командуют такой кучей непростого люда, да и неясно самому – в какую сторону двигать, если уж честно. Теперь как-то до Лехи доходило, что не все так просто для героя-попаданца. В книжках-то все куда лучезарнее получалось: вселился в тело какого-нибудь героя – и давай лохматить всех подряд. Леха – рейхсмаршал, Леха – Властелин Вселенной, Леха – Звезда Галактики, а Гитлер со Сталиным – на посылках, в виде курьеров!

А на деле вот влетел в прошлое своей собственной тушкой – и оказалось, что и не тренирован, и знания в основной массе – не о том. Хорошо хоть мотоцикл тогда сумел угнать. А в остальном… Проблема в том, что люди словно бы и такие же, как в будущем, а вроде как и другие совсем.

– Ладно. Значит, так. Пока – помалкиваем и живем как получится. Но приказ моего взводного не отменен. Потому – как будет возможность – я тебя передам кому толковому и при власти, – решил для себя Семенов.

– Формально отменен. Березкин этот отменил, когда мы ему под команду пошли, – из любви к точности, а не от души заметил Леха.

Он побаивался, что начнет сейчас напарник въедливо расспрашивать о житье-бытье в будущем времени, и тут получалось странно – то, что для Лехи было плохим и фиговым, этому молодому бойцу показалось бы раем небесным. И потомок всерьез опасался стать в глазах этого сидящего рядом парня редкостной скотиной и свиньей неблагодарной. Раньше такого не было, а вот после блукания по лесам и скудного житья в отряде как-то язык не поворачивался говорить о малом выборе французских вин или там сыров с колбасами. О более высоких материях Леха, который, в общем, не против был поболтать о всяческих недостатках в «этой стране», сейчас и думать забыл.

Семенов пожал плечами, вздохнул. Почему-то ему вспомнилось, как осторожно обращался взводный с неразорвавшейся гранатой. Почему-то сейчас Леха показался ему именно такой гранатой, которую черт поймет – опасна она смертельно или ею можно гвозди заколачивать безбоязненно. И самое главное – все-таки сильные сомнения были теперь у красноармейца в плане полезности потомка в больших делах. Хотя если пришлось бы рисковать шкурой, выручая этого балбеса, рискнул бы не задумываясь и без каких-либо колебаний.

– Ну поболтали, покурили, теперь пошли за самогонкой, – сказал Семенов, вставая.

– Во всяком случае, из меня получился недурной пехотинец, – заметил не без хвастовства Леха, поднимаясь на ноги.

– Не в укор скажу – до толкового пехотинца тебе еще далеко. Ни окопаться, ни атаковать, ни оборону держать – ты не учен. Да и не обстрелян толком, даже в строю не ходил, – вылил на потомка ушат холодной воды критикан Семенов.

– Я двух гансов кокнул, – ляпнул Леха, и тут же ему самому стало как-то неудобно.

– Это так, – кивнул Семенов и не удержался, добил: – Но до пехотинца ты недотягиваешь сильно. Выкопай десяток метров окопа – тогда поговорим. А «ганса кокнуть» – так и Сиволап смог. Что и его не делает пехотинцем. Война – это не одного «ганса кокнуть», война, – тут боец на несколько секунд призадумался, очевидно подбирая слова, – это чтобы вообще победить!

Дальше шли молча.





Боец Семенов




Легче после разговора не стало. И понятнее, что дальше делать, – тоже. Да еще и сбил с панталыку этот потомок, напомнив, что приказ – да, формально отменен. Красивое это слово – «формально» – бойцу понравилось, и он его запомнил и даже упоминал в разговоре. В паре с другим таким же словом – «фактически». Этими словечками любил козырять старшина Карнач, поучая красноармейцев из «городских». Так и говорил: «Формально вы, товарищ красноармеец, почистили картошку, а фактически – это издевательство над продуктом питания и уставом внутренней службы! Два наряда вне очереди!»

Когда слесарь Петров сказал серьезным тоном, что этот паренек из будущего – «носитель государственной тайны», Семенов понял важность момента. Пока жил в деревне – не очень понимал, что такое – вся страна. Вот сколько глазом видно – это понятно, а остальное – как-то отвлеченно. В армии же это сразу вразумилось. По многим признакам. Даже по приехавшему в часть из Владивостока капитану – командиру второй роты. Полмесяца человек ехал! А поезд – это Семенов своими глазами видал – очень быстро ездит. Даже дух захватывало, если представить – какой величины территория получается, если по «железке» через нее полмесяца шпарить приходится!

И государственный интерес вырисовывался весьма мощной силой. И то, как была оборудована дивизия, где служил Семенов, и то, как другое государство распотрошило эту дивизию вдрызг и вдребезги, ударив еще большей силой, выполняя уже свой государственный интерес, – все это было наглядно. В дивизии мужиков, машин и лошадок было поболе, чем в райцентре, а райцентр областному городу уступал в размерах, как кот быку, чего уж говорить о крупных городах. А ради государственных интересов дивизию распылили в прах. И не ее одну.

И вот теперь надо решать, что делать с этим «носителем». Сильно подозревал Семенов, что не выйдет толку из беседы начальства с Лехой. Не, языком болтать парень горазд, только вот отделить, умно говоря, зерна от плевел – ему не дано. Вывалит все чохом, а разбираться в этой куче – сложно. Правда, начальству за это и деньги платят, чтоб оно разбиралось.

Только вот, сидя уже в глубоком немецком тылу, верить в начальственную мудрость как-то не получалось. Да и насмотрелся уже Семенов на всякое за свою жизнь, и людей всяких поперевидал. Нечем Лехе свои слова подтвердить, одни трусы у него остались, и только краска в них сумасшедшая, а так – льняные и льняные, эка невидаль. И без того, чтоб чем-то сразу и четко свое происхождение подтвердить, – сложно будет Лехе. И Семенову, кстати, тоже, потому что они с Лехой одной веревочкой повязаны.

Самое паршивое – сильно сомневался боец, что из Лехиных рассказов выйдет что-нибудь путное. И обидно втройне будет, что доберутся они к своим, и даже поверит особист в то, что Леха не симулянт, прикидывающийся сумасшедшим, и не шпион вражеский, и даже его выслушают внимательно и все такое прочее, и сделают что-то по его словам – а потом погорят на этом. Знал боец на собственном опыте, что благими намерениями путь в ад вымощен. И хуже всегда можно устроить. Уж что-что, а хуже всегда может быть…

От этих мыслей отвлек послышавшийся спереди звук. Вроде как бежит кто-то. Но тихо бежит: что-то или мелкое, или осторожное. Оглянулся на попутчика: тот шел хмурый, но встретившись взглядом, сразу встрепенулся, уставился вопросительно.

Семенов показал взглядом на кусты, Леха понял, тут же укрылся. Боец поморщился – не очень хорошо Леха спрятался, ну да все лучше, чем столбом стоять. Сам тоже залег.

Топоток приблизился, и скоро Семенов не без внутренней удовлетворенности отметил, что оказался прав – и мелкое, и осторожное.

Девчушку, целеустремленно бегущую по лесу, он узнал сразу – лесникова дочка, того самого Жука. Потому негромко окликнул, по возможности доброжелательным голосом:

– Привет дочке Жука-лесника!

Девчонка шарахнулась в сторону, настороженно уставилась своими громадными, на пол-лица, глазищами. Что-то очень не понравилось Семенову в выражении ее личика.

– Добры дзень, кали не жартуеш, – сказала она настороженно.

– А мы к твоему батьке с бутылью идем – за самогоном, – поспешил успокоить бегунью Семенов и махнул напарнику. Тот неуклюже вылез из куста. Девчонка явно узнала обоих, но почему-то не успокоилась, а еще больше насупилась.

– Нельга исци, немцы у нас!

– Опаньки, менты! – ляпнул Леха и тут же смутился, когда малая полоснула его неприязненным взглядом.

«Серьезная деваха растет, – понял Семенов, – сообразительная. В папку своего, наверное. Одно слово – Жуки!»

– Ци не мянты, значна горш. Баця сказау, што гэта «ягодакоманда» – со значением сказала девчонка.

– Как это – ягода? – удивился Леха. Сам красноармеец промолчал, хотя и тоже удивился. Девчонка пожала плечиками, облизнула острым розовым язычком сохнущие после бега губы, не ответила ничего. Боец подумал, что, скорее всего, Леху она не воспринимает всерьез.

– Ну если так, то фигня делов. Если б нормальные фрицы были… а это, видать, снабженцы, – легкомысленно заявил потомок, не обратив внимания на это.

– Ага, больш брыдким, – непонятно, но самым ядовитым женским тоном заявила девчонка, взглядом списав дяденьку Леху в разряд последних дураков, если только Семенов правильно понимал женские взгляды. Ишь, малая еще, а откуда что берется!

– Ты ничего не путаешь, милая? Что это за ягода такая? – спросил ее озадаченный красноармеец.

– Не ведаю, так баця сказау. І сказау, што гэта самае дрэннае, што можа быць, – решительно заявила девчушка.

– А сколько их? Что делают? Какие они вообще? – наконец-то перевел разговор в нормальное военное русло красноармеец, который засунул свою озадаченность подальше и решил ее больше не показывать.

– Усяго дваццаць шэсць. Мацерыя. Лес добра разумеюць. Сабака у их есць неадчэпны, усе нюхае, яны яго берагуць. Стрэльбы ва усих, – речетативом зачастила юная разведчица.

– Стрэльбы – это что? – не понял боец местного говора.

– Ну винтоуки, – снизошла до пояснения очевидного чья-то будущая невеста. И добавила вроде как с угрозой: – Шукаць вас будуць, ад цягника.

– Какой еще ад? – удивился внимательно слушавший Леха.

– Ну дзе вы вагоны узарвали на чыгунцы, – недовольно поморщившись, разжевала малая то, что любому дурню было бы понятно.

– Только винтовки? А пулеметы у них есть? – уточнил Семенов, сомневаясь в том, что девочка ответит разумно. Ну не девочкино это дело, не по ее разумению так хорошо в оружии разбираться. А спросить все-таки надо.

– Куляметау няма, а аутаматы есць! – поразила его в самое сердце девчонка и сама поняла, что удачно сказанула – глазенки заблестели ехидинкой.

Черт их разберет, Евино племя – сама ли такая умная, при Жуке-папе выросла, или отец сказал.

– Ясно, красавица. Значит, двадцать шесть крепких мужиков, с лесом знакомых хорошо, все вооружены, собака ищейка, и брать нас идут от «железки». Ну разумно. Только с ягодой непонятно, – подвел итог Семенов.

Отрада семьи Жука опять пожала плечиком:

– Яны сябе яшчэ «заяцкоманда» называюць.

Час от часу не легче. Тут в голову Семенову пришло, что не спросил самого главного:

– Они давно нас ловить пошли?

– Паугадзины таму, – сказала девчонка.

Семенов и Леха не поняли.

– Ну трыццаць хвилин, – сморщив носик, пояснила юная партизанская связная.

Опять не поняли. Так то все ясно было, кроме «заяцкоманды», а тут вот застопорилось.

– Нядауна, – нашла более понятное слово дочка лесника.

– А они у вас обедали? – пришел очень вовремя в голову толковый вопрос.

– Не, з сабой ежу узяли, бацьку загадали да вечара вячэру згатаваць.

– Ладно, ты давай беги, предупреди наших. Где лагерь – знаешь?

Девчушка презрительно фыркнула веснушчатым носиком.

– Гэта яки – дзе бабы ци дзе мужыки?

– Где мужики. И знаешь что – ты там не показывайся всему народу: часовому только скажи – да сразу назад, и следы попетляй, как заяц. Не надо, чтоб тебя там люди видели.

– А вы што рабиць будзеце? – с подозрением глянула девочка.

– Мы их задержим, – спокойно сказал Семенов, чтоб не расстраивать ребенка. На самом-то деле не так он был спокоен, как старался показать. Маленькая женщинка это явно учуяла, глянула как-то странно, но ничего не сказала; скользнула в кусты – и была такова. Точно лесникова дочка – соображает, как лес не будоражить.

– Ты что, всерьез? – тихо и недоверчиво спросил ошалелым голосом Леха.

– Об чем это ты?

– Что мы их задержим. Их же взвод! – показал потомок свои познания в войсковой структуре и организации. Пообтерся, определенно пообтерся.

Семенов промолчал, глядя на Леху и усиленно думая.

– У нас и патронов ни шиша. Так что если задержим, так минут на пару, не больше. Да ответь ты, стоишь тут как памятник! – не выдержал Леха.

– А ты что хочешь?

– Чего я-то? Ты ж тут старший! Только вдвоем – не удержим.

– Ага. А всем отрядом – удержим? Они взводом как жахнут…

Семенов сказал это нарочно. Он почему-то был уверен, что сейчас потомок заюлит и предложит задать стрекача, а тут пусть без них разберутся. И ждал боец именно этого, но честно признаться – очень не хотел увидеть такое паскудство со стороны потомка.

Но Леха промолчал. Суетливо затоптался, нервно перебирая пальцами ремень карабина, заозирался.

– Ишь, заплясал, как конь перед случкой, – хмыкнул красноармеец.

– Именно что перед случкой. Поимеют нас от души, – огрызнулся потомок, но топтаться не перестал.

– А ты не давайся, – подзадорил его Семенов.

– Легко сказать…

Сказать действительно было легко. На деле получалось все куда сложнее. То, что Леха не стал откровенно праздновать труса и не предложил дезертировать, значило не так чтоб уж много. Чуточку полегче на душе стало, но только – самую чуточку. Самому Семенову мысль унести ноги, благо приказ таки ему лично взводный дал, в голову пришла сразу. Нехорошо, конечно, и кому другому он в этом ни за что бы не признался, но сам-то о себе это знал. И самое поганое – что первой эта мыслишка была. Потом – словно бы устыдившись такой подлости, – разум выдал другое, противоположное решение, которое бойцу тоже не понравилось категорически: встать заслоном и принять бой. В отличие от первого – просто подлого и трусливого, но хоть мало-мальски выполнимого – это решение было еще и вовсе неразумным. Был бы тут пехотный «дегтярев» с парой коробов, по три диска в каждом, и толковым вторым номером – можно было бы рискнуть. С тем же количеством патронов, что имелись, – даже не смешно. Эх, вот как раз сюда бы тот нелепый танчик с африканской коровой на башне и экипажем! Но это уже было пустопорожним фантазерством; боец одернул себя.

– Ну так как, удержим мы их удар всем отрядом? – прямо глядя в глаза потомку, спросил Семенов.

– Черт его знает. Вояк-то у нас мало. Так-то нас больше, да только наваляют они нам при любом раскладе, нам даже десяток раненых дополнительно – уже совсем невпротык! Вынесут они нам пол-отряда – куда деваться будем? – толково обрисовал ситуацию Леха, и Семенов с ним согласился. Тем более что вполне могли быть эти гансы еще просто разведкой, прибывшей глянуть – кто это тут поезда забижает. Выяснят, где лагерь, – и потом накроют большей силой, перекрыв пути отхода. Проще пареной репы это, отряд уже хозяйством оброс, малоподвижным стал. Как ни кинь – все клин! Получалось, что единственный выход – перехитрить немцев, «передумать» их. Нет, ерохвостом сняголовым[174] красноармеец не был, просто иначе как-то облапошить врага не выходило. И значит, чтоб придумать что толковое – надо всей мозгой так задуматься, чтоб череп затрещал!

– Так что делать-то? – сбил с мысли Леха.

– Погодь, не гони корзину. Для начала надо бы глянуть, куда немцы направились: может, они у «железки» покрутятся-покрутятся, да и обратно подадутся.

– Вот здорово; мы, значит, вылезем и давай как сова пыриться?

– Не, мы аккуратненько, тишком-молчком.

Потомок тяжело вздохнул.

– Возьмут они нас за химо! Это ты умеешь тихо лазить, а от меня треску, как от трех коров слепых, – самокритично заметил Леха.

– Значит, будешь больше сидеть, а мне потом сахаром возместишь, – серьезно ответил боец.

Потомок опять тяжело вздохнул.

А потом пришлось поднапрячься. Двигался Семенов быстро и тихо, и у Лехи все силы уходили, чтобы не шуметь очень уж громко и не потеряться, безнадежно отстав. Хорошо еще, что громоздкую бутыль красноармеец рачительно припрятал в яме с водой, замаскировав ее так, что теперь Леха черта лысого это место нашел бы вообще. Да еще и по лесу долго перли. Когда оттоптал себе ноги окончательно, боец беззвучно показал ему: «Ляг и замри», – а сам аккуратно шмыгнул дальше. То ли показалось Лехе, то ли и впрямь пахнуло гарью и углем. К «железке», что ли, вышли? Впрочем, замер он добросовестно и слушал тщательно, но, кроме обычных шумов лесных, ничего не отметил.

Пришлось таиться долго, пока наконец не услышал чуточку другой шорох – и впрямь скоро появился озадаченный Семенов.

– Ну как? – не удержался потомок.

– Все еще хуже, – огорченным шепотом ответил Семенов.

– Не нашел?

– Нашел, чего не найти. Собачка у них подбрехивает время от времени, вот и слышно. Хотя идут грамотно – ясно, что лесовики.

– То-то лесовики, а тебя не заметили, – усомнился Леха.

– Я им не кабан и не лось. Гляделка у них еще не отросла, меня замечать.

– И что плохо?

– Идут они на лагерь, только не на наш, а к беженцам. А там бабы, дети да раненый Половченя, который мужик, конечно, геройский и живым не дастся, но своим наганом ни черта он сделать не сможет. И еще не то чтобы бегать, а ходить толком не может. И возьмут их там всех ни за грош, а вовсе даром. Я-то попытался у них дорожку табаком просыпать, может, собака нюх потеряет, тогда нам время будет подготовиться. Давай, пошли ходом, нам надо перед ними выйти.

– Табак-то у тебя откуда? Ты ж не куришь?

– Разжился. На войне табак, водка да ботинки – самая ценность, все что угодно можно приобрести. Даже лучше денег. Ладно, если собаку остановит, то не зря выкинул.



К сожалению, табак пропал зря: собака шла как заведенная, и до бабьего лагеря оставалось не так уж и далеко. Леха совсем загрустил, с виду стал как в воду опущенный. Надеясь, что он сам держится молодцом и уныния своего не кажет так явно, Семенов глянул в глаза потомку и сказал:

– Ну что? Зададим лататы или немцев встретим?

У Лехи вроде как на долю секунды глаза словно бы надеждой осветились, но тут же погасли. Он пожал плечами совершенно безнадежно.

– Чего спрашиваешь? Я же вижу – ты уже для себя решил все, – пробубнил Леха.

– И чего это я решил?

– Глаза блестят, побледнел. Драться решил, ясно же.

– Но это я решил. Ты ведь тоже человек? Вот и говори!

– Не уйти нам живыми…

– И все-таки?

– Ну драться так драться, – хмуро ответил потомок.

И Семенов с радостью увидел, что и спутник его решился, можно на него положиться; больше всего боялся разочароваться в потомке, ан нет, ничего так держится. Только вот настроение у него похоронное, это плохо; подбодрить надо, обязательно надо, как это делали перед боями и ротный и взводный. Должен быть настрой на победу, иначе нельзя.

– Андрей, держись бодрей! – ляпнул для начала не шибко гораздый в речах боец.

– Я не Андрей! – тут же огрызнулся потомок.

– Это поговорка – пояснил Семенов и вдруг неожиданно для себя родил весьма удачное: – Леха, не все так плохо!

– Да ладно тебе меня тетешкать, не маленький. А сдохнуть – не велика сложность, смогу, чего уж там, – вздохнул воспитуемый.

– Не, так не пойдет. Дохнуть нам рановато. Победить надо – и не сдохнуть.

– Ага. Завтра Берлин берем или уже сегодня к вечеру? – ехидно вопросил язва в форме старшины ВВС.

– Погодь. Я так мерекую, что это разведка, скорее всего. Маловато их для боя. Опять же ни пулеметов, ни минометов у них нету, легко вооружены. А немцы без пулеметов-минометов никуда. Значит, на бой серьезный они не настроены, это у них прогулочка такая, разведывательная.

– Может, не дали им пулеметов? Полицаи типа, – уже немного оживая, уточнил Леха.

– Может, и не дали. Мы когда паровоз-то бабахнули, там вообще ихние железнодорожники были. И с нашими винтовками. То есть разрешение на оружие у них было, да только не на серьезное. Так что и эти – всякие могут быть. Может, им по штату минометов не положено. А может, они вообще сбродные, – осенило красноармейца.

– Это в каком смысле? – заинтересовался человек из будущего.

– В самом что ни на есть прямом. Выкликнули добровольцев – кому охота в лесу погулять – вот и набрали. Любому немцу понятно – в лесу лучше охотника пользовать, чем шофера городского, к примеру сказать. А в городе – наоборот. С одной стороны, если так – нам хуже, с лесовиками хлопот не оберешься, с другой – если с бору по сосенке они, то нам проще.

– Ни черта не понял… но проехали. Ты это к чему?

– К тому, что раз паровоз взорван и дорога попорчена – им надо принимать меры. Самое простое – пугануть партизан, чтоб убрались отсюда. По следам у паровоза понятно будет, что народу у нас не так много, да и с оружием беда просто – иначе ломаные винтари не утащили бы. С харчами тоже беда, но запасец мы себе сварганили. Значит, пока нас можно обидеть и малой силой, а если не получится обидеть – так все равно узнают, где лагерь, и нам эвакуироваться придется, насиженное место бросать, терять всякое полезное при спешной эвакуации; сам же видал, как оно получается. Значит, опять же нам придется новую базу строить, а зима скоро, никак в шалашах не проживешь, придется землянки копать, снова запасы запасать, а воевать времени не будет. Морально нестойкие, глядишь, лататы зададут, дезертирство начнется, народишко-то в отряде всякий собрался. Смекаешь? Немцам по-любому выгода. Разгромили нас – отлично, с места согнали – тоже хорошо, а уж победу свою они распишут, как завзятым охотникам подобает, в цветах и красках. Но мы им обедню можем испортить.

Леха ничего не ответил, только яростно зачесал в затылке. То ли мыслить начал старательно, то ли пара лосиных мух прилетела. Но вроде как не такая уже безнадега у него в глазах теперь стояла, и Семенов взялся закреплять успех:

– Нам главное что? Чтоб они оглобли назад развернули да такими малыми силами больше не совались. И тут у нас есть возможность им в миску нагадить.

– Только вот мы живы уже не будем, – все-таки возразил потомок кислым тоном.

– Это бабушка надвое сказала; не будем ртом мух ловить – и сами выживем, и фрицам дров наломаем полные карманы.

Потомок заинтересованно, но недоверчиво глянул на поющего соловьем Семенова. Тот и впрямь выглядел воодушевленным, да и говорил много: обычно-то придерживался правила «молчание – золото», но тут надо было языком помолоть. Потому как напарник в бою, где вояк всего двое, – это половина войска. И про моральное состояние боец помнил.

– Помнишь, когда мы ждали в засаде, кто придет – лесник с лекарем или полицаи?

Леха поежился, заново ощутив нудное ожидание под холодным дождиком. Помнил, да.

– Так вот там лейтенантик умно приказал – если это припрутся враги, то наносим им самый большой ущерб за самое короткое время и – отходим, отвлекая их внимание от лагеря. Ты ж раненых сам таскал, знаешь, что это за удовольствие – тащить по лесу носилки. Помнишь ведь, а?

Леха опять поежился. Он и это помнил.

– Значит, нам надо всего-навсего устроить нормальную засаду, обстрелять их – а учитывая, сколько у нас патронов, много времени это не займет – и уносить ноги. Собаку бы хорошо им выбить, тогда они совсем никуда.

– Ну обстреляем, – ответил потомок кисло и сам того не замечая, поморщился, повел плечом, помнящим, видать, ушиб от приклада, – они залягут, потом справа-слева полезут – и усе, наше вам с кисточкой!

– А это уж как обстреляем. Нам их даже не убивать надо, нам их надо перекалечить. Убитому все равно, он может и полежать, пока товарищи по лесу бегают. Ему торопиться уже некуда. А вот с ранеными – все совсем наоборот. Их быстро надо в госпиталь доставить, там время не то что деньги, а вообще – жизнь. Смекаешь? Нам наш фельдшер так и говорил: раненного в живот надо на стол принести – чтоб ему там кишки промыли и зашили – не позднее шести часов, как ранили, а лучше и пораньше. Дотащили – будет скорее всего живым, не дотащили – помрет. Чуешь? А каждого раненого по лесу тащить – четверо носильщиков надо. Один ранен – все пятеро вон из строя. А малыми силами, да после такой затрещины – поопасаются они дальше лезть, разве что сгоряча сразу кинутся, потому нам после засады надо будет ноги уносить, как на стадионе, гнаться долго не будут, охолонут быстро, что если нарвутся еще на одну засадку, так тащить из лесу будет некому. И некого.





Менеджер Леха




«Все обломилось в доме Смешанских», – крутилось в голове у Лехи, пока взвинченный красноармеец спешно выкладывал ему диспозицию будущего боя. По оживленной мимике, по резким жестам понятно было – боец для себя все решил и уже готов к выходу на ринг. Вот сейчас ему поднять канат – и скользнет в драку. И что удивляло – вроде мухоротенький колхозник, а уже все просчитал, прикинул и план действий составил. Ну прям товарищ Сухов, только помоложе да без нагана. Тут Леха пошмыгал носом, потому как получалось, что он тут либо Саид, либо Петруха. Быть Саидом как-то не выходило, а Петрухой – не хотелось.

Вот как в кино-то все просто было… Раз – и смело в бой. И без всяких сомнений. А тут аж в животе закрутило, да впридачу еще и в своих чувствах разобраться было трудно.

С одной стороны, стремно лезть под пули хватких ребяток, которые в лесу как дома. Честно себе признаваясь, Леха понимал, что те стычки, в которых он принял самое деятельное участие, являлись в общем потасовками, а не боями. И оба убитых им немца, если уж так, для самого себя честно говорить – тыловые обсосы. Нет, разумеется, они были важными для рейха фигурами – благо повязки нарукавные у них, как у Штирлица и папаши Мюллера, – но не солдатами. Обученными, натасканными, привычными воевать и убивать. Сколоченными в команду. Что такое нормальная команда – Леха отлично знал. Своими глазами видел разницу между сработанной командой и просто кучей народа.

С другой – просто удрать Леха никак не мог. Вот раньше бы – да запросто: задал бы чесу подальше от опасности, и потом даже ни тени сомнения в правильности поступка не появилось бы. Теперь – нет, не получалось как-то. Хотя что ему до этих баб и детей, совершенно чужих, до танкиста этого ругательного, с нелепым ранением в задницу. Ни разу не родные и не знакомые. Чужие во всем – и даже с не всегда понятным языком. Но не мог он удрать, словно какая-то невидимая связующая с ними цепочка мешала.

И совсем было досадно, что не получалось, как в кино – без тени волнения, по-суперменски, с красивыми пижонскими фразами и отточенными движениями.

– Ты почему решил, что немцы сборные? – с надеждой спросил он Семенова.

– Ну мне так кажется. Опять же собака у них одна. Я помню, к нам охотники когда приезжали, так у них собак куда больше было, а всего-то на уток охотились да на всякую мелкую птицу. А мы – не утки, должны бы уж уважить. Видать, собрали, что было, – невесело усмехнулся Семенов.

– Тогда – хорошо, – такой же улыбкой ответил менеджер.

– Почему?

– С командой сложнее бы вышло.

– Ну посмотрим. Пошли и старайся не шуметь. У них собачонка все время гавкает, так что лучше б мы их слышали, а они нас – нет.

Бежать пришлось быстро и долго, да еще Семенов несколько раз оборачивался и делал злую рожу, показывая, что топать надо тише, не у себя дома. Ориентироваться Леха перестал очень быстро, и теперь уже все силы уходили на то, чтобы просто не отстать от как заведенного красноармейца. В глазах уже позеленело, и дыхание сбилось напрочь, когда наконец боец остановился, причем так резко, что менеджер по инерции влип в потную спину напарника.

– Что?.. – хриплым шепотом спросил Леха.

– Походи пока тут, только не трещи ветками. Собачку слышишь?

– Ох… Не-а… – честно признался запыхавшийся Леха, старательно послушавший, что творится вокруг, но, кроме стука своего сердца и шума в ушах, ничего не услышавший.

– Вот и я не слышу. Похоже, что немцы на обед устроились, – сказал Семенов.

– Обед? – переспросил Леха.

– А то! У немцев с этим строго – война войной, а обед по расписанию. Еще наш взводный на это внимание обратил. И девчонка говорила, помнишь?

Потомок автоматически кивнул. После этого лесного кросса он не очень-то хорошо соображал.

– Значит, полчаса у нас есть. Ты как, очухался? – заботливо и внимательно оглядел напарника красноармеец.

– Почти. Сейчас в порядке буду, – пробурчал пересохшими губами Леха. Ему и впрямь стало уже полегче.

– Физподготовка, понимаешь, у тебя хромает – критично заметил боец.

– Не те харчи, чтобы мышцы качать, – ответил менеджер. В голову ему пришло, что, когда харчи были не в пример лучше, тем более бегать не хотелось.

– Да, только ты вначале-то вообще пухленький был. Сейчас-то мы тебя уже потренировали, – не без гордости выговорил сложное городское слово красноармеец.

– Ладно. Что делать-то будем?

– А на манер медведя поступим. Он, когда за ним охотник идет, петляет и выходит к своему следу. Если с тобой собак нет, то, скорее всего, и пальнуть не успеешь, когда он сбоку выкатится: шустро бегает, гад, – что твой заяц.

– А собаки?

– Собаки его учуять могут – это раз, а во-вторых, атаку ему срывают, пляшут вокруг, хватают за «штаны» – у мишки шерсть такая, длинная и густая, на заднице. Пока миха на собачек отвлекается, отмахивается – тут его и взять можно. Только нам это все ни к чему сейчас. Нам надо засаду сделать, обстрелять – и унести ноги.

– Погоди, а как ты узнаешь, где засаду-то делать? – по-настоящему удивился Леха.

– Это сложнее. Нужно, чтобы фрицы за нами пошли, след мы им оставим. Все, двинули.

На этот раз пробежка была не такой длинной. Леха настороженно повертел башкой – место вроде как было ему немного знакомо, и сейчас оно и вовсе не понравилось. То ли тут просеку пробивали, то ли дорожка была лесная, но место было открытое и ощущал себя менеджер словно муха на скатерти.

– Садись большую нужду справлять – не очень понятно сказал Семенов.

– Что? – не понял озиравшийся потомок.

Семенов, не вдаваясь в рассуждения, поставил на землю пулемет, снял поясной ремень и повесил на шею, спустил недвусмысленно портки и уселся на манер орла чуть ли не посередине просеки.

Леха судорожно сглотнул, потому как поступок напарника ему был совсем непонятен. На пару секунд даже мысль пришла, что тронулся колхозник умом, но тут Семенов поднял на потомка взгляд и внятно сказал:

– След мы им должны оставить добротный. Чтоб они приманку заглотили как следовает. А для охотника помет добычи – самый лучший след; клюнут, куда денутся. И надеюсь, что они именно тут пойдут. Дорожек в лесу много, но людишки все же ищут, где пройти проще, и дуры из лагеря тут точно бегали, так что должны фрицы тут пойти. Давай гадь по-быстрому!

Леха надежды не оправдал и выдавить из себя ему ничего не удалось, как переклинило всего. Да и страшно было сидеть вот так, белея голой задницей, на открытом месте. Казалось, что вот сейчас прилетит с десяток пуль от немецких егерей…

– Ну что? Никак? – участливо спросил боец.

– Не выходит… – натужно ответил действительно старающийся Леха, вовремя откусив зубами рвавшееся, но неуместное: «…у Данилы-мастера каменный цветок».

– Ладно, пусть думают, что один человечек прошел, это их подбодрит: одиночку-то брать проще и тащить легче. Бумажки дай!

– Какой бумажки? – недоумевающе спросил менеджер, торопливо приводя в порядок одежду.

– Середа жалился, что кто-то у его немецкой книжонки все начало выдрал и спер. А я знаю, что твоих рук дело. Давай делись!

– Так он там уже прочитал… – стал оправдываться «старшина ВВС», вытягивая из глубин карманов старательно мятые листки.

– Я не против, место этой похабени – в сортире, – заметил боец.

Тут он напомнил менеджеру вдохновенного художника-авангардиста, потому как, подумав чуток, заботливо разместил запачканные страницы «Майн Кампф» – одну на кучку, вторую, словно бы ветерок отнес – в ветки стоящего рядом кустика.

– Чтоб заметили, – пояснил потомку. И чуток наступил в свое это самое кончиком сапога.

– А это зачем? – не понял менеджер.

– А чтоб все бабьи следы перебить. Чтоб собачке проще было. Чтоб они живца проглотили, как голодная щучка. И не таращься так. Дерьмо – не сало, помыл – отстало. Все, двинули!

Леха поудобнее пристроил на плече чехол с карабином и двинул за красноармейцем. Странно, но почему-то вспомнилось при взгляде на задники семеновских сапог, что брезгливый Сиволап таскает башмаки с покойника и что как раз можно и спросить Семенова – с чего и откуда взялись парашют, форма летчицкая и ботинки, причем все мокрое.

Прошли не так много, потом Семенов остановился, завертел головой.

– Пообедали немцы, опять их собачка подбрехивает, – сказал он наконец.

– Что делаем?

– Ждем. Если клюнули – они за нами пойдут. Тогда ищем место для засады и встречаем дорогих гостей, – спокойно и веско сказал боец.

– Ну а если не заметят они твое художество?

– Тогда хуже. Придется им в хвост выходить, и тогда ты вообще должен по воздуху лететь, чтоб топот твой не услыхали. Так что лучше надейся, что заметят они все как задумано. – Вышло это у красноармейца суровее, чем должно бы, для обнадеживания-то.

Сердце у Лехи защемило, и он обвел тоскливым взглядом лес и небо.

– А вот это – отставить – веско сказал Семенов.

– Что отставить? – не понял менеджер и прервал тоскливое озирание.

– Труса праздновать и все такое. Наша задача – победить. На это и настраивайся.

– Да я это… не то чтоб трусил… Уж если маленьким не помер, большого – хрен меня убьешь, – вымученно усмехнулся Леха.

– Вот так – правильно, – одобрил боец, которому и впрямь понравилось это выражение, слышанное Лехой в какой-то аудиокнижке «про зомбей».

– Слушай, а откуда взялась форма старшины ВВС? – не удержался менеджер.

– Бог послал. Тебе и впрямь охота это знать? – внимательно глянул красноармеец.

– Нет вообще-то… – честно признался потомок.

– Вот и ладно; двинули побыстрее. Немцы бегом не побегут, а вот нам поскорее надо.





Боец Семенов




Покойный взводный толковал: командир должен быть уверен в себе всегда, чтоб подчиненные не подумали, будто их начальство не знает, что делать, или еще хуже – не понимает ситуации. Потому боец старался держаться как можно увереннее, раз уж так вышло, что он тут старший.

В душе он совсем не был так тверд и спокоен, и вероятность того, что фрицы пройдут не той дорожкой, была куда как существенна. Чертовы ленивые бабы, помогая при разгрузке трофеев с битого поезда, не слишком-то выполняли приказания, что им давали разведчики, и потому натоптано по лесу было много и неприятно, шли где путь короче, где удобно, да еще и гуськом, чуть ли не тропу за собой оставляя. Хотя какой с баб спрос, война и охота – не их дело; немудрено, что ни черта не понимают. И потому, хоть вроде и все прикинул, все вроде учел – волновался сильно, что немцы прямиком двинут к лагерю и придется их нагонять, а там, не ровен час, окажется у немцев арьергард.

Красивое слово, запомнилось отлично и козырять подобными словечками Семенов любил, только вот сейчас догонять быстро идущих и хорошо кормленных немцев было непросто, особенно с топочущим и пыхтящим паровозно Лехой. И догнать получится не основную массу «мяса» для пулемета, а пару-тройку гансов в хвостовом охранении, и не факт, что те не услышат погоню за собой первыми. Да и дистанция для пулемета будет не той, что надо, автоматной дистанция будет, коротышечной, и тут скорее лейтенантова тарахтелка была бы уместнее, чем пулемет.

Потому очень хотелось Семенову, чтобы немцы увидели оставленное им на вечную память добро, и чтоб собака не сбилась со следа. А вот встретить – имея хотя бы малость времени на выбор места для засады – они с потомком немцев встретят в два ствола.

Конечно, и тут было много сложностей, но самое главное – чтобы немцы клюнули на приманку. Глянул на потомка – тот взмок и дышал как загнанная лошадь, но держался. Оставалось только вздохнуть, что не Киргетов или Стукалов в напарниках. Тут, несмотря на весь мандраж ожидания, Семенов чуточку ухмыльнулся, подумав, что, будь тут Середа, – он бы что-нибудь да отчебучил неожиданное, а окажись тут татарин-подрывник – может, и стрелять вообще бы не пришлось, бумкнуло бы в лесу глуховато, да и все – и кончилась погоня. Один только раз увидел красноармеец, что такое грамотно поставленные мины – и этого вполне хватило, впечатлился. Шли четыре человека, и взрыв-то был хлипкий вроде, дымок, как от ручной гранаты, но скосило троих наповал, порвав люто, а четвертый немного погодя умер. Его и бинтовать было без толку – весь в дырах.

– Ну что? – нервозно спросил Леха.

– Как говорит Жанаев: «Торописа нада нету». Не торопись и не топорщься. Еще не дошли до заманки.

– А они не свернули?

Боец мысленно сплюнул через левое плечо, посмотрел на нервничающего напарника сурьезным взглядом. Потомок притих, нахохлился.

Семенов недовольно пошмыгал носом. Он уже ощущал знакомую такую взбаламученность, какая всегда была у него перед доброй дракой, странную легкость в теле и холодок под ложечкой, сердечко стучало торопливо, запахи почему-то резче чувствовались, и цвета в лесу вроде как ярче стали.

– Ты проверь – сколько у тебя патронов-то в карабине? И гляди, чтоб перезарядить получилось; с пустым ружьем бегать – последнее дело. А то еще умников видал – разроняют все и корячатся под огнем, собирают… – тихо, но веско велел он потомку.

Тот сразу завозился, копаясь в подсумках, негромко лязгнул затвором.

– А ты не боишься? – вдруг спросил Леха, утирая с лица пот.

– «Топор да рукавица, жена мужа не боится; рукавица да топор, жена мужа под забор!» – пробурчал в ответ красноармеец слова известной песенки.

– Не, я серьезно!

– Скажем так – опасаюсь. Что они таки к лагерю попрутся. А сейчас – нишкни и молчи, мне слушать надо. И сам слушай в оба уха!

Германцы что-то не торопились. Ну да, поспешишь – людей насмешишь, над ними не каплет, могут не торопиться. Основательные, суки. И это очень плохо, потому как одного толкового мужика в их команде хватит, чтоб следы распутать. Эх, сюда бы Стукалова… Сидит сейчас небось тюкает топориком, тешет бревно для землянки и мурчит свою странную песенку:

Отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ним.

Отца убили злые чехи, а мать с сестрой в огне сожгли.

Горит, горит село родное, горит отцовский новый дом.

Сгорела вся наша деревня, а я остался сиротой.





Семенова, помнится, сильно удивило, когда кряжистый разведчик рассказал, а главное – показал, как можно в лесу мало наследить, а свои следы путать и от врага прятать. Много тогда себе на ус боец намотал, только вот не уверен, что сам справится с тем, что похожий на росомаху сибиряк показал. А Леха – тот и вообще не сможет, только еще гуще наследит.

Стукалов-то правильные вещи говорил:

«Городские никогда в лесу следы на найдут, а кто в лесу вырос… те даже каждую иголочку осматривать будут. Им нужно «подарки» оставлять – капканы и ловушки. Может, и повезет – попадутся, но и так движение замедлится. Осторожничать будут. А еще можно пройти вперед с почти незаметными следами и ловушками на следе. Потом вернуться по своему следу и уйти быстро и максимально чисто под сорок пять градусов назад. Почти навстречу. Часа через три резко поменять направление – и так несколько раз. Но тут нужно уметь ходить по лесу, не оставляя следов. Ну и под конец, как заяц: петля – и уйти по камням, воде или деревьям. По деревьям тоже можно, но нужно уметь. Тут еще момент неожиданности – на деревьях следы не ищут, а с ветки на ветку перебраться можно… Только ни кору не обдирать, ни мох… метрах в трех над землей лазить…

Семенову оставалось только пожалеть, что не попробовал сам полазить – на манер сибиряка опытного. Сноровка сразу не дается. Впрочем, что жалеть сейчас – вот что есть, то и пользуй.

Тут красноармеец встрепенулся. Немцы стронулись с места. И – чертей им триста с хвостами немытыми – как говаривал детским тенорком важничающий лейтенант Березкин – гавканье точно стало приближаться. Клюнули!

– Так, Леха, идешь след в след! Не топочи зря! И слушай, что вокруг творится! Сейчас нам надо понаддать, времени нам нужно чуток – засаду устроить. И не боись, мы им сейчас колбасы нарежем! – взвинчивая себя перед дракой, сказал быстро боец. И с радостью убедился – нормально держится напарник, годен в дело, значит. Хоть и нет кого толкового, но и такой напарник – польза большая.

– Понял?

– Ага! – кивнул потомок, поудобнее перехватывая карабинчик.

– Ты, главное, дыши поглубже. Не сбей дыхалку! – вразумил боец. И припустил по просеке.

Леха, все-таки пыхтя, поспешал сзади. В осеннем лесу шуршали падающие листья, но зелени еще оставалось много и запах – хоть за грибами иди. Но сзади шли германцы, так что домашняя мысль у Семенова тут же испарилась, как капля воды на раскаленной сковородке. Тут же сменившись довольно глупым сожалением, что нет у него при себе «дегтярева» с дисками. Если б был ДП! Но тут же боец отвесил этому сожалению увесистого мысленного пинка, вспомнив, что если бы да кабы, то во рту б росли грибы, и был бы не рот, а целый огород! Пара длинных очередей есть – вот и надо по одежке протягивать ножки.

Тут ухо уловило странное изменение звука – даже не умом, просто спиной почуял, что Леха сзади не топочет. Обернулся, удобнее прихватив пулемет, и увидел, что потомок стоит, странно нагнувшись, словно нюхает что-то перед собой. И еще почему-то вспомнилось когда-то виденное – как охотничья собака в стойке замирает. Вот так же и Леха замер, неподвижно напружившись.

Немецкая брехолайка гавкала еще далеко, потому, бросив по сторонам взгляд и не найдя ничего угрожающего, красноармеец быстро вернулся к напарнику и свистящим шепотом попытался привести его в разумение:

– Что встал?.. Пошли!..

– Вот, гляди… – так же шепотом откликнулся потомок и ткнул пальцем перед собой.

Пришлось напрячь зрение, только тогда заметил висящий в воздухе перед Лехой махонький огонек на манер светляка. Только по времени – не должно бы светляков тут быть, поздновато. И цвет чуток другой – в рыжинку отдает, словно уголек тлеет.

– Ты не понимаешь, это же – это! – каким-то горячечным тоном сказал Леха.

– Не понимаю, – нетерпеливо согласился боец.

– Я за такой же, там у себя, хвать – и сразу тут! – пояснил потомок.

– Вона оно что! – удивился Семенов, прислушиваясь к далекому лаю.

– Ты это… место запомни, а? – попросил потомок.

– А сейчас что? Не хочешь – обратно?

– Не. Я ж тебе помочь должен, – искренне сказал Леха. И опять как завороженный уставился на огонек.

Неожиданно даже для самого себя красноармеец легонечко пихнул раскрытой ладонью горячую Лехину спину, пихнул – и отдернул, так как вдруг забоялся, что и его засосет вместе с потомком – туда, где всякие мабилы и афоны. А этого красноармеец и хотел и не хотел сразу – как в покинутой давным-давно гостеприимной деревушке, где остались корова Зорька и симпатичные люди. Оно, конечно, хотелось бы пожить сыто и тепло, но тут оставались жена, дочка, друзья-товарищи, и бросить их в беде боец никак не мог. В его понимании это был бы паскудный предательский поступок. Не мужской. И потому – сделал, что сделал.

Не пыхнуло, не ухнуло, гром не грянул, только вот там, где только что стоял разгоряченный бегом, переводящий дух Леха, неплохой, в общем, парень – стало пусто, только травинки, примятые сапожками потомка, медленно распрямлялись. А самого «старшины ВВС» и след простыл. Как и не было его тут вовсе и никогда.

– Мы здесь сейчас справимся… для вас… Вы – там справьтесь… для нас… – с трудом подбирая слова, чтобы выразить прекрасно понимаемое им самим, но так сложно поддающееся описанию словами чувство, сказал Семенов. Встряхнулся, прогоняя нахлынувшую внезапно печаль, которая всегда бывает, когда прощаешься с кем-нибудь навсегда, и припустил скорым шагом дальше. Лай собаки уже был слышен отчетливее, приближались гансы.

Уже когда боец выбрал свою позицию и мог ждать более-менее спокойно, внезапная мысль пришла в голову, и он аж завозился на своей лежке. Хорошо, если Леха улетит – или как там его переносит неведомое – к себе в свое время. А ну как закинет его черт знает куда? Но эту мысль Семенов отогнал. Сделанное не воротишь, потому – остается надеяться, что Леха прямой плацкартой к себе попадет. А собачка лаяла все отчетливее.





Менеджер Леха




Первым ощущением – ну кроме тошноты, головокружения и прочих радостей, словно с тяжелого похмелья, была обида. Совершенно детская такая, мальчишеская, чуточку даже неприличная для взрослого мужчины. Помнил Леха дружеский, даже, пожалуй, ласковый толчок в спину. И не толчок, а вот так легонечко его боец пхнул. Или это все сон был? Менеджер потряс головой, похлопал глазами. С головы сползла пилотка с зеленой звездочкой, шлепнулась на колени. Сфокусировал зрение – руки в летной гимнастерке, сапоги кожаные. Не сон. А Семенов где?

Попытался вскочить на ноги, но не вышло, встал кое-как, благо, кроме Семенова, тут рядом быть никого не должно. А и Семенова не было. Находился Леха в кустах, совершенно обыкновенных. Поглядел под ноги, поднял лежащий на траве карабин, заодно поняв, почему так сидеть было больно: рукоять затвора в задницу впивалась.

И взгляд остановился на полиэтиленовой трехлитровой «сиське» из-под пива «Оболонь». Какие-то блестючие обрывки фольги рядом.

Перевел дух. Прислушался. Неподалеку слышался какой-то бубнеж, потом шумно загомонили люди; что там вопили – непонятно, но явно что-то ободрительное.

Ноги у Лехи внезапно ослабели, словно кости из них кто вынул, и менеджер сел обратно. В носу как-то непривычно защипало, и Леха с удивлением понял – вот-вот расплачется злыми слезами. Его взяли и выпихнули из того времени. Перед самой дракой. Нет, он, конечно, волновался и нервничал… ну может, и трусил тоже капельку, но для себя решил – примет бой не хуже Семенова. И черт с ним, с плечом, будет стрелять, сколько успеет. И даже попытается попасть. Потому что уже тоже стал понимать – в одиночку что-либо серьезное делать хреново. И любая помощь – в жилу.

А его р-раз! – и сюда.

И тут тоже было не разобраться с ходу в своих ощущениях, потому что рядом с большой обидой вилось – как на грех тонкой, но уверенной струйкой – и нешуточное облегчение, потому как громадная и тяжеленная, словно бетонная плита, напряга вдруг стала таять, отпускать потихоньку, потому как дурацкая эта пластиковая бутыль и всякий мусор рядом в кустах отчетливейшим образом говорили – всё. Тут – мир, а война осталась так далеко, что ни руками, ни ногами не дотянешься. Горькая, однако, получилась смесь, как хлористый кальций, которым пичкали Леху в детстве.

Повертел головой, ища взглядом тот самый чертов огонек: и желая его увидеть, и откровенно опасаясь, что вот он будет тут висеть в воздухе, и надо будет решить, хвататься за него, чтоб вернуться назад, или нет. И оба эти варианта были гадкими на вкус, только чуток по-разному. С плохо скрытым облегчением убедился – нет тут светлячка. Себе-то чего врать – очень не хотелось возвращаться на войну, особенно понимая, что чем черт не шутит – можно вполне там остаться очень даже надолго. То есть – навсегда, в том неуютном и опасном времени. Ни малейшей тоски по войне Леха не испытывал. А вот помочь Семенову хотелось очень, странное дело: к этому невзрачному красноармейцу Леха испытывал самые настоящие родственные чувства. И к Середе, и к Жанаеву. Даже странно. Всего ничего поболтались вместе по лесам-болотам, а родными стали. Даже ближе, чем родными. Ну кроме мамы, конечно.

Посидел, собирая в кучу разбежавшиеся, словно овечье стадо под грозой, мысли. Вздохнул, встал, вытер на всякий случай глаза, и тут же, сделав первый только шаг – затормозил. Задумчиво снял с плеча закинутый по привычке чехол с карабином. Надо же, привык уже к оружию. А надо отвыкать, тут его светить совершенно не надо.

Припрятал карабин в кустах, травы надрал, присыпал. Только собрался идти – опять остановился. Выгреб из подсумков патрончики, ссыпал в подобранный тут же полиэтиленовый пакетик. Замаскировал, как мог, свой тайничок мусором. Вроде как и не заметно. Вздохнул глубоко и зашагал на голоса, раздвигая руками кусты. И вывалился на уже знакомый берег.

– Ого! Явление Христа народу! – раздался удивленный голос Валерки.

Леха огляделся – ясно было, что только что начался перерыв после семинара… или черт его знает, что тут было. Одеты все были более-менее прилично, уже не по-пляжному, но ясное дело, что менеджер в своих сапогах и форме привлек общее внимание, и тут же вокруг него столпилось довольно много публики.

– Погоди, каранавал же завтра! Ты что так вырядился? – удивленно заметил Валерка.

– И где ты был два дня? – весьма заинтересованно спросила Лилька, оказавшаяся тут же.

Как-то странно спросила – и обрадованно, и облегченно, и с некоторой, как показалось Лехе, этакой собственнической ноткой. Так собаку загулявшую отчитывает деликатная, но строгая хозяйка. Свою собаку. Задуматься на эту тему у Лехи не получилось, потому что толпа раздалась, как стая мелкой рыбешки перед акулой, и генеральный предстал собственной персоной.

И почему-то вернувшемуся в свое время менеджеру стало удивительно – ничегошеньки он не почуял: ни испуга пред лицом начальства, ни привычного ранее желания радостно замахать невидимым хвостом, приветствуя Хозяина и Повелителя. Просто стоял и смотрел. И чувствовал, что устал как собака. На пару секунд показалось, что генеральный собирается что-то отмочить, но тот не стал ни громыхать недовольством, ни оттачивать на Лехе свое умение острить.

– Интересный наряд. Где достали? – только и спросил генеральный. Ему почему-то не захотелось обострять ситуацию, хотя шел он сюда в игривом настроении и испытывал желание надрать задницу шлявшемуся где-то два дня сотрудничку. Он отлично разбирался в людях, и хотя над ним шутили, что он из тех, которые «вот на эти двадцать процентов и живу», но чутье генеральный имел отменное, в людях разбирался отлично – на интуитивном уровне, что не раз его выручало, и взгляд стоящего перед ним парня как-то его озадачил. Не то чтобы он почуял угрозу, но как-то взгляд этот был не по рангу, не для офисного планктона такой взгляд-то. Это было непонятно, и потому генеральный не стал суетиться.

– Реконструкторам помогал, – брякнул Леха.

– Так долго? – удивился генеральный, с интересом разглядывая необычный кинжал на боку у Лехи.

– Потом бухнули… – буркнул менеджер, удивляясь тому, что похмелье – ну комплект ощущений от похмелья – есть, а не пил ведь перед прибытием обратно, в это время. Видно, сам переход таким ощущением одаривает.

– А!.. – словно поняв что-то основное и определяющее, сказал генеральный.

– Я пойду переоденусь, – вяло сказал гость из прошлого и, не дожидаясь ответа, побрел к своему месту в одной из ярких палаток.

– Ну конечно… – с некоторым опозданием отреагировал генеральный и погнал всю толпу на продолжение тим-билдинга. Зарубку на память чиф себе сделал, он не любил непоняток.

Когда Леха стянул с себя сапожищи и сел на «пенку» среди своих почему-то ставших странными и непривычными шмоток, которые Валерка так и не удосужился хотя бы сложить в кучку, свинцовая усталость навалилась на плечи. Все напряжение – начавшееся еще во время разговора с красноармейцем, затем девчонка, немцы, бег по лесу и ожидание драки – сейчас давало мощный откат. Ощущения были неудобоваримыми, словно смотрел какой-то фильм, яркий, нелепый и странный. Стал натягивать свои шмотки, вроде знакомые, но словно бы и чужие, и почувствовал себя как голый. Одежонка и обувка по сравнению с военной формой и сапогами казались невесомыми, и тело чувствовало эту непривычность. Решил сходить умыться – побрел, как древний старик.

А когда вернулся, с удивлением обнаружил в своей палатке того самого хмурого типа со странной кличкой Паштет. Впрочем, парень был здоровенный и с угрюмым характером, потому на шуточки в плане этого погоняла никто на памяти Лехи не отваживался.

Парень вертел в лапищах немецкий сапог и, увидев Леху, сунувшегося в палатку и застрявшего на входе, сказал:

– Странный комплект. Летная гимнастерка, брюки навыпуск и сапоги немецкие солдатские. И где такое добыл?

– Реконструкторы дали, – буркнул Леха и таки влез в палатку, преодолев внезапно возникшую робость и напомнив себе, что вообще-то это его палатка официально, а гость пришел незваным, и ничего ему Леха по жизни не должен.

– Не познакомишь? Очень бы хотел я с ними пообщаться. Щедрые ребята – я-то думал, что у тебя новодел грамотно состаренный, но нет. Вещи оригинальные, отличного сохрана. Разве что бриджи немного на заду с дырочками. Так где, говоришь, они находятся, эти реконструкторы?

– Они уже уехали. А я вообще-то отдохнуть хочу, так что ты не мог бы к себе отправиться, а? – неприязненно проворчал Леха.

– Далеко уехали?

– Да тебе-то какое дело?

– Самое прямое. И именно мне. Ты в курсе, сколько сейчас такой шмот стоит, если он оригинальный, довоенного выпуска? А твой – довоенный. Есть и еще моментик… – Тут Паштет легко, что было немного неожиданным для такого грузного с виду человека, высунулся аккуратно из палатки, огляделся и совсем тихо продолжил: – А карабинчик твой и патрончики уже во время той войны были антиквариатом. А сейчас ему и вообще цены нет. А он – как новенький. Я видел оружие, которому за сто лет. И к слову – по уголовному кодексу местному за такое оружие тебе впаяют вполне приличный срок. Так что не мути мне в голове реконструкторами. Ты где все это взял? И еще в придачу так обносить успел, как за два дня не получится?

– А иди ты в задницу, еще угрожать мне сроком будешь! Я ведь тебя и прикопать тут могу, – разозлился Леха всерьез.

– Не кипятись, не о том речь. Просто не могли тебя так реконструкторы упаковать – с солдатиком оловянным, кинжалом этим и всеми прочими вещами, вплоть до мятой подтирки с готическим шрифтом. А главное – я же видел, как ты образовался. Я там неподалеку стоял, – примиряюще осадил назад Паштет.

– Не, ну а чего ты тогда? – забулькал Леха, но уже без того запала.

– Ты – там был? В том времени? – аж придвинулся вплотную угрюмый коллега. Но сейчас он был совсем иной – и глазки вон загорелись лихрадочно.

– Ну… да! – вздохнул печально Леха.

– Как? Как ты это сделал?.. – буквально вскричал, но тихим голосом Паштет.

– Леша, ты здесь? – раздался снаружи Танькин голос и, приоткинув полог, Леха увидел совсем близко две пары замечательно стройных ножек, символически прикрытых элегантными шортиками.

– Ага, – подтвердил менеджер, с трудом отлепляя взгляд от ножек и задирая его повыше, туда, где улыбались два симпатичных личика.

– Мы обедать идем, не хочешь с нами? – спросила Лилька.

– С удовольствием! – ответил новоиспеченный кавалер и неуклюже выбрался из палатки на свежий воздух. Паштет проводил его достаточно злобным взглядом, положил аккуратно сапог на место и тоже полез из палатки вон.

И, пожалуй, на этом месте можно закончить историю о менеджере Лехе и его цыганском счастье.

Хотя Паштет, пожалуй, вряд ли отступится просто так.

Характерный он, Паштет этот.

Упрямый.



* * *





notes


Сноски




1




Chatellerault Mle (правильно произносится – «Шательро Мле») – французский пулемет кал. 7,5 мм. – Здесь и далее примеч. авт.





2




«Gott mit uns» (нем. «Бог с нами») – девиз на пряжке солдатского ремня в вермахте.





3




T-shirt – футболка (англ.).





4




Beach style – «пляжный стиль» (англ.).





5




Восстание на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» – первый случай вооруженного мятежа целой воинской части в ходе революции 1905–1907 гг. в России. Начался стихийно из-за некачественной пищи – в фильме С. Эйзенштейна «Броненосец «Потемкин» (1925 г.) это было червивое мясо.





6




Силициум (лат. Silicium) – кремний, химический элемент. Используется при изготовлении микросхем. «Кремниевая долина» (также известная как Силиконовая долина) – технологический центр на юго-западе Сан-Франциско в штате Калифорния (США), отличающийся большой концентрацией высокотехнологичных компаний, связанных с разработкой и производством компьютеров и их составляющих, особенно микропроцессоров, а также программного обеспечения, устройств мобильной связи, биотехнологии и т. п.





7




Выходи! (нем.).





8




Сэсэг – цветок (бурят.).





9




кушать (бурят.).





10




Конечно! (бурят.)





11




«Кустарь-одиночка с мотором» – так в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» Остап Бендер называл слесаря-интеллигента Виктора Полесова, собравшего неработающий мотоцикл той же марки.





12




«Для служебного пользования» – издание ограниченного распространения и доступа, обычно нумерованное, рассылаемое по списку в учреждения, организации, на предприятия, где хранится подотчетно и выдается только для служебных целей. Первая ступень секретности.





13




Leichttraktor – немецкий легкий танк.





14




Встать! (нем.)





15




Бензин! (нем.)





16




Точно! (нем.)





17




Взять! (нем.)





18




Быстро! (нем.)





19




Эта шельма – из Шлараффии! (нем.) В немецком фольклоре Шлараффия – сказочная страна изобилия для лентяев.





20




Стой! (нем.)





21




Здесь: Залезай! (нем.)





22




Ты! Заткнулся! (нем.)





23




Старина! Глянь! Что это? (нем.)





24




…пишут, как курица лапой. Что за дерьмо? (нем.)





25




Что-то интересное, Густав? (нем.)





26




Туалетная бумага (нем.).





27




Вот невезуха! – Ты, скотина! А ну сел на свои пять букв! (нем.) Слово «задница» на немецком имеет пять букв – Arsch.





28




Тотальная невезуха! (нем.)





29




Жестянки ждут «старого зайца»! (сленговый вариант лозунга «Награды ждут ветерана!») Наберись мужества и рискуй! (нем.)





30




Отвалите! (нем.)





31




Вылезай! Пошли! (нем.)





32




Есть! (нем.)





33




Убирайте падаль! Быстро! (нем.)





34




Лопату взять с танка! (нем.)





35




Веганство (веганизм) – наиболее строгая форма вегетарианства, максимально исключающая использование продуктов, связанных с эксплуатацией и убийством животных. Веганы – строгие вегетарианцы, выступающие против эксплуатации животных и исключающие из своего рациона все продукты животного происхождения, включая мясо, рыбу, яйца, животное молоко (кроме грудного человеческого молока на стадии развития младенца), молочные продукты из сырья животного происхождения и мед.





36




Производство автомобилей под маркой «Mercedes Benz» началось в 1926 г., фирма Nivea основана в 1911 г., марка «Беломорканал» создана в 1932 г. на фабрике имени Урицкого в Ленинграде.





37




Kamerad – товарищ, однополчанин (нем.).





38




Тихо! (нем.)





39




сейчас (нем.).





40




почему (нем.).





41




женщина (нем.).





42




три (нем.).





43




«Восемь и восемь» (нем.) – орудие калибра 8,8 см.





44




PzKpfw IV, T4 – немецкий средний танк.





45




угы – нет (бурят.).





46




ШВЗ – аббревиатура лозунга «Штык в землю».





47




«VOMAG» («ФОМАГ») – в период между Первой и Второй мировыми войнами эта фирма считалась одним из крупнейших в Германии изготовителей грузовиков. В 1942 г. «ФОМАГ» прекратил выпуск грузовиков и до весны 1945 г. изготовлял самоходные установки и танки.





48




ЗИП (аббревиатура) – запчасти, инструмент, принадлежности.





49




Колонна – марш! Быстро, иначе накажем! (нем.)





50




«Булки сжимать» (нем.); в смысле – не обделаться, проявить мужественность.





51




Давай, вали отсюда, проклятый дерьмец! (нем.)





52




Карл, еда готова? (нем.)





53




Нет еще, поросенок, рано! (нем.).





54




SdKfz 2, известный так же как «Kettenkrad HK 101» – полугусеничный мотоцикл высокой проходимости, разработанный и массово выпускавшийся в Германии в годы Второй мировой войны.





55




Тревога! (нем.)





56




недочеловек (нем., уничиж.).





57




Карабин Маузера «Mauser-98K» – карабин на базе винтовки «Mauser-98». Основной карабин вермахта.





58




Нибелунги (нем. Nibelungen) – мифический древний род, герои сказаний.





59




Пимпф (нем. Pimpf) – член организации «Дойчес юнгфольк» – сокращенная разговорная форма «Юнгфольк» – младшей возрастной группы (мальчики от 10 до 14 лет) военизированной молодежной организации «гитлерюгенд».





60




Реальный документ. Эти заповеди отдельным листочком клеились на предпоследней странице военного билета немецких солдат. При вторжении в СССР централизованно выдирались и уничтожались в частях, принимавших участие в боевых действиях.





61




Call of Duty («Зов долга» или «Зов чести») – компьютерная игра в жанре шутер от первого лица. Первые выпуски игры были на тему Второй мировой войны. Игровой процесс «Call of Duty» похож на «Medal of Honor», которая также состоит из одиночных миссий и кампаний, однако, в отличие от «Medal of Honor», войну можно увидеть глазами не только американского солдата, но также советского и британского.





62




Komponist – композитор (нем.)





63




Prosit – за ваше здоровье (нем.); застольная здравица, тост.





64




Мы поздравляем вас! (нем.)





65




Вперед! (нем.)





66




Was ist das – что это такое (нем.).





67




Pourquoi – почему, зачем (фр.).





68




Хорошо! (бурят.)





69




Шутхыр – демон, злой дух (бурят.).





70




Первитин (гидрохлорид метамфетамина) был впервые синтезирован в 1919 г. японским ученым А. Огата. В 30-е гг. фармацевты фирмы «Temmler Werke» в Берлине разработали стимулирующее средство первитин (pervitin). Начиная с 1938 г. вещество в качестве штатного психостимулятора применяли систематически и в больших дозах как в армии, так и в оборонной промышленности (первитин в таблетках официально входил в «боевой рацион» летчиков и танкистов). Также добавлялся в шоколад.





71




Военная драма Э. Климова «Иди и смотри» (1985 г.) по мотивам произведений А. Адамовича «Я из огненной деревни», «Каратели» и «Партизаны». Действие картины разворачивается на территории Белоруссии в 1943 г. В центре сюжета – белорусский мальчик, который становится свидетелем ужасов нацистской карательной акции, в течение двух дней превращаясь из жизнерадостного подростка в седого старика.





72




Ты потрясен? (нем.)





73




«Это война, ты, драный ежик!» (нем.)





74




Намайе хулисыт – извините меня (бурят.).





75




Распространенное ошибочное мнение, что дизайн формы для СС, СА и вермахта разработал Хьюго Босс (Hugo Boss). На самом деле дизайн разработал немецкий художник, дизайнер и офицер СС Карл Дибич. Фабрика Х. Босса занималась только пошивом формы.





76




Out of fuel – топливо кончилось (англ.).





77




Гром небесный! (нем. устар. бран.)





78




Радиоприемник (нем, устар.).





79




Убийца матери готтентота (нем.).





80




Взрыв нигилистами театральной кассы (нем.). Середа читал роман М. Твена «Янки при дворе короля Артура», откуда и взял эти газетные заголовки, выдаваемые янки за волшебные заклинания.





81




Слушаюсь! (нем.)





82




Діти – дети (укр.)





83




Намда бy гомдыт, энэтнай тиимэ бэшэ даа. – Не злитесь, но это не так (бурят.).





84




Первый советский памятный наградной знак. Им были награждены все участники боев 1922 года по защите суверенитета и целостности РСФСР на ее северо-западных рубежах. Учрежден приказом РВСР от 5 марта 1922 г. В нем подчеркивалось, что «право ношения жетона присваивается всем красноармейцам и военнослужащим, принимавшим участие в ликвидации вторжения белофинских банд на территорию Карелии».





85




Відчепися – отстань (укр.).





86




Horror – ужас (англ.).





87




Баартай! – До встречи! (бурят.).





88




граждане (укр.)





89




Джеб – прямой быстрый удар, хук – боковой удар (в боксе).





90




Ололораш – термин из игры «World of tanks»: наглый наскок, бездумный нахрап.





91




чтоб ему пусто было (укр.)





92




Paysans – крестьяне (фр.)





93




Top secret – совершенно секретно (англ.)





94




Sprichst du deutsch – ты говоришь по-немецки (нем.)





95




Zurck – назад (нем.).





96




Weg – прочь, вон (нем.).





97




Schweine und Scheisse – свинья и дерьмо (нем.)





98




Главные герои сборника рассказов О. Генри «Благородный жулик».





99




Бiс – черт (укр.).





100




Komm zu mir – подойди ко мне (нем.).





101




«Да, нет, конечно, это хорошо, свинья и дерьмо» (нем.)





102




рощица (от укр. гай – дубрава, роща).





103




оружие (укр.)





104




понимает (укр.)





105




Юбилейная медаль «ХХ лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии», учреждена Указом Президиума ВС СССР от 24.01.1938 г. Ею награждался только командный состав, потому у рядовых ее быть не могло, явный киноляп.





106




Да какая мне своя эта Мазепа. Шкурники они и дураки. Ничего у них не получится, только зря крови напроливают. Потому что лгут, что за независимую Украину воюют, а сами-то никак не свободны. Или под поляками танцуют, или под австрийцами, или как сейчас – под немцами. Шавки они на привязи, такие свободу не добудут (укр.).





107




Фейспалм (facepalm, от англ. face – лицо, palm – ладонь) – картинка, изображающая человека (что необязательно), закрывающего лицо руками, ставшая интернет-мемом как образ испытания «стыда» или «неловкости» за собеседника или предмет обсуждения. Обычно «facepalm» ставится на форумах как знак «стыд».





108




Организация Тодта – полувоенная правительственная организация, созданная в 1933 г. и занимавшаяся разработкой и строительством автомобильной и железнодорожной сети в целях улучшения возможностей переброски войск в случае войны. Также осуществляла проектирование и возведение оборонительных сооружений, в т. ч. «Западного вала», подземных командных пунктов, ставок командования и др.





109




Аншлюс (нем. Anschluss – присоединение, союз) – включение Австрии в состав Германии, состоявшееся 12–13 марта 1938 г.





110




По условиям Версальского мира пистолеты, производимые в Германии, не могли иметь длину ствола более 100 мм и калибр более 8 мм. «Парабеллум» в 1920–1932 гг. производился с так называемым «гражданским калибром» 7,65 мм и длиной ствола 98 мм.





111




Сэм Фишер – главный герой серии компьютерных игр «Splinter Cell», профессиональный разведчик, работающий на особое подразделение АНБ. Задачами Фишера являются скрытное проникновение на территорию врага, сбор информации, захват высоких чинов или выполнение других секретных заданий.





112




Эпизод фильма «Сталинград» Ф. Бондарчука.





113




«Комод» (воен. сленг.) – командир отделения.





114




«сгущенное молоко» (дат.)





115




«с сахаром» (дат.)





116




Центральный парк культуры и отдыха.





117




Так маркировались популярные в вермахте консервированные мозги.





118




Папа приказал в дом идти! (белорус.)





119




Так говорите, еда вам не нужна? (белорус.)





120




Спасибо, сыты мы (белорус.).





121




Доктор есть, да за ним ехать надо, а у меня дел много. Сынок, иди во двор (белорус.).





122




Много вы наработаете. Горожане. Больше на еду уйдет для работников (белорус.).





123




Так что – у тебя все-все есть и ничего не надо? (белорус.)





124




Ну три винтовки и по полста патронов в каждой – а я врача привезу (белорус.).





125




то есть печь с дымоходом-трубой, выходящим на крышу.





126




А когда боец не может ни пить, ни есть – это совсем плохо, очень плохо (укр.).





127




Не волнуйся, дружище. Очень плохо напиваться во время боевых действий (белорус.).





128




Но мы напиваться не собираемся, только для обезболивания (укр.).





129




Ничего оскорбительного! Имеются в виду бойцы частей материального обеспечения (ЧМО).





130




А черт возьми, с виду хороший был (белорус.).





131




Да нет, дед. Старшина – из писарей! А с чего вопрос – женить нас хочешь?





132




Примак – зять, принятый в дом тестя. В уничижительном смысле – мужчина, не создавший хозяйства своими руками, живущий на хозяйстве женщины.





133




А другие не бегают как оглашенные за фронтом, а бьют оккупантов, где видят.





134




Больного к себе Жук заберет, скажет, что племянник из Харькова приехал, да тифом заболел, этой болезни немцы как огня боятся, раненые пока в лесу отлежатся. Едой вас обеспечим, а вы нас поучите (укр.).





135




И танки есть, и пушки. Здесь по лесам и болотам много чего осталось (укр.).





136




Ружье у них не наше, и пулемет тоже странный, пистолеты опять же (укр.).





137




В 1878 г. многие винтовки «Гра» образца 1874 г. в очередной раз подверглись переделке – в этот раз к ним решили приделать подствольный магазин системы австрийского майора А. Кропачека. Калибр остался прежними – 11 мм. В трубчатом подствольном магазине помещается семь патронов, еще один находился на подавателе и один в стволе, так что ружье может быть заряжено девятью патронами. Такие винтовки получили название винтовок «Гра-Кропачека». Во время Первой мировой войны в Российскую империю было поставлено более 100 тыс. таких винтовок.





138




«Руководство для бойца пехоты», 1940 г. Глава 2.





139




Украинские сечевые стрельцы – воинское формирование в составе армии Австро-Венгерской империи, сформированное в 1913 г. в Галичине. Во время Первой мировой войны принимали участие в боевых действиях против войск Российской империи. С ноября 1918 года расформированы. Отдельные части вошли в состав Галицкой армии Западно-Украинской Народной Республики.





140




Платон Каратаев – персонаж романа-эпопеи Л.Н. Толстого «Война и мир», непротивленец злу насилием. Заболел, не смог идти дальше с колонной пленных и был добит французским конвоиром.





141




Бурт – здесь: специально вырытый неглубокий котлован, наполненный овощами и прикрытый сверху от дождя и морозов.





142




Эксквизитный (лат. ех – из, cuaero – старательно разыскивать) – отборный, показательный, характерный. Часто употребляется неправильно, как синоним термина «казуистический», то есть редко встречающийся.





143




Пенетрация (от лат. penetratio – проникать) в медицине – распространение патологического процесса за пределы органа или части тела.





144




Гангрена – одна из форм некроза, при котором омертвевшие ткани мумифицируются или подвергаются гнилостному распаду.





145




Сепсис (от греч. sepsis – гниение; бытовое название – заражение крови) – тяжелое инфекционное заболевание человека и животных, вызываемое попаданием в кровь и ткани гноеродных микроорганизмов и продуктов их жизнедеятельности – токсинов.





146




Итальянская магазинная винтовка «Веттерли-Витали» образца 1887 г., кал.10,4 мм.





147




Здесь две пушки было, одна побитая в клочья, а другая целая, мы ее в реку скатили (укр.).





148




А она была легкая и на резиновом ходу. Маленькая (укр.).





149




Нас не тронешь – мы не тронем, если тронешь – спуску не дадим! (укр.)





150




Бригадмил (сокр. от Бригада содействия милиции) – общественная организация в СССР, оказывавшая помощь милиции в охране общественного порядка.





151




И. В. Сталин. Полное собрание сочинений. Т. 15. Беседа с А. С. Яковлевым 26 марта 1941 года.





152




Надо на немцев нападать, а не всякой дрянью руки пачкать (укр.).





153




До немцев дело дойдет. А военному делу надо учиться. Причем, как верно сказано – настоящим образом (укр.).





154




ЧОН – часть особого назначения. В России 1919–1925 гг.: военно-партийные отряды, создававшиеся при заводских ячейках, горкомах, райкомах для помощи советским органам в борьбе с контрреволюцией.





155




Когнитивный диссонанс – дискомфорт, вызываемый противоречием между имеющимся устоявшимся представлением и свежей поступающей информацией, фактами.





156




Говша – шайка, банда.





157




Акакий Акакиевич Башмачкин – главный герой повести Н. В. Гоголя «Шинель», нелепый, смешной человек, умеющий лишь переписывать бумаги.





158




Правильное название – «Подавление индийского восстания англичанами», написана В. Верещагиным в 1884 г. Судя по всему – после продажи ее в САСШ картина ликвидирована.





159




Бакелит – синтетическая фенолоформальдегидная смола, употребляемая в различных отраслях промышленности (первая пластмасса, нашедшая широкое промышленное применение).





160




Стрикулист (стрекулист, стракулист) – приказный. Здесь – посыльная.





161




И на фуражке другого цвета бархат был (укр.).





162




ГФП – сокр. от Гехаймфельдполицай (нем. Geheime Feldpolizei) – тайная жандармерия, особое полицейское управление в составе абвера. В 1942 г. ее функции перешли к СД (нем. SD – сокр. от Sicherheitsdienst) – нацистская секретная служба безопасности, разведуправление СС.





163




С 1926 по 1958 г. в Уголовном кодексе РСФСР и союзных республик термин «высшая мера социальной защиты» обозначал расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и лишением гражданства союзной республики (и тем самым гражданства СССР) и изгнание из пределов СССР навсегда. Позже изменился на термин «высшая мера наказания».





164




Юлдаш – спутник, попутчик (татар.). Здесь: друг, дружище.





165




Осторожно! (татар.)





166




Здесь нужно оговориться – теплушкой вагон называется только тогда, когда в нем установлены печка и труба. Теплушка – теплый вагон.





167




«Чугунка» – первое название железной дороги, данное ей в России. В 80-е годы XVIII в. перешли к прокладке чугунных рельсов вместо деревянных. Название «чугунка» сохранялось долгие годы, вплоть до начала ХХ в., да и позже, хотя рельсы уже не отливали из чугуна, а получали прокаткой из стали. После название «чугунка» сменилось на привычное нам «железка».





168




Пневмоторакс (греч. pneuma – воздух, thorax – грудная клетка) – при прободении легкого: скопление воздуха в плевральной полости, ведущее к спадению ткани легкого, смещению средостения в здоровую сторону, сдавлению кровеносных сосудов средостения, опущению купола диафрагмы, что в конечном итоге вызывает расстройство функции дыхания и кровообращения.





169




Нельсон (англ. Nelson hold) – прием в борьбе. Осуществляется путем просовывания руки через подмышки противника и нажима кистью руки на шею и затылок.





170




Пистолет VIS 35 Radom образца 1938 г. После оккупации Польши в 1939 г. выпускался под наименованием Pistole 35(p). Изначально разрабатывался под патрон .45АСР, но позже калибр поменяли на популярный в Европе 9 mm Par. Внешне очень похож на «Кольт М1911».





171




Талан (устар.) – счастье, удача, прибыль.





172




«Серб» – интернет-ник писателя-фантаста С. Б. Буркатовского.





173




Речь идет о книге С. Б. Буркатовского «Вчера будет война».





174




Ерохвост сняголовый – задира, лихой сорвиголова.






Annotation


Паштет - это продолжение Лёхи. Один попаданец вернулся из прошлого. Его приятель очень хочет попасть в прошлое. Прода 15.09.2018





* * *



Берг Dок Николай





* * *





	Берг Dок Николай



	Паштет





Глава первая. Кафе.



Сидевший за столиком в полутемном зальчике медлительный грузный парень отхлебнул из кружки, потом глянул на своего собеседника.

- Пиво тут неплохое - признал он.

- Кормят тоже хорошо. Я сюда обедать хожу - кивнул собеседник. Потом спросил:

"Значит опять - ничего?"

- Да. Черт его знает, может там вообще уникально-индивидуальное явление. Типа только на тех, кто с именем Лёха. Или раз в сто лет. Или когда звезды совпадают. Хотя я проверял - со звездами ничего такого в тот день не было.

- Может совсем просто - дуракам везет - усмехнулся собеседник и обрадовался появлению официантки, тащившей два блюда со снедью. Запахло жареными колбасками.

- Не получается, Лёха, тебя за дурака считать.

Парень благодарно кивнул официантке - хрупкой, темноволосой девушке, подождал, пока она отойдет от стола, потом протянул приятелю конверт.

- Это что? - спросил тот.

- Твоя доля. Продал я твою дудку. Антикварная оказалась офигенно, пошла в коллекцию одному серьезному человеку. Давно такого счастья коллекционерского не видел.

Тот, которого звали Лёхой, немного удивился, глянул аккуратно в конверт и обрадованно вскинул брови. Количество купюр оказалось неожиданно большим.

- Я думал ты эту винтовку с собой возьмешь.

- Сначала собирался, но потом решил - нет, не стоит.

- Ты, Паштет, прям как наш командир партизанского отряда - усмехнулся Лёха.

- Так соображения те же, в общем - заскромничал Павел по кличке Паштет.

- Ну да, ну да, не зря ж ты меня прямо допрашивал скрупулезно до буквы - признался Лёха, бывший в жизни совершенно обычным человеком, если не считать того, что каким-то образом после пьянки ухитрился влететь в самый что ни на есть 1941 год со всеми тамошними прелестями первого года войны, отступления, плена и прочих увеселений, в которых сгинули миллионы людей, и тем же чудом вернуться оттуда целым и невредимым. Впрочем, об этом событии в его жизни знал только этот приятель - здоровяк Паша. Зато знал достаточно точно, выспросив буквально поминутно маршрут и события в том времени. И - что особенно удивило Лёху - загоревшийся попасть в то время. Уже дважды Паштет, с обычной для него основательностью собиравшийся и готовившийся для экспедиции, выезжал на место портирования, стараясь угадать по времени, но оба раза - неудачно. Лёха, удивляясь самому себе, стал всерьез болеть за приятеля, успокаивая себя мыслью, что есть и гораздо большие идиоты и мазохисты - например, болеющие за нашу футбольную сборную.

- Так я сначала думал явиться туда прям таким героем - уже присмотрел тут себе довольно аутентичную одежку - тоже старшинскую, только попроще - с пехотными петличками, фуражка, сапоги, ремень... В общем - все как надо.

- Прямо орел, только без крыльев - пробурчал ехидно, жующий кусочек колбасы Лёха.

Паштет не стал обижаться на подковырку, грустно улыбнулся. Хлебнул еще из кружки. Потом согласился:

- Было время одуматься. Черт его знает, как туда вывалишься и на кого нарвешься.

- Точно. И потом маршируй в колонне пленных, если сразу не пристрелят. Мне-то повезло, что я сразу на Семенова нарвался. а то через пару минут по той дорожке уже немецкий мотоциклист прошпарил. Не, в форме сразу лезть - не фонтан! Или уж надо с оружием сразу! С калашом!

- Опять не годится. Вывалюсь я с калашом посреди лагеря панцерманнов и давай ураганить на манер Рембо. Скромнее надо жить, не в кино мы. Притащить калаш и патроны для Гитлера - это хороший поворот в сюжете, а в реале - извини, такой фикус, что даже думать неохота.

- Да невелика беда - фрицы свой калаш уже тогда сделали.

- С чего взял? - как от кислого сморщился лицом Паштет.

- В телевизоре показывали. Да и до того читал что-то.

- Ты еще расскажи, что Калашников все идеи украл у Шмайссера и так далее, как это мудаки тупые сейчас делают - Паштет хмуро уставился на собеседника, но тот воздержался от дальнейшей дурной пурги. Сменил тему.

- Решил, что оружие вообще брать не будешь? ППД помнится - хорошая машинка была. А можно бы и ППШ!

- Подумать надо. Можно взять с собой, конечно, что-то этакое...

- Еще нормальному попаданцу положено с собой взять ноутбук и кучу флешек - хмыкнул Лёха. После своего приключения он неожиданно пристрастился к чтению книжек про попаданцев, и читал их одну за одной, правда каждую третью уже на десятой странице швырял в злости об стенку, а потом торжественно относил в мусоропровод, злорадно слушая, как она шуршит страницами в полете.

Паштет не стал рассказывать Лёхе, что вопрос оружия и одежды все это время был очень острым и тревожащим. Да и то сказать - не только эти виды снаряжения заставляли серьезно морщить мозги и ломать голову. В обыденной жизни Паша был достаточно разгильдяем, и дома у него - а он жил один - был развал и хаос, с точки зрения постороннего гостя. Сам Паштет в этом хаосе разбирался легко и удивлялся рассказам коллег о сложностях нахождения второго носка, чистой кастрюли и тому подобных бедах одиноких холостяков. На работе его, наоборот, считали дотошным и пунктуальным буквоедом. Как эти два начала уживались в нем - он и сам бы не объяснил, но - уживались.

Теперь хаотическая сторона характера просто заставляла ломануться в прошлое, раз есть такая возможность, а порядочная - всерьез подготовится к такой уникальной экспедиции. И основная проблема была в том, что сам Паштет никак не мог самому себе внятно объяснить - а нафига ему рваться в 1941 год. Ему гораздо легче было бы жить, если бы он четко понял - что его туда тянет. Даже и собираться было бы легче, без разброса и шатания. Но выразить свое хотения и найти причины такового не получалось никак. Это даже и злило. Кому другому объяснить было куда проще, а вот самому себе...

Когда Лёха спросил год тому назад:

- Слушай, а зачем оно тебе надо?

Паша довольно ловко нашелся, вспомнив такую отмазку давних времен:

- Зачем люди лезут на Эверест? Да затем, что он есть!

Но это не прокатило. Приятель пожал плечами и заявил:

- Видел я фото оттуда, с этого твоего Эвереста. Заснеженная помойка с двумя сотнями незахороненных мерзлых трупов вдоль тропинки, только кислорода мало и холодно, как у якутов под Новый год. Тоже мне, интерес. Обычный выпендреж и охота потом хвост пушить и пыль в глаза пускать. Ты ж не пендрила и хвастать не будешь. Ну и зачем?

Этот вопрос так и остался висеть. И это было печально, потому как собираться, имея внятную цель было бы куда проще. Вот если бы Паша хотел облагодетельствовать человечество - тогда он набрал бы с собой всякой электроники со схемами, планами и описаниями всяких великих открытий. И сразу бы явился к Сталину. Ну, как положено в почти всех книжках. Если б не убили по дороге. И если бы попал совсем не к Сталину. Или вот просто на этакое сафари дернуть, погеройствовать, поучить глупых предков, как оно по-настоящему воевать надо, тоже ясно - оружие, патроны бери и вперед! Но после службы в армии Паштет этой романтикой не пленялся, понимая что особенно блеснуть ему будет нечем. Был соблазн выставить перед собой самообманку - один из прадедов Паштета пропал без вести ориентировочно там, куда влетел Лёха. Но когда сверил с картами, понял, что это "ориентировочно" выражается не меньше, чем в 400 километрах, преодолеть которые в условиях войны будет совсем не просто. А учитывая, что от прадеда остались только фамилия да инициалы, при том, что и фамилия простецкая и распространенная широко - весь поиск приобретал достаточно нелепый вид. Вот и ломал себе голову несостоявшийся попаданец, прикидывая каждый пустяк, который надо с собой утащить и завидуя тем, кто влетал в прошлое чуть ли не на танке, причем в составе взвода.

На горбу много не унесешь, потому каждый грамм требовал осмысленного подхода. В первый раз ожидать появления портала, который Лёха описал как неподвижно висящего в воздухе светлячка, только желто-оранжевого цвета, Паштет явился будучи в нормальном туристическом снаряжении, захватив ноут и прочие электронные новинки типа айфона, заодно прибрав и маузеровский карабин с патронами, оставленный на месте портала вернувшимся попаданцем. Но, видимо, отправив и вернув Лёху, портал свое на этот год отработал. А у Паши, караулившего свое невнятное счастье, было время подумать и прикинуть, что да как. Сейчас он без удовольствия вспоминал, как нелепо подготовился тогда - оставалось только порадоваться, что портал не раскрылся. Через неделю прихватило зубы, да так лихо, что и денег и времени улетела масса. Хорош бы он был с таким развлечением, как бессонная от боли ночь! Мало не по стенкам ходил. Проверка ноута дала массу такого, что заставило бы самого краснеть, как только глянул чужими глазами на коллекцию фильмов и видеоклипов. И это еще - порнухи не было вовсе, но и остальное было мрак с печалью, если показать человеку с прошлого века.

Пожалуй именно тогда в голову Паше пришла простая в общем-то мысль, что готовится к прошлому надо еще и постарательнее, чем к подъему на Эверест. (Коль скоро сам себе Паша не мог объяснить - нафига ему лезть на рожон в прошлое - взята была для успокоения та самая чеканная альпинистская фраза).

Пролечив зубы, понял, что здоровье вообще важная штука, а на первую попытку он даже аптечки с собой не взял - так, несколько бинтиков. А ведь те же антибиотики в далеком 1941 году были бы не то, что на вес золота, а куда дороже. Потом оказалось, что за что ни схватись - все впопыхах сделано было как минимум - глупо и нерасчетливо. Оставалось только порадоваться, что не влетел башкой в портал как телок несмышленый. Хорош бы он там был с изящным охотничьим карабинчиком, но без спичек и топорика. Да так даже в поход не ходят!

Единственно, что извиняло - спешка и горячность. Но раз время есть, то за дело надо взяться как следует. И Паштет начал готовиться, для начала составив план действий и список необходимого. Полез в интернет, стал копаться на форумах всяких выживальщиков, где в кучах дурной словесной шелухи и умничанья диванных экспертов попадались и разумные жемчужинки.

В куцем списке пока значилось немного:

1. Одежда.

2. Оружие

3. Снаряжение

4. Медикаменты

5. Еда

Широкое поле для раздумий получалось. Такое широкое, что впору заработать расходящееся косоглазие. Или опустить руки и плюнуть, а в будущее заявиться в труселях и босиком - и будь, что будет. По здравому размышлению, труселя, как вариант, Павел все же отверг. Ни к чему такой эксгибиционизм нормальным людям. Да и Лёха уже этот вариант отработал. И его жалобные рассказы о лютом ночном холоде и свирепых комарах-вампирах совсем не способствовали желанию идти по его босым стопам. Надо туда являться все-таки одетым по сезону. А сезон военный, многие мужики - в форме. Дело знакомое, в армии Паша служил, и кроме того одно время занимался реконструкторскими делами, потому формы того времени в целом представлял неплохо, хотя и удивило многообразие немецких нарядов. Даже в стоимости того или иного предмета Паштет был ориентирован и насобачился отличать новодел от подлинников. И собрать более - менее приличный комплект формы - сейчас не проблема. Одеться-то можно и полковником и генералом с полной грудью наград, не намного дороже по деньгам выйдет, но вот - надо ли?

Пришлось задуматься о простом, в общем, вопросе - стоит ли влетать в прошлое этаким гордым орлом - павлином? Не лучше ли - скромной пташечкой, чтобы не привлечь недоброго взгляда? Если портал вываливает именно в 41год, да на оккупированную территорию - то встречаться придется либо с окруженцами, либо уже с оккупантами, либо с полицаями. И перед кем там горделиво прохаживаться, сверкая орденами - репликами?

Нет, стоит быть скромнее. Потому для себя Паша решил одеться без вызывающей и вопиющей роскоши. Он остановил свой выбор на кожаных сапогах, сером ватнике, дермантиновой кепке, затрапезных рубахе-толстовке и портках ватных, рабочего свойства, из брезента. Повертелся перед зеркалом, затем еще раз глянул в инете подборки фотографий того времени - вполне аутентично получилось. Конечно опытный спец из НКВД или гестапо, да и любой портной может к чему-нибудь придраться, типа пуговки незнакомые и материал странный, но это уже не переделать. Просто надо постараться не иметь дел с гестапо, да и с НКВД по первости - тоже. Свитер взял домашний, грубой такой вязки. Носки подобрал попроще, портянок запас, а вот с бельем - не удержался и взял навороченное - с кевларовой подстежкой. Влетело дорого, но захотелось чуток себя обезопасить, по рассказам Лёхи холодное оружие в то время было в ходу, разумеется, от удара штыком такая футболка не спасет, но вот ножиком, глядишь, и не смогут порезать. С другой стороны футболка тусклого черного цвета с длинным рукавом, особого внимания привлечь не должна была, да и труселя весьма невыразительные.

Спохватившись, Паша прикупил такие же неброские перчатки из кожзама с тем же кевларом в подкладке. Вид пейзанина в перчатках не очень вписывался в облик того времени, не носили колхозники кожаных перчаток, но на это решил Паша наплевать. Создание легенды требовало большего времени, с другой стороны в ватнике мог быть и не обязательно колхозник, а вообще бывший граф. После добавки пары потертых кожаных ремней для ношения штанов и про запас, в общем, тему одежки Паша посчитал законченной.

С оружием все обстояло куда сложнее. В наличии имелся только хорошенький и изящный охотничий карабин. Вещь старинная, цены немалой. Действительно - охотничье оружие для князей и графьев. С одной стороны - после революционного раскардача и гражданской войны могло быть всякое и пейзанин с таким ружьем был бы возможен. В принципе.

А вот если серьезно подходить к вопросу, то имевшиеся 36 уникальных патрончиков, выпущенных, судя по клеймам на донцах гильз, еще в 19 веке, отнюдь не воодушевляли на подвиги. Паша отлично понимал, что такое количество боезапаса годится только в коллекцию для тонкого ценителя, никак не для человека, собирающегося с этим оружием свою жизнь защищать. Потому и тут стоило подумать об упрощении себе житья. Перебирая информацию по оружию того времени, Павел прикидывал не только аутентичность оружия, но и его доступность и возможность добычи патронов и - в том числе и безопасность возни с этим оружием сейчас, в наше время. Очень не хотелось загреметь в лапы следственных органов только потому, что разжился стволом. Поди, доказывай следакам, что это ты не сейчас собираешься ураганить с ППШ или ТТ, а имеешь целью уйти в 1941 год, который следственным органам никак не подвластен, да и не интересен. Не поверят ведь. Да и сам бы Паштет не поверил, кабы не казус с Лёхой.

Потому длинноствольные махины, типа СВТ или трехлинейной мосинки, да и маузеровского карабина Паша отмел, как до того отмел все ручные пулеметы вместе взятые. Тяжело, заметно издаля, да и в драке с парой противников уже не развернешься без привычки к этим бандурам, а ее не было. Хотя был вариант приобретения за смешные деньги итальянского пулемета Бреда в неплохом состоянии. Но и сам пулемет являлся кошмаром оружейной мысли и инженерным ужасом, да и патронов к нему взять было неоткуда, разве что ввязываться в хитрые схемы переделок и релода. Но это дело было темное и опять же грозило еще одной неприятной статье уголовного кодекса.

Дольше Паша прикидывал возможность явки в войну с пистолетом - пулеметом. Например, Дягтерева или Шпагина. Это было соблазнительно - получить по прибытии превосходство в огневой мощи. Плюсом было то, что в принципе достать такую машинку возможно, хотя и по кусачей цене. И даже перевести ее из состояния массогабаритного макета в боевой вид. Минусами были опять же проблемы этого времени - неходовые патроны, которых нужно было много, и полицейские дела. Так уж сложилось, что автоматическое оружие у задержанного, для полиции было адским грехом, и условным сроком при попадании закону в лапы, отделаться бы не получилось. Такой же точки зрения придерживались и таможенники, и погранцы, и безопасники, что сильно увеличивало риск вляпаться.

А портал, как ни крути, находился на территории соседней страны. И черт его знает - сколько туда мотаться придется, пока клюнет. В итоге, антикварный винтарь Паша сумел продать одному солидному человеку - достаточно известному в узких кругах коллекционеру за дикую сумму. Впрочем, для покупателя сумма была не слишком высока, Паштет старался не зарываться, цену не задирал. А себе после всех размышлений достал неофициально охотничью курковую двустволку, потрепанную, но бодрую и ухоженную. В придачу наследники помершего охотника дали допотопную приспособу для снаряжания патронов, пару горстей пыжей - из старого валенка, похоже, коробку капсюлей и початую пачку пороха. Нашлись и старорежимные тускло-желтые латунные гильзы. Прикинул Паштет, что даже немецкий патруль не будет сразу расстреливать на месте гражданского с сугубо штатским ружьецом. А обидеть с двух стволов картечью можно неплохо, если что.

Не меньше возни и раздумий вызвал и такой вроде простой предмет, как ножик. Что удивило Пашу, так это то, что разгильдяй Лёха отдал ему карабин с патронами без каких-либо условий, а вот кинжал орочий, оказавшийся штатным для сотрудников имперской рабочей службы, категорически отказался не то, чтоб отдать, но и продать тоже. Уперся, как осел. Паштету уже и самому стало интересно, и он азартно добавлял и добавлял предлагаемую кучу денег, но нет, попаданец отказался наотрез расставаться со своим ножиком.

Павел долго собирал информацию, долго прикидывал, что и как, рассматривая в инете фото звероубиийственных кинжалов, тесаков и ножищ. И его очень поразил такой странный факт - холодное оружие, попившее самое большое количество крови в боях обеих мировых войн, было самым невзрачным на вид и простецким по исполнению. Спецы сходились на том, что советский нож разведчика и немецкий окопный, который таскали с собой фрицы из штурмгрупп, были похожи друг на друга своей неказистостью, слабой эффектностью, но при том высочайшей эффективностью. В итоге по случаю удалось приобрести польский штурмовой ножик, сделанный по мотивам советского ножа разведчика. Деревянная рукоятка, латунные заклепки, простенькое лезвие и жестяная гарда. В общем, внимания не привлекает совершенно, но острый, зараза, и в руке лежит удобно. Этакая собачка, которая не лает, а кусает безо всяких.

Последним в этот раздел Паша внес топорик - маленький, легкий и удобный. Лёха все уши прожужжал, рассказывая, как мечтали ребята все время о топоре в хозяйстве. Столько всякого можно было бы с его помощью сделать! Тот же лагерь укуюшить - две большие разницы, когда топор есть - и когда его нет. Даже шалаш с топором сварганить - минутное дело. А спать под открытым небом или все же в укрытии - это опять же очень различается, ну кто понимает, конечно.

Чувствуя себя чуточку робинзоном и капельку путешественником - первопроходцем, сбор снаряжения Паштет начал с обычного сидора, как назывался примитивный рюкзак. На дно вещмешка уложил куска брезента, который был поболее плащ - палатки и мог быть использован очень по - всякому. Памятуя слова Лёхи - набрал с собой спичек побольше, благо такая валюта занимала мало места и стоила копейки, кроме того, хоть сам и не курил - взял табака побольше. Про валюту тоже подумал и покупил - удалось по дешевке - советские деньги того времени, засаленные и залапанные до безобразия, отчего и стоили недорого.

Еще думал прикупить золота, но не хватило духа, очень уж дорого выходило, взял немного серебряных рублей с крестьянином и рабочим на аверсе. Попадалось ему в мемуарах, что вполне такие деньги ходили во время войны. Завершил вопрос финансов тем, что приготовил фляжку с медицинским спиртом - ректификатом. Уж что-что, а жидкая валюта всегда в цене. Только решил, что уже все продумал - попалось внезапно в очередных мемуарах (а их перед заброской Паша читал рьяно, благо понаписали за последнее время много всякого полезного, прямо опрашивая еще живых ветеранов и записывая бытовые мелочи, ранее не считавшиеся интересными) как за карманные часы крестьянка дала харчей на группу окруженцев и несколько дней они благодаря часикам прожили сыто. Тут же подхватился и купил пяток часов - пару командирских, наручных с подзаводом и три тяжелые солидные стальные луковицы на цепочках. Говаривал Лёха, что только наглый немецких грабеж пленных не дал воспользоваться часами умершего лейтенанта, а так - именно на харчи менять и предполагалось. Компас Паштет брать не стал, решив, что по солнцу и часам как-нибудь определит где находится и куда на восток идти.

Деньги улетали со свистом, как в трубу, но тут уже дело такое - раз пошел самолет на взлет - не затормозить. А Павел был как самолет. Транспортный, большой и упрямый.

Медикаментов набрал сначала много. Потом одумался и ограничил аптечку розовым резиновым жгутом (решив, что тот достаточно аутентичен по виду советской медицине), несколькими бинтами, куском непромокаемой ткани, потому как начитался в свое время про пневмотораксы, потом забрал таблеток с антибиотиками и противовоспалительным Найзом. Впрочем, в области медицины Паша силен не был и потому решил еще проконсультироваться с толковыми людьми. Пока хватит.

А с едой решил поступить еще проще - взять сала, сухарей, соли с сахаром и колбасы с крупой. Например - рисовой. Маркировки на всем этом не было, хрен кто придерется. И не портится. А там уж и видно будет, что да как. Неделю самому прокормиться - а там глядишь, с кем - нибудь встретится доведется.

- Я еще подзанялся немецким языком. В школе еще учил. Теперь с немцами переписываюсь и по скайпу говорю. Приезжали тут ко мне, город показывал - скромно признался приятелю Паштет.

- Это правильно. У нас парень, который языки знал, пару раз очень здорово всех выручил - согласился без возражений Лёха.

- Думаю еще стрелковку подтянуть. Так-то только в армии стрелял несколько раз, но не очень чтоб мощно вышло.

- Тоже дело. Я себе вместо плеча синяк устроил, когда из винтовки первый раз бахнул - напомнил Лёха.

Паштет кивнул. Он это помнил. И то, что в его лице появился у скромного Лёхи личный биограф здорово нравилось бывшему попаданцу. Потому и сам в подготовке приятеля принял максимально посильное участие, даже денег предложил, но от купюр гордый Паша отказался.

- Еще хотел тебе сказать про пустячки всякие - вспомнил Лёха.

- Какие? Ты же вроде все уже надиктовывал.

- Знаешь, мне кажется, что тебе бы стоило научиться с лошадками работать. В смысле верхом там поездить, с упряжью разобраться. Я это к чему - и наши и фрицы на лошадях только в путь. Будет досадно, если найдешь ездовую кобылу, а использовать будет никак. Я там несколько раз смотрел, как бурят с лошадками обращался...

- И завидовал? - усмехнулся Паша.

- Не, не завидовал. Зачем завидовать, если в группе лошадник есть. Это он меня уважал - скромно сказал бывший герой партизанских войн.

- Ну да, перемотоцикл, помню... Я тоже к слову подучился на мотоцикле ездить, да и вообще всю эту архаичную механику руками пощупал. Реконструкторы полуторку чинили, вот я и встрял. Но там все просто - одна палка, три струна и кривой стартер. Значит, считаешь и лошадендус изучить надо?

- Точно - не помешает. Это, знаешь, две большие разницы - на горбу все тянуть или на телеге ехать. Я вот еще прикидывал, что документами надо бы тебе обзавестись. На первый момент. Сейчас же чертова куча возможностей - и образцы в инете и принтеры и все что хочешь, хоть живые печати заказывай, да штампуй всякое - разное. И ещё, Паштетон, как там у тебя с прививками? - отхлебнув из бокала, пригвоздил приятеля Лёха.

- А хрен его знает, какие-то в детстве делал, но я маленький был, не помню, вроде реакция Пирке и вот ещё в прошлом году от энцефалита, - неуверенно перечислил сотрапезник.

- Значит так, про энцефалит забудь, нету там его ещё, это попозже нам американцы подкинули. А вот от бешенства и столбняка давай бегом, там повторные через год, можешь не успеть. И ещё, надо пошариться, на каком-то сайте вроде встречалась мне "Прививочная карта попаданца", короче надо в поиск забить. Тут Лёха уткнулся в кружку, пряча легкое смущение. Неожиданно для самого себя он поневоле втянулся в проводы своего приятеля и хотя сам ни в коем разе не хотел повторить свой прыжок в прошлое, но неоднократно срывался и начинал готовиться, словно сам снова идет туда, в войну. И да, про прививки все прочитал совсем недавно и про документы. Мало того - видимо мозг даже ночью думал про Паштета и портал, потому как то и дело снились Лёхе красочные и реалистичные сны именно на эту тему. Как раз сегодня такой сон нагрянул к спящему. 	Словно портал у Лёхи в квартире почему-то и выглядит тонкой белесой полосочкой в воздухе. Хотя вроде как это и не совсем квартира, а одновременно и складское помещение для товара, только в нем зачем-то растут деревья между стеллажей с коробками. И минул всего месяц, а Лёхе кажется - целая вечность, с тех пор, как Пашка лихо сиганул в приоткрывшуюся щель времени с криком: "Эхбля!", и почти каждый день бывший старшина ВВС приходит в урочный час к месту старта и с надеждой всматривается в сумрак леса и залежей картонных коробок, ожидая возвращения приятеля.

И вот, когда простояв в безнадёге почти час, Лёха собрался уже уходить со склада на кухню своей квартиры, которая рядом - за стенкой и чайник свистит уже, раздался непонятный звук. И вдруг, прямо из воздуха показался немыслимо прекрасный самодвижущийся аппарат. Это был цундап с коляской, на котором гордо восседал увешанный оружием Паштет! За спиной у него на заднем сидении, обхватив водителя за талию, сидела ослепительная красавица в каске с рожками, а в коляске - немецкая овчарка.

- Знакомся, Льоха - это моя будущая жена - величаво указал Паштет на девушку.

- Очень приятно - застенчиво промямлил менеджер - я - Льоха.

- Ева - представилась девушка - Ева Браун.

- Adolf! - прогавкала овчарка. Немного помолчала, и добавила - Heil! Heil! Гав!

- Ее зовут Блонди - пояснил Паштет - подарок, от Бормана. Стырили вместе с мотоциклом и золотом партии. На всякий случай.

Лёха с уважением посмотрел на горделиво сидящую собаку.

- Я думал сначала только овчарку у Гитлера украсть - смущенно сказал Паштет - Чтоб ему, суке, обидно сделать. И еще вдобавок хотел его морально унизить. Но, так уж случайно вышло, что Ева невольно закрыла фюрера своим телом, и забеременела. Пришлось и ее брать - не оставлять же на растерзание фашистам? А она мне за это рассказала, где Борман держит ключи от мотоцикла и свечу от второго цилиндра. А нычку Геринга с авиабензином в том гараже мы сами уже нашли - поэтому уже в 1943 году половина авиации у них летать не сможет. В общем, полезная девчонка оказалась. Ну а золото... я думал, в ящике патроны - все еще удивлялся, чего моцык так слабо в гору тянет и расход как не в себя.

- Вау! - сказал тут же Лёха и сам на себя рассердился.

- Это что, - возбужденно продолжил Паштет, тыкая пальцем в сиденье мотоцикла, -ты сюда, сюда посмотри!

- Сиденье как сиденье, - пожал плечами Лёха.

- Нееее, - замахал пальцем в воздухе Паштет, - это кожа со спины Гитлера!

Лёха только рот раскрыл.

- Понимаешь, он, оказывается - рептилоид! И ежегодно, двадцатого апреля - он сбрасывает старую шкурку и обрастает новой. Эта - лежала в запасе, наверное "Майн Кампф" переплести хотел. Мы ее прихватили, когда пробивались с боем к гаражику, через подсобные помещения Аненербе - там, в этих кладовках - чего только нету! Мы бы и летающую тарелку угнали, но у Блонди высотобоязнь, и ее укачивает. А в подлодку не полезли - у Евы клаустрафобия и токсикоз. Вот, пришлось так. Хорошо, что передумали на танке ехать, а то ее тошнит постоянно.

Тут Лёха задумался, как будет Паштет выезжать на мотоцикле из комнаты и неожиданно для себя проснулся. Хотя минут пять еще тупо смотрел на дверь и на полном серьезе прикидывал - пролезет ли мотоцикл, если его положить боком, или все-таки придется люльку отвинчивать. Сейчас было немножко смешно и стыдно и за сон и за раздумья о мотоцикле.

- Я прикидывал насчет документов - сказал Паштет.

- И как?

- Хрень какая-то выходит. У красноармейцев вообще документов не полагалось, кроме двух бланков в смертном пенальчике, так они их или не носили, или не заполняли. Да и не хочу я туда красноармейцем являться. У гражданских - паспорт был, но опять же не у всех и стоит сейчас такой паспорт - как автомат.

- А заново сделать? - заинтересовался Лёха.

- Не из чего. Чего удивился - Паштет отхлебнул пива - материалы сейчас не те совсем. Даже бумага по качеству совсем иная, та такая убогая, что сразу в глаза кидаться всем проверяющим будет. Единственно - справку какую написать или командировочное удостоверение. Хотя по военному времени, если не под немцем сидеть, так лучше вообще без документов. Перемудрить легко. Вон Гиммлер сам себя наказал - ему бы в штатском, да без документов вообще, а он себе состряпал солдатскую книжку рядового войск СС. Был бы без документов - пропустили бы его амеры, там в взбаламученной и распотрошенной Германии всякий такой люд толпами болтался и немцы-беженцы и гастрабайтеры со всей Европы и освобожденные ост - рабы из СССР, поди всех проверь. Их и не проверяли. А эсэсовцев как раз задерживали. И этого рядового задержали. Просто потому, что зольдатенбух СС у него был - и все. А он еще перепугался и сознался кто да что. Тут все еще хуже - я себе даже легенду толком не придумал.

Лёха усмехнулся, отодвинул от себя пустую тарелку.

- Тебе лучше всего заделаться администратором театральным.

- Вот ты дал! - по-настоящему удивился Паштет.

- Я серьезно. Профессия совершенно публике не известна, опять же не слесарь и не колхозник, а белоручка - неумеха. С другой стороны - интеллигент - балабол, толку от тебя никакого, вроде как юродивый такой. Притом безобидный. И самое главное - об этой профессии многие в том времени читали и слышали. а вот что делать администратор должен - хрен кто знает - безапелляционно заявил Лёха.

- Сроду бы не подумал, и, знаешь, не верится как-то, тем более, что все знают о такой специальности.

- Знают, знают. Причем знают, что такая есть, а вот в чем она заключается - это нет. Меня там удивляло, что у них частенько фразочки такие проскакивали. Оказалось - популярная там книжка была "12 стульев". Я ее перечитал между делом. Так там как раз был такой администратор, он еще работал как грузчик, сидел с каплями алмазного пота на лысине, раздавал контрамарки на спектакль. Так что публика не удивится. А тебе и полегче - претензий не будет за пулемет ложиться.

- Как ты рассказывал, там не шибко много пулеметов было - заметил Паша.

- А я фигурально и образно. Понимаешь, ты вот считаешь, что тогда люди другие были. А на самом деле - они такие же как мы. Все то же самое. И все различия - в речи немножко, в бытовых нюансах, в среде, так сказать, обитания. А вот глубинное - все то же самое. Черт, не знаю как это понятнее сказать...

- Прям разогнался тебе поверить...

- Ну, мне так показалось - признался Лёха.

- Помнится про женщину ту ты совсем иное говорил. Типа таких днем с огнем не сыскать.

- Ну, всякое бывает... - засмущался бывший попаданец.

Помолчали. Приложились к кружкам. Задумались оба. Лёха - о той, оставшейся в деревне вдовушке, а Паша о своих бедах.

С женским полом у Паштета как-то не складывалось. И да - он был согласен, что самая серьезная диверсия против нашей страны была сделана тогда, когда родителям девчонок и самим девчонкам вложили в головы идиотскую мысль, что все они, неумехи глупые - ни что иное, как принцессы! И что мужчины им должны уже просто по факту того, что родились они женского полу. Избалованные, глупые, жадные и бестолковые, уверенные в том, что они осчастливили мир уже одним своим явлением. Тупые родители, балуя дочек, забывали такой пустяк, что у настоящих-то принцесс папы были королями, имели тысячи подданых и цельное государство под рукой, не говоря уже о всяких пустяках типа фамильных драгоценностей, дворцов и прочего разного. В том числе и идеальной родословной, чуть ли не от Адама. Да и сами принцессы при этом были должны много знать и уметь - начиная от нескольких языков, придворного этикета, геральдики и всякого прочего в том же духе, так еще их учили быть послушными женами и заботливыми мамами. Детишек-то у них было штук по шесть - семь в среднем, рожать коронованных наследников было основной обязанностью настоящей принцессы.

И что самое смешное - они были обязаны выйти замуж за того, за кого скажут. Про любовь и собственный выбор вопрос даже не стоял. То есть еще и послушание было их добродетелью.

Нынешние же самозванки не умели ничего, кроме как требовать с мужчин деньги, машины, яхты и авто с шикарными шубами и прочими бриллиантами. Считалось при том, что взамен осчастливленный мужик получит дамскую писечку, что с лихвой покроет все его протори и убытки, но и с этим возникали проблемы, потому тупые и жадные бревна с писечками, Паштета бесили люто. Чувствовать себя вечным должником и рабом какой-то высокомерной дурищи было не по нему.

И да - складывалась у него мысль, что все-таки тогда женщины и девушки и впрямь были другими, причем весьма изрядно. И целью у них было не насосать на Лексус, а добиться чего - либо самим. Чем больше он готовился к переходу и чем больше читал про людей того времени, тем больше укреплялся в своей мысли. И только успевал удивляться, читая то про одну, то про другую героиню. Вот только что поизучал биографию одной из девятнадцати известных женщин - танкисток, и только головой от удивления крутил.

Девчонка ухитрилась и летчицей стать еще до войны и танк водила получше мужиков и в бою отличилась не раз. И выходило, что становилась она такой невероятной фигурой, которая на фоне современных дурочек с селфи по сортирам, выглядела уже мифологической величиной, типа настоящей сказочной валькирии. Тут Паше в голову пришло, что та же Павлюченко или Шанина или сотни других девчонок - снайпериц и были как раз настоящими валькириями - унося с поля боя в Хелльхейм сотни арийских воинов по-настоящему, в реале, не в опере Вагнера.

Чем больше Паштет узнавал про старое время, тем сказочнее оно казалось, причем даже на фоне древних легенд. Вон у немцев Вайнсбергские жены прославились, которым во время войны гвельфов с гибеллинами добрые враги - так и быть - разрешили выйти из обреченной на уничтожение крепости и вытащить на себе самое им ценное, что смогут на себе унести. Бабы и вытащили - своих мужей, братьев и сыновей.

Разве гимнов не достойна

Та, что долю не кляня,

Мужа вынесет спокойно

Из смертельного огня?

У немцев эта умилительная и невероятная история вошла в предания, передаваемые из поколения в поколение.

А наши девчонки во время войны так из-под огня вытащили тысячи раненых мужиков, даже не родственников. Причем без всякого милосердного созерцания врагом, а наоборот - под огнем. Причем, в отличие от вайнсбергских - с личным оружием раненых. 	Паштет по себе знал, как трудно волочь здоровенную чужую тушу, а уж тем более с тяжеленным вооружением - довелось на тренировке в армии хлебнуть, восчуял, когда полз с двумя автоматными ремнями в ладони и сползающей со спины тушкой расслабившегося сослуживца. Но все-таки полз, тупо и старательно, словно галапагосская черепаха на кладку яиц. И потом гордился тем, что треть сослуживцев с таким грузом ползти просто не смогла, гребла руками-ногами на одном месте.

Как могли такое совершать куда более слабые девушки и женщины - Паша понять не мог категорически.

И все это каким-то непонятным образом клубилось и смешивалось в сознании парня, создавая особую привлекательность у того времени, куда он старательно собирался. Правда, немного смущало одно обстоятельство: побывавший там Лёха больше туда не хотел ни за какие коврижки. Хотя и старался помочь всерьез. То есть - вроде как и хотел? Понять мотивы приятеля Паше было так же непросто, как и свои собственные. Ну, не был он психологом, да и стал бы раскрывать душу кому ни попадя, потому как был и скрытным и стеснительным, что трудно было бы заподозрить в здоровенном мужчине. Хотя был один случай, который странным образом повлиял на мысли Павла.



Глава два. Старичок.

(Маленькое путешествие на самолете в недавнее паштетово прошлое).



Павел терпеть не мог летать самолетами. Боялся до тошноты. Но по работе командировки были основной составляющей и до Новосибирска, например, на трамвае не доедешь. Приходилось все время летать, и в моменты ожидания, взлета, болтания в воздухе и посадки было на душе так мерзко, что передать трудно. К тому же Паштету и стыдно было в этом признаваться, ему казалась эта боязнь чем-то недостойным мужчины. Ну, был у него своего рода кодекс мужиковский, по которому он сверял свои поступки и деяния, стараясь не вываливаться за рамки. И то ли рамки тесные получались, то ли он сам не соответствовал требованиям, но как-то все не складывалось. И настроение мерзее становилось и самочувствие хромало и болеть стал чаще.

Когда в развлекательном портале попалось описание мужской депрессии - даже не удивился, обнаружив у себя практически все указанные признаки. И на работе не ладилось, проблемы не решались, а копились, но почему-то вместо того, чтобы решительно с ними разобраться - что Паштет умело делал совсем недавно, и за что его любило руководство, называя ласкательно "нашим гусеничным танком" - получалась какая-то неэффективная мышиная возня и утопание в несущественных мелочах.

Дома бутылки от пива стали скапливаться в удвоенных, а то и утроенных количествах, раньше звенящие пакеты с ними Павел выносил по понедельникам, а теперь приходилось делать это куда чаще, иначе войти в квартиру приходилось по узкой тропке. Зато в качалку ходить практически перестал, стало лениво потеть с железом. Бесился из-за каждого пустяка и пару раз неожиданно для себя влезал в дурацкие драки, вспыхивавшие на ровном месте. В общем все как расписано. Был бы Павел американцем - он бы живо пошел к своему психотерапевту, тот бы прописал кучу антидепрессантов, и Паша, лопая их горстями за обе щеки, так, чтоб за ушами трещало, быстро бы отупел и заовощел, после чего его бы уже такие высокие материи перестали бы волновать.

Но на свое счастье Паша американцем не был и потому продолжал воевать с раздраем в своей душе как умел, в одиночку.

В очередной воздушном рейсе, когда он сидел, напряженно вцепившись пальцами в поручни кресла, сидевший по соседству аккуратный старичок поглядел на него умными глазами и негромко заговорил странное:

- Иду как-то с домашними по Московскому проспекту и как-то отстал от своих, то ли загляделся на кого-то, то ли в витрину засмотрелся. Надо догнать, решил срезать. Сам себе удивляюсь - Московский прямой как стрела, но тем не менее поспешил в проулок.

Идет в одном со мной направлении много мужчин - молодых, крепких. Одного зацепил по ноге, поворачивается, ругаться начал. Негр оказался, несколько рядом - тоже негры. Тот, кого я зацепил, полез драться, я его в общем заблокировал, он рыпается, а я кричу остальным мужикам: "Помогите, негр драться лезет!", но от нелепости ситуации получается несерьезным, этаким шутовским голосом. Остальные рассмеялись, негра раздражительного от меня оттащили, успокоили, идем дальше. Все эти парни по лесенке куда-то в здание заходят, кроме одного, который стоит и бурчит: "И зачем нам, офицерам, встреча с художником авангардистом? Что он нам полезного расскажет?", а я ему кивнул и дальше - мои домашние ведь уже меня спохватились, ждут, волнуются, а я тут ерундой занимаюсь. За угол повернул - опять удивился. Шел-то по Московскому только что весной - а тут вдруг зима! И я босиком по снегу иду. И мысль первая - наверное - это сон. 	Но во сне не чувствуешь специфический запах, которым негры отличаются от белых и ноги не мерзнут и снег не скрипит и стенка шершавая под ладонью не ощущается так реально. И главное - во сне нет критического мышления, там все воспринимается спокойно, а тут меня все время смущает странность, которую я и ощущаю. Я прекрасно понимаю, что Московский проспект - прямой и срезать не получится никак. И что зима после весны - не бывает, хотя у нас в Питере, вообще-то всякое случается, но тут - сугробы и лед на речке на которую я вышел. То есть я понимаю, что нахожусь где-то, но не там, где привык. И здесь - Московский проспект тоже есть, но он идет дугой, что опять же странно.

Посмотрел на речку - без набережной, и здорово все это напоминает район Ульянки - советские новостройки, спальный район, знаете ли. И ноги свои жалко - не привык я по снегу босиком бегать, неуютно как-то. Понятно, что до своих, которые меня на Московском проспекте ждут, отсюда только на метро добраться можно. Смотрю, следом пара пожилая по узкой тропинке переваливается. Я у них и спрашиваю: "Как пройти в метро?"

Мужик только глянул хмуро, а его спутница рукой показывает и объясняет, что за то здание свернуть - там как раз будет метро, с седьмого этажа вход. Пошел по льду, сам удивляюсь, с чего это вход в метро на седьмом этаже, это ж как потокам пассажиров добираться? Нет, определенно что-то все не так, ребята. Но лед под ногами холодный, мокрый, скользкий, ветер пронизывающий. Пока раздумывал, что это меня на метро заклинило, вижу вдалеке в просвете между зданиями шпиль Петропавловки. Хорошо узнаваемый, освещенный привычно прожекторами, но совершенно не на месте. Но я обрадовался, бегом туда, от ориентира-то такого я что угодно найду, я же еще из ума не выжил, город отлично знаю издавна. Я вам не мешаю своей болтовней?

- Нет, что вы - деликатно ответил воспитанный Паша. Как ни странно, этот нелепый рассказ отвлек от тягостных мыслей и даже немного развеселил. Паштет решил, что сосед тоже боится летать, очень часто страх заставлял людей болтать неумолчно и Паше много чего приходилось выслушивать от случайных соседей. Иногда это напрягало, иногда злило, реже - развлекало и облегчало полет ему самому. Сейчас скорее всего получалось третье, потому Паша благосклонно покивал.

- Благодарю вас - церемонно склонил голову с редкими седыми волосюшками старичок, и продолжил сагу: "Поднялся по склону берега этой занюханной обледенелой речки - опять удивился. Никакой Петропавловки и в помине нету, вместо ночной зимы явный летний полдень и опять место вроде бы знакомое - не то Приморский парк победы, не то ЦПКО, только там в жаркий день ветерок с залива такой особенный - и теплый и прохладный и большой водой пахнет, не тиной, а именно - водой свежей. И от него листья деревьев шумят по-особенному, не как в лесу или парке без воды рядом. Но опять же - вроде и аллеи и деревья и газоны, но как-то иначе, чем привычно. Я еще больше запутался. Одна радость - теперь смотрю, не босой уже, а во вполне приличных туфлях. 	Прошел мимо проката гусеничных квадроциклов. Тоже вроде дизайн знакомый, вроде как узнаваемо, но гусеницы словно какие-то не такие - ни на что не похожи, ни на танковые, ни на тракторные, ни на резиновые снегоходные. Но меня-то мои родные ждут и некогда мне зевакой зевачить. И опять я за свое - спрашиваю у первого же попавшегося:

- Как мне пройти в метро? - усмехнулся Паштет, неожиданно для самого себя включившись в разговор с незнакомым человеком.

- Совершенно верно. При этом сам себе удивляюсь - почему не такси или троллейбус на худой конец. Он мне и отвечает - а вон там остановка автобуса, как раз где плакат Сезанна, аккурат там стрелочка.

Ничего я не понял, спросил другого. Он улыбается широко, а рот щербатый - двух передних зубов вразнобой не хватает и коронка дурно посаженная на соседнем - и говорит весело, что тут пешком напрямик совсем рядом, с километр, не больше, он сам только что оттуда, Сереньку проведывал. Протягивает мне на прощание руку, пожимаю и опять удивляюсь - пальцы на ней не так вставлены, как должно и большой снизу растет ладони.

И возникает у меня странное ощущение, что привычный мне мир во всем его великолепии каким-то образом разобрали на мелкие составные детали. а потом сложили обратно, но не совсем удачно или скорее - непривычно.

Попрощались, пошел в указанном направлении. Парк кончился, сплошняком заводские корпуса пошли, причем с одной стороны - кирпичные, царской постройки, но с другой - словно новенькие, чистенькие и что особенно удивляло - работающие. Тут уже не километром пахнет. Пробираюсь и пробираюсь - и совершенно без перехода - поздний вечер, явная осень, дождик моросящий. Да что такое со мной?

Посмотрел на свое отражение в темную витрину. В отражении - я, разве что похудел немного. Чувства растрепаны, все непонятно, хотя времени по ощущениям прошло совсем немного, но родные волнуются, выбираться как-то надо. Здесь-то уже четыре времени года сменились, хоть опять же как-то вперекосяк, не по правилам, словно тот, кто их меняет не очень в курсе - как должно быть на самом деле.

Кафешка рядом, решил зайти, посидеть, собраться с мыслями. Захожу - вижу за столиком старых знакомых - Альберта и Ивана, учились в институте вместе, в стройотряды ездили. Они меня тоже узнали, махнули, садись, дескать, зовут к себе. Присел, удивляюсь: Альберт, крупный чиновник, монумент, всегда следящий за своим лицом - гримасничает, как актер Олейников, а Иван такой яркий красавец всегда, а тут словно выцвел, поблек, смурной какой-то.

Я - им: "Ребята, что тут происходит? Вы можете объяснить?

Альберт только сильнее гримасничать начал, а Иван тихо так:

- Мы - нет. Вот она объяснит - и показывает глазами на официанточку - маленькую, складненькую, очень симпатичную, только бледненькую какую-то.

Та услышала, подходит, достает свой блокнотик и говорит:

- ...состояние стабилизируется!

Я хочу переспросить, рот открыл - а только мычу. Очень неудобно, больно уж девушка хорошенькая...

Старичок немного помолчал. Паштет внимательно поглядывал на странного соседа. Вроде бы тот не выглядел ни сумасшедшим, ни обдолбанным. Впрочем, в плане знакомства с сумасшедшими у Павла была явная прореха в знаниях - как-то не попадались ему откровенные клиенты психиатров.

- Я это к чему веду. К тому, что вам опасаться нечего, вы долетите благополучно и будете живы и здоровы.

- Извините? - намекающе спросил Паштет.

- Просто я завалился там, на Московском. Из первой клинической смерти меня вытащили скоростники. Потом было еще три - уже в отделении реанимации. Как видите - выжил. Но после этого у меня странная особенность появилась - я вижу по лицу человека, будет он жив в ближайшее время или с ним произойдет печальное. Сам понимаю, что звучит достаточно нелепо, но что есть, то есть.

- Маска смерти? - недоверчиво хмыкнул Паша.

- Можно сказать и так. Во всяком случае осечек у меня пока не случалось. Сначала я успокаивал себя тем, что опытный врач интуитивно видит признаки болезни у собеседника и, в принципе, профессиональный опыт у меня достаточно большой, но это никак не объясняло случайных инцидентов, типа убийства в другом городе известного деятеля, соматически здорового полностью, да и виденного мной сугубо в телевизоре. Как вы понимаете, тут весь медицинский опыт бесполезен, пули - никак не болезнь.

- Отравление свинцом - кивнул головой Паштет, полагая, что все-таки может быть тут есть психиатрия. С другой стороны страх как-то обмяк, усох и стал почти незаметным. Впрочем, может быть это было результатом разговора, отвлекшего от самоедского нервничанья.

Странный собеседник усмехнулся.

- Вам стало легче? - спросил он. Паштет ненавидел общаться с незнакомыми людьми, но тут тон был примирительный - и да, проклятая аэрофобия разжала клешни, как ни странно.

- Пожалуй - кивнул головой Паша, прислушиваясь к своим ощущениям.

- Болтовня в полете - отличное средство от страха. Особенно, если в этой болтовне есть капелька непонятного, но не слишком большая, чтобы не заставлять уж слишком сильно думать - усмехнулся старичок.

- Я и не думал, что со стороны заметно - пробурчал Паша.

- Бледность, вцепившиеся в подлокотники пальцы, одышка... Достаточно характерно. Интересно то, что в целом ряде фобий боязнь полета - самая молодая по возрасту и потому с ней справляться проще, чем с вколоченными издавна - той же боязнью пауков или высоты, или боязнью пространств. Вы ведь не боитесь ездить в лифте? - спокойно глянул странный старичок.

Паштет кивнул, думая о том, что собеседник может быть и не в себе, а может и сам опасается летать, но во всяком случае говорит непротиворечиво и да - сидеть в этом кресле стало как-то удобнее.

- В итоге получается, что это банальная боязнь смерти, не более того. Просто ваши датчики сигнализируют вам о непонятностях - смене давления вокруг, слишком быстром перемещении вашего тела в пространстве - это непривычно, а все непривычное пугает и настораживает. Сам же самолет, да и полет в общем ни при чем.

- То есть вы считаете, что смерти бояться не надо? - уточнил Павел у старичка.

Тот пожал плечами.

- Боятся всегда незнакомого, непривычного. У вас ведь есть интернет?

Паштет кивнул, усмехнувшись. Конечно, интернет у него есть.

- Так вы, наверное, видели сотни раз всякие видеозаписи номинантов на премию Дарвина? Когда любому нормальному человеку ясно с самого начала, что трюк кончится крайне плохо, но исполнители фортеля лезут к своему финалу совершенно бесстрашно? И что характерно - дохнут, так и не поняв, что с ними произошло? Такого добра во всех развлекательных порталах полно, да и самих таких порталов масса, так что должны бы видеть - уверенно сказал старичок.

- Конечно, видел - согласился с очевидным Паштет. Уж чего-чего, а идиотов в мире мешком не перетаскать и сетью не переловить.

- Вот и получается, что страх смерти - он скорее у людей не инстинкт самосохранения, потому как с инстинктом бороться крайне сложно, он, как вы, молодые люди, любите говорить, прошит в матрицу, а чересчур развитое воображение. Нет воображения - нет страха смерти.

- Эко вы повернули. А вот после ваших четырех смертей - вы перестали ее бояться? - неожиданно для самого себя спросил Паштет.

Старичок вдруг задумался.

- Интересный вопрос - признал он. Помолчали немного.

- Знаете, пожалуй, перестал. Нет, хочется в этом мире побыть подольше, семья, знаете ли, работа неплохая, вообще жить интересно, да. Но чтобы бояться, как раньше - пожалуй что - нет. Страшно умирать долго и болезненно, зная, что выздороветь невозможно и будет только по нарастающей, все хуже и хуже, но это же не смерть, это боязнь долгой боли. И тут еще и тот момент, что мне кажется, я видел другие возможные миры, знаете ли, когда помирал раз за разом. Нет, как врач я прекрасно понимаю, что этому есть объяснения в виде аварийной работы мозга в терминальной стадии, бреда, сна и так далее.

Но понимаете, сон сильно отличается от реальности, когда ты и видишь и слышишь и ощущаешь - и холод кожей и дорогу под ногами, и ветерок. К тому же критичность полностью отсутствует во сне и бреде, а я все время понимал "странность". Потому скорее склонен считать, что попадал раз за разом в другое место. В конце концов от моего мнения мир не перевернется, а других вариантов немного. Разве что рай с адом у некоторых религий, да перевоплощение в иную сущность, но в этом мире, у других верующих. И то и другое имеет сильно много слабых мест, как говаривал один мой критически настроенный пациент.

Паштет подумал было, что старичок может оказаться сектантом очередным, их миссионеры любят сначала, по общей привычке менеджмента, сначала усыпить внимание, вызвать симпатию, а потом впарить свой ненужный товар за бешеную цену. Насторожился чуток, но понял, что ошибся, старичок ровно ничего не собирался всучивать. Просто рассказал нечто, а там думай сам.

- Получается, что у вас - своя собственная вера - сказал Паштет помиравшему четыре раза человеку.

- Почему нет? Во всяком случае мне она годится больше всех прочих, и я не пытаюсь ее навязать кому либо в разумении разжиться матблагами, как это делают многие и многие пастыри. На мой взгляд некрасиво призывать к скромности. разъезжая на роскошных авто с взводом телохранителей. Это, как мне кажется, несколько портит веру во всемогущество представляемого бога. А так - только сейчас на планете поклоняются не одному десятку богов и пока ни один из них не показал наглядно, что он велик и могуч и его адепты - не мошенники и самозванцы с бредовыми мифами, а представители мощной, нечеловеческого уровня силы - рассудительно заметил старичок.

Паша успокоился, видя, что ему не будут сейчас вжаривать необходимость признать величие очередного живого бога Кузи с немедленным пожертвованием рекомому Кузе всех своих имуществ, и потому доброжелательно спросил:

- А вот эти ваши знакомые - Альберт и Иван, если не ошибаюсь - они сейчас как поживают?

- Альберт помер. За год до моей эскапады на Московском. А Иван поживает хорошо у себя в Кустанае. К слову то, что в момент моего приключения он сам лежал в реанимационной палате только усилило мое убеждение, что я не бредил.

- А он ничего такого не видал? - удивился услышанному Паштет.

- Я связывался потом с ним. Но у него был типовой набор - светящийся тоннель, грохот, неразличимые фигуры. Ничего похожего на мои впечатления. А сказать точно - то ли это тоннель в райские куши, или результат обескровливания зрительного нерва и слухового нерва, да и страдание всего мозга в целом, я не берусь. Потому скромно придерживаюсь своего мнения, считая его вполне годным и никак не хуже бабизма, джайнизма или ведьмачества, не говоря уже о не поминаемых к ночи сайентологах.

Радио тем временем забурчало голосом командира корабля и оповестило о посадке.

Пристегнули ремни, Паштет с удивлением обнаружил, что дышать ему ничего не мешает. старичок сидел рядом, тихо улыбался. Выходили с самолета вроде бы вместе, а потом сосед куда-то делся и, получая багаж и покидая аэропорт, Павел его больше не видел. Думал потом про рассказанное несколько раз, но бросил это дело. Больно уж оно все зыбко. Но летать стало полегче, да еще, когда Лёха вывалился из временного кармана, для Паши оказалось поверить в возможность этого проще. Впрочем, вера - верой, но больше убедили реальные вещи из прошлого, которые балбес Лёха в настоящем хрен бы добыл, а морочить голову своему приятелю, как описывалось в некоторых читанных фантастических рассказах, где жулики старательно создавали имитацию работы машины времени для обувания лохов на бабки, для попаданца не было никакого финансового смысла.



Глава три. Черные копатели.



От развороченной лопатами земли шел тяжелый, сырой дух. Паштет изволохался в глине преизрядным образом и здорово замотался. Он уже несколько раз спрашивал у себя - нахрена ему это было нужно, ввязываться в экспедицию копарей - нелегалов и корячиться тут в глухоманной богом забытой дыре, и чем чаще такой вопрос приходил ему в голову, тем сложнее было найти ответ.

Вначале-то ему показалось интересным пообщаться с мужиками, которые очень недурно разбирались в маленьких бытовых нюансах того времени, куда вел портал. И почему-то показалось тогда, что может быть что-то окажется жизненно важным и именно маленькая оплошность может в самый отчаянный момент угробить все дело, но поговорить было все некогда, а теперь, после того, как с просевшего блиндажа содрали слой земли и вывернули нафиг ушедшие глубоко вниз бревна наката, на разговор особо уже и сил не было.

- Горелый? - спросил сухощавый мужичок более полного напарника.

- Вроде - нет, ответил тот, изучая подгнившие бревнища.

- Уже легче. Давай генератор ставить.

Пашета удивляло то, что оснащены столичные копари было солидно, да и машинки у обоих новых знакомых были недурные, хорошо упакованные внедорожники. Правда, про москвичей толковали, что они выезжают на раскопки во главе здоровенных бригад гастарбайтеров и тянут с собой экскаваторы и бульдозеры, но эти парни - или уже мужчины - обходились менее помпезными средствами. Несколько безлошадных компаньонов, взятых на борт экспедиции, в том числе и сам Паштет, обеспечивали достаточную мощь, чтобы вырыть старый блиндаж за выходные.

- Теперь за ночь помпа блин подсушит, утром можно будет вскрывать - заметил неофициальный лидер группы - сухощавый среднего роста мужичок неприметной внешности. Паштету его отрекомендовали, как умелого и опытного эксперта по быту того времени, приятели - реконструкторы. Второй "старшой" скорее был экспертом по оружию, хотя у сотрудников соответствующих органов никаких претензий к знатоку пока не возникало. Люди были опытные, чтили Уголовный кодекс. Ну, насколько это не входило в противоречие с поисковой деятельностью.

- Так говоришь, валлоны? - спросил Паштет.

- С какой стати. Валлоны - это юг. Тут - фламандцы. Правда, может нам и не очень повезет. Но вроде бы им тут как раз наклали, а убирать за собой было некогда. Да и колхозников здесь к концу войны не осталось...

- Колхозники-то при чем? - удивился Паша.

Услышавшие его вопрос копари переглянулись. С усмешкой. Хорошо хоть не все слышали - трое как раз возились у блиндажа, устанавливая поудобнее помпу. Генератор уже запустили, и компактный лагерь осветился электрическим светом. Окружавший полянку болотистый лес при искусственном освещении стал еще неуютнее, что на копателей никак не действовало, они тут себя чувствовали нормально. Расположились даже с некоторым уютом, пахнуло дымком от мангала. Лагерь развернули быстро, привычно. Ужинали в наступавшей темноте, причем большую часть трапезы отвели не шашлыкам, а наливке на клюкве.

- И все-таки насчет колхозников? - вопросил дотошный Паштет.

- После боев трупы стараются убрать. Если, конечно есть кому, и есть на то время. Армейские команды не поспевали, причем ни наши, ни немцы, особенно если местность гнусная по природе своей, да еще и заминирована, например, да впридачу наколочено много, а еще пристреляно или наоборот - быстро двигались - рассудительно стал разъяснять археолог- любитель.

- А здесь как?

- Здесь им начистили морду и фронт сдвинулся. Не до них всем было. Потому есть расчет на то, что падшие фламандцы тут так и лежат...

- Капелла, не грузи человека. Можно сказать проще. После немецкого прихода колхозники оставались в основном на бобах и на пепелище. Голые и босые. Ни одежды, ни обувки. Особенно после того, как гансы по приказам начальства валово всю теплую одежку у местных изымали - перебил приятеля второй дока, Петрович.

- Ребята такие лапти находили, что любо-дорого - заметил один из безлошадных.

- Даже кожаные, помнится, были. Из ремешков - добавил другой.

- Короче, если хоронили местные, то ни то что сапог да шинелей - а вообще ничего не остается. Наши два приятеля так за вечер воронку разобрали с санитаркой, явно колхозники стаскивали - так на двадцать костяков - одна пуговка от подштанников. И все. Но там, правда, вроде как наши были. Если по пуговке судить.

- Мародерили, значит? - спросил Паша.

- Когда ты голый и босой, особо не задумаешься, и брезгливость мигом пройдет. А мертвым - им уже пофиг. Опять же хоронить - работа тяжелая, сил требует, времени, а деревенским и кроме того было чем заняться, манна небесная тут с неба не падает, не попотеешь - будешь с голода дохнуть.

- Странно, я много слышал, что черные копатели копают не за просто так, а тут двадцать скелетов доставать - Паша удивился тому, что темным вечером пара окаянцев рылась в такой же вот грязной яме, собирая голые кости. Странные они, эти копатели.

- Нуу, между нами это они так сдуру - попался им до того в копаной помойке немецкий алюминиевый футлярчик с таблетками. Как раз пара колес оставалась. Они и слопали для эксперименту и для вживления в образ. Оказалось, что немецкий фармпродукт еще работает. Вот на них дух святой и накатил, работали, как очумелые, практически голыми руками и в темноте наощупь, потом пару дней сами себе удивлялись. Мне упаковки от первитина тоже попадались, но всегда пустые.

- Погоди, а немецкие медальоны? Они-то крестьянам нафига нужны? - удивился Паша.

- Цветмет. Если один - конечно пустяк, а если много собрать - уже и денежки какие-никакие. Местные и сейчас еще этим в полный рост промышляют, столько всего ценного в металлолом сдали - ужас.

- Он же легкий! Это же сколько надо сдать?

- Копеечка к копеечке - глядишь - вот и бутылка есть! Птичка по зернышку клюет, а пьяная потом в сосиску. Бизнес, он и есть бизнес, а на металле многие живут - хоть в Аджимушкае, хоть в Рамушево, без разницы. Так в старое время воевали, что и по сейчас металла хватает.

- А сами как, тоже балуетесь? - спросил Паша.

Копари переглянулись, кто-то заржал.

- По всякому бывает. Сам суди - танковый трак так в металлолом идет рублей за 30. А если его ребятам сдать, которые технику реставрируют - глядишь уже и рубликов 500 выскочит. И это я говорю про БТшный трак, есть куда более дорогие. А есть такие, которых вообще не найти уже. Вон под Питером музей прорыва блокады есть, там подборка реставрированных танков. И стоит на экспозиции КВ-1С, собранный из двух грохнутых. И половины гусеницы у него нет. И хрен теперь найдешь. А то, что есть - повезло, местные из болотины вытянуть не смогли из-под танков-то, а вот все, что поверх торчало, все в утиль стащили. И собрали в итоге из 4 гусениц - полторы. А если какой-то шмурдяк со жбонью - отчего ж не сдать. Тот же гильзач попадается кучами или швеллера какие или еще что нелепое.

- Выгодное дело? - заинтересовался Паша.

Копари откровенно заржали.

- Ты, видно журнаглистов начитался, а? Типа про "мерседес" за каждый жетон? И вооружение всех банд копанным оружием?

- Ну, типа того...- смутился Паштет.

- Тогда Капелла бы своими мерсами весь район бы перегородил. У него одна из лучших коллекций жетонов немцев и их союзников. И знаешь, что странно - она вся целиком стоит куда дешевле одного "мерса".

- Но ведь пишут же? - спросил Паштет.

- Мало ли что пишут. Бумага все терпит. Еще шашлыка будешь?

- Буду, здорово получился.

- Есть главный шашлычный секрет - надо покупать хорошее мясо, тогда его и готовкой не испортишь. Держи. О чем мы толковали?

- О жетонах и мерседесах.

- А, точно. Не знаю какой мудак этот миф придумал, но чушь получилась живучая. Покруче нее только "Хронокластерные аномалии".

Паштет вздрогнул от неожиданности.

- А что это такое? - спросил он. На короткое время даже подумалось, что эти гмохи-копатели потому и занимаются этим делом, что есть у них связь с прошлым временем напрямую.

- Для аномалий еще условия не те - тягучим загробным голосом прогудел Капелла.

- А какие условия нужны?

- Во-первых, должно быть темно совсем. Во-вторых, должны ухать совы и филины...- скучным инженерским тоном перечисления задач технического условия простенькой работы принялся выговаривать Петрович.

- Волки должны выть! - дополнил один из безлошадных, жуя шашлык.

- Ветки в костре зловеще трещать и сыпать искрами - добавил другой.

- И в - третьих должна заканчиваться выпивка, что придаст окрас особой трагичности и безысходности - закончил Петрович.

- Понял - сказал Паштет, хотя на самом деле не понял.

- Так вот, про жетоны. Нет у немцев никакого интереса к опознованию и перезахоронению своих родичей.

- Погоди, я не в теме, но сколько раз слыхал, что немцы очередное кладбище для погибших в ту войну соорудили - сказал чистую правду Паштет.

- Ты не путай общественную шерсть с частной. Немецкая организация "Фольксбунд" перезахоранивает только официальные, имеющиеся у них в документах, войсковые кладбища. На это ей и деньги дают. А теперь прикинь - когда немцы делали свои войсковые кладбища со всей документацией? - спросил Капелла.

- Когда могли - пожал плечами Паша.

- Нуу, правильно. А могли они все эти условности соблюдать только в начале войны, пока наступали, нуу, или на спокойных участках фронта. Тогда и гроб и венки и печальные товарищи с постными рожами фотографируются, и крест с каской и салют и капеллан с отходной. Теперь прикинь, что потери лютые, людей в окопах не хватает, потому гробовщик лупит из винтаря, а не досочки стругает, и то, если жив еще, а потом те, кто уцелел, драпают километров двести на запад, бросая оружие, раненых и технику. У них будет время павших камарадов хоронить как положено?

- Вряд ли - согласился Паштет.

- И получается, что падаль должны прихоранивать либо наши армейские, либо колхозники. А они документацию блюсти не будут, особенно колхозные. И получается, что у немцев есть официально захороненных порядка двух лимонов, и куча неофициальных, которых им хоронить никак не получалось по причине усиленного драпа на Запад. А теперь главный вопрос - нахрена им с неофициальными возиться?

- Наши-то возятся. Родственников ищут.

- То наши. Немцам это даром не нужно. Потому как получается, что из кучи пропавших без вести вытанцовывается беда с выплатой пенсий родственничкам, с перезахоронением за госсчет и опять же начнет выпадать куда как злая цифра потерь. Пока все сошлись на 4,5 миллионах, а получится раза в два самое малое, а то и больше. Так что государству это совсем ни к чему. Опять же и рядовым немцам до своих родственников дела нет, им все эти убытки внеплановые - как собаке пятая нога. И денег жалко и чувства после разгрома у них притупились, слишком многие погибли. Нуу, одним больше, одним меньше.

- Пару лет назад нашли засыпанный тоннель-убежище, мало не с ротой фрицев - по Первой еще. Причем точно известно, что за часть и рота, даже список есть. Делай генную экспертизу - и получай останки прадедушки. Так никто из родственничков и не почесался. Вот англичане и канадцы - те в похожем случае понабежали - кивнул один из безлошадных.

- Англичане - хмыкнул Петрович - ты еще норвегов со шведами вспомни.

- Это да, у тех известно с точностью до метра, где кто погиб - кивнул один из безлошадных.

- С такими потерями, как у них - немудрено - хмыкнул Петрович повторно и весьма ехидно.

- С норгами - да. Их всего-то на войне было шиш да ни шиша. Но англичане-то повоевали?

- Мощно повоевали, нечего сказать. И сами же гордятся. что в "Битве за Англию" у них больше офицеров погибло, чем во всей Первой Мировой. А та "Битва за Англию" - фигня детская по сравнению даже с 41 годом. Они умеют за чужими спинами отсиживаться. Но это мы отвлеклись. Так вот когда потери невелики и страна от войны не пострадала - ну как Швеция или там Англия - то с потерями разобраться не так сложно. А когда потери лютые и страна в хлам - тут все гуще выходит. Ну, чтоб ясно было - англичане всего убитыми и пропавшими без вести потеряли столько за всю войну, сколько немцы - под Сталинградом. Потому им с потерями проще. На порядок меньше минима, про разы не говорю.

Капелла покрутил головой с таким видом, с каким матерые седые ветераны вспоминают бурную молодость.

- Моя коллекция началась оттуда. Урожайные места, сейчас такого уже нет и не будет до нового завоза.

- Ты в Сталинграде копал? - удивился Паштет.

- Не, зачем. Я просто подумал немного - тоном скромного гения ответил копарь.

- И что подумал? - уточнил вопрошающий, заметив, что остальная публика поскучнела, как обычно бывает, когда уважаемый ветеран рассказывает свою историю в стопятисотый раз тем, кто ее стопятьсот раз уже слышал.

- Пленных же из Сталинграда вывозили поездами. Там была ветка временная.

- Погоди, я видел пешие колонны много раз на фото и в кино.

- Так пешие - это пока шли в зоне сплошного уничтожения - та же немецкая артиллерия работала по целям до последнего. Потому желдорветки - они вне зоны действительного артогня были. Вот туда пешком. А оттуда - на поездах. Нуу, я узнал, где была станция временная, в глубоком уже тылу, там и работал. Везут-то по спискам, по счету. На каждого пленного положен паек. Строгая отчетность. А пленные там были доходяги, сам, наверное в курсе, что им официально выдавалось приказом Паулюса последние две недели по 50 грамм сухарной крошки. А неофициально - многие и этого не получали. Опять же воды нет, холод собачий - обезвоженные, обмороженные, с дизентерией и туляремией, короче говоря - умирающие лебеди. После первого перегона часть в вагонах дохла. Их сгружали на этом полустанке, паек выдавали оставшимся по счету, а выгруженных в степи прикапывали. Неглубоко, мерзлая степь - это что-то. А дальше наши пошли вперед, ветку эту похерили, шпалы и рельсы долой - и все. Остался скотомогильник на пустом месте. Вот там я хорошо поработал, много всего было. А, забыл добавить - вшивые они были все поголовно, причем так, что на остатках одежды прям россыпи хитиновые были - вздохнул Капелла.

- Эта дрянь вообще хорошо сохраняется. Ребята в Белоруссии недавно нашли пару сотен померзших наполеоновских гренадеров - так там то же самое - добавил один из безлошадных.

- Странно, в Белоруссии же запрещено это вообще? - спросил его приятель.

- При строительстве нашли, потом уже археологией дорабатывали, так можно.

Немного помолчали. Приложились еще к клюквенной.

- В Белоруссии копать до Батьки было лихо. А сейчас - почти как в Германии - грустно сказал самый молчаливый из компании.

- А что в Германии? - удивился Паштет.

- В Германии места боев официально приравнены к кладбищам. Копнул окопчик - тут же тебя полицаи за задницу. И штраф будет - мама роди меня обратно! Я там чудом не влетел, хорошо успел лопату утопить, да и то они мне долго голову морочили, но доказать ничего не смогли. А местечко по всем признакам было хабарное. Повезло, не ущучили, а то бы распахивай кошелек нараспашку.

- Это сколько?

- Полтонны евро...

- Странно, видывал я интервью с каким-то немцем, так он копает вовсю, вроде и родственников ищет - и никто его не сажает и не штрафует. Запомнилось, что он толковал, что по зубам определяет - советский или немецкий - у наших, дескать, зубы стертые и хуже - заметил Паштет.

- Нуу, там все просто. На государственной земле копать запрещено. Совсем и вообще. А на частной - можно, если с согласия хозяина. Но потом проблемы будут с захоронением и так далее. Мой приятель нашел в лесу фрица, так его потом полицаи засношали. Хотя там и каска была и сапоги и подсумки. В общем, отношение такое, как у наших полицейских будет, если ты к ним труп свежий притащишь в мешке. Без восторга отношение, кислое.

- А что - у наших и впрямь зубы стертые? - спросил Паштет.

- Нуу, это случай так называемого вранья. Где двадцатилетний, интересно, сумеет зубы так стереть в свой возраст? В РККА все в основном молодые были. Не фольксштурм с 70 летними пердунами. Просто принято у наших зарубежных друзей, когда они о нас говорят, хоть какую-нибудь какашечку подпустить. И это - хорошо! - неожиданно закончил свою речь Капелла.

- Почему? - удивился не только Паштет.

- Позволяет соблюсти моральное спокойствие и получать удовлетворение от результатов копа. Когда знаешь. что копаешь всякую сволочь, которая и сейчас нас ненавидит, то не возникает коллизий, если вы знаете такое слово. Хотя сильно сомневаюсь, зная ваш культурный уровень.

- Сам-то не академик - огрызнулся один из безлошадных.

- Мужчина, вы были в Сургуте? А в Сучане? Нет? Нууу, что тогда с вами говорить... - пристально посмотрел Капелла на собеседника.

- Сам-то ты был? - засмеялся Петрович.

- Нет, конечно. И что это меняет? - вопросительно задрал бровь Капелла.

Копари заржали.

- Не знаю, как в Сучане, а под Берлином я бы покопал с удовольствием - мечтательно сказал Петрович.

- Не понял что-то - а почему под Берлином? Там боев-то не было - удивился Паштет. Тем более удивился, что читал про Битву за Берлин и что-то там не попадалось про бои под Берлином. В самом-то городе - да.

- Шутишь? - удивился Петрович.

- Не, я серьезно.

- Немцы не дураки были. Для защиты столицы сил было выделено достаточно. Порядка миллиона штыков. Наши пропагандоны все больше о знамени на Рейхстаге писали, хотя смысла в этом знамени не было никакого, если между нами. А о том, что там красиво наши сыграли-станцевали - об этом почему-то ни гугу. Нуу, чего смотрите? Рейхстаг - это парламент. При Гитлере парламента не было как класса, в принципе. Вообще. А здание это после пожара имени улицы Димитрова практически руководство Рейха не использовало вообще. Разве что - во время боев - как шверпункт обороны местного масштаба. Нуу, так таких было по городу - рыдать и плакать, в каждом квартале. С чего наши умуды так этот домик распиарили - не могу понять. Та же Рейхканцелярия в разы была важнее.

- Не бьются твои данные с численностью гарнизона Берлина. Не было там миллиона - твердо заметил тот безлошадный, что сумел увернуться от немецких полицаев.

- Так я о чем говорю? О том, балбесы, что миллион - это на всю оборону Берлина. А наши так грамотно прокатили операцию, что большая часть этого лимона попала в котлы и мешки. И так в этих мешках и котлах и парилась бесполезно, пока Берлин брали, благо в столице осталось всякое убогое гомно типа тыловых контор, фольксштурма, гитлерюгенда и прочих шарлеманей с викингами. Фрицев кадровых там тысяч пятнадцать было, если мне не ихменяет моя верная память.

- Викинг не там был. Там - Нордланд.

- Ну все равно датчане и шведы, а?

- В общем - да.

- Вот. Все эти Венки, Хайнрици и прочие Штайнеры к Берлину прорваться не смогли. Не получилось. Нуу, и остался Берлин как апельсин - кожуру сняли, а сам голый. Еще, к слову, опять же тупые совки в первые же дни боев прицельно отняли районы складов - как положено в крупном городе все склады были на окраинах. Все склады, практически - продовольственные, боеприпасные, оружейные, топливные и ты пы.

И остался гарнизон при пиковом интересе с голым вассером наперевес. Наша публика очень любит распинаться, что фольксштурмистам выдавали по пять патронов на винтовку, забывая добавить, что именно потому, что в складах уже Ваньки хозяйничали. Эх! Рассказывали мне, что там были за склады... - замечтался Капелла.

- Да, под Хальбе я бы покопал - взгрустнул копарь, утопивший лопату.

- Под Берлином? - уточнил Паша.

- Ага.

- А там что?

- Там побоище было. Кессельшлахт. 12 дивизий, правда битых и всякой твари по паре тысяч. Всего около 150 тысяч, почти как Сталинград, но очень много необученных новобранцев и тыловиков, поставленных во фронт. Пытались прорваться к Венку. Получился такой бродячий котел. До Венка добралось тысяч пять, без техники. Большей частью - раненые.

- Рассказывали мне, что немцы там слоем лежали. Речушек всяких полно, мостов мало, потому ясно было, где будут прорываться. Ну и лупили по ним со всех сторон на расплав ствола. Причем немцы очумели совсем, толпами прорывались, артиллерия по ним картечью херачила, как при Бородино. Крайне редкие случаи, чтоб на картечь можно было работать. Даже, толковали, подкалиберными шпарили, в такую толпу хреначить - не промажешь. И заслоны, израсходовав весь свой боезапас, собирали оружие и патроны у немцев убитых - из предыдущих волн - сказал тот, что в Германии рылся.

- Дивизия Дирлевангера там вся легла - напомнил молчаливый копарь.

- Не она одна. В общем - копай, да копай. Тем более, что мемориальных кладбищ немецких там нет, сваливали в воронки и окопы. А еще бы интересно было бы кого найти из воинов Зейдлица. Они там отличились.

- Это ты о ком?

- Генерал Зейдлиц сдался в Сталинграде. С Гитлером после этого развод и девичья фамилия. Организовал какую-то артель типа "Свободная Гернмания" и набирал туда всяких недовольных фюрером немцев. Под Хальбе у них была массивная акция по забросу в окруженные войска своих агентов с убеждением сдаваться. Всего отправили около 800 человек агентуры, обратно вернулись 477.

- А остальные?

- Кто обратно переметнулся, кого разоблачили и расстреляли, кого нашим огнем накрыло. Но тысяч девять пленных те, кто вернулись, с собой привели. Так вот у тех, кого отправляли - был шикарный иконостас, чтоб с ними не спорили. Хотя по иконостасу и вычисляли, больно уж шикарен был. И все орденки - новехонькие, разом выданные. Это и вызывало подозрения... Нуу, и шлепали.

- А что вы толковали про хроноклазменные аномалии? - аккуратно спросил о взволновавшем его понятии Паштет.

Копатели переглянулись. Видно было, что бестактный вопрос оторвал их от сладких мечтаний и они как-то даже встопорщились.

- Нуу, мы же копаем по местам былых боев, где валяются непохороненные толком покойники разных наций и религий. А издавна известно, что без ритуала погребения оставшиеся без дна и покрышки мертвецы ведут себя разгульно и хаотично. И, как все прекрасно понимают, эссенциальные духовные эманации вторгаются в материальный мир живых. Всем отлично известен трагический случай, даже описанный в газетах о том, как копарь нашел немецкий жетон на серебряной толстой цепуре. И, разумеется, сразу же на себя эту цепь надел...

- Даже мыть не стал, так с волосами и одел - утвердительно кивнул Петрович.

- Заливаете, небось? И что одел, и волосы-то откуда? - не поверил Павел.

- Я говорю - все правда, сам в газете читал, своими обеими глазами. То ли "Московский комсомолец", то ли не московский но что-то комсомольское там точно было... У копарей вообще обычай такой - как что нашел - так сразу на себя напялить надо. Жетон - так жетон, сапоги - так сапоги. Вон, гляди - на субъекте остеррайховская куртка военная. Видишь? Так сразу понятно - нашел остеррайхера - и снял - поучительно заявил Петрович самым убедительным тоном. Паштет даже засомневался в своих сомнениях.

- Нууу, волосы наверное с груди - кивнул Капелла.

- Может быть и с жопы, если жетон сполз - возразили ему.

- Да ну, чего вы говорите - куртка - то новая, видно, что не копаная - заявил Паштет, разглядывая на парне рекомый армейский китель - при чем тут коп?

- Как при чем? - возмутился парень в куртке с гербом Австрии на рукаве.

- Ну, коп - немного растерялся Паша.

- Что, по - твоему могло без копа обойтись? Без копа никак! - твердо сказал хозяин одеяния.

- То есть откопал, нашел, снял, одел? - запутался Паштет.

- Точно! Только совсем наоборот - нашел, снял, одел, закопал. Там в парке дети гуляют, могут испугаться если всякие остеррайхеры будут валяться, так что без копа никак.

Павел захлопал глазами, потом решил, что лучше - ну его к черту - не уточнять.

- Так вот - голосом Кота-Баюна продолжил Петрович - как только гражданин с цепью лег спать - тут же во сне явился немец-мертвяк и всю ночь его душил. Днем вроде ничего - а как ночь, так немец тут как тут, и давай душить! И по сейчас каждую ночь душит, скотина. А другой копарь нашел эсэсовский перстень из танковой дивизии СС "Аннерэрбен". Только напялил на палец - и понеслись беды! Сел, как всегда, пьяный за руль - и сразу машину разбил. Купил другую - и опять то же самое. Так восемь машин подряд угробил! И все из-за перстня! А до того всегда пьяным ездил - и ничего! И дома раздрай - жена себе негра завела, кот к любовнице ушел - кошмар, короче. А все из-за эсэсовского перстня! Так наказывают мертвецы!

- Нуу, а еще другое бывает - идут копари рыть - глядь, а в кустах солдат стоит наш. И говорит - вы не там роете, дуралеи, я вон там лежу. Они туда шасть - а он и впрямь там. Во как! Хотя, бывает, призраки тоже обманывают - ребята толковали - явился к ним такой немец в плащ-палатке и говорит: "Вот в той воронке лежит оберфельдфебель Франц Химмельбеккер, а вон там в окопе лежит штабс-ефрейтор Арним фон Кухенройтер и оба упакованы люксово, цурюк!". Ребята кинулись рыть, а фига - в воронке рядовой нестроевой части Ганс Майер, а в окопе и вообще ездовой Марек Скатина. И оба без обвеса и даже без сапог. На двоих одна зубная щетка и то трофейная, советская. Надул призрак, потом пришлось лагерь менять, этот тип повадился по ночам вокруг палаток ходить, ржал как конь, и глумился, дескать, ловко я вас, идиотов, обманул, цурюк.

- Вы серьезно?

- А хрен его знает. Помнится, ездили один раз - бабка попросила с огорода немецких офицеров убрать, дескать, лежали раньше спокойно, а тут сниться стали, мешают. Думали, бабулька голову морочит, а там и впрямь три фрица - офицера были. Без сапог и ремней, но в касках. Коп дело такое, заранее не скажешь, что да как будет. Но лично я боюсь завтра киндерсюрприза.

Паштет немного знал жаргон копателей, но такое понятие слышал впервые. Не в смысле - вообще впервые, а именно от копарей.

- Это что, вы так мины называете?

- Нет. Так мы называем киндерсюрприз. Копали в прошлом году блиндажище, в глубину метра четыре, не меньше. И на дне эта самая желтая пластмассовая херня лежит. И всё, больше ни шиша, а по виду - был не копанный.

- А я так пластиковый пакет из "Ленты" нашел. Два дня рыли - грустно сказал парень в австрийском кителе.

- А может - попаданцы? Ну, типа улетели в то время. Вы бы к слову, хотели бы попасть в прошлое? И Паштет представил себе в цветах и красках, как банда копачей пройдется мечом и кирпичом по немецким тылам, расхищая матчасть и срывая красивые кресты прямо с живых немцев. Но - увы.

Копари переглянулись.

- Разве что в 46 год... Да не, тоже не радость, подорвешься в момент, все мины живехоньки еще. Разве что в семидесятые... Да и то...

- Братьям завидуете? - усмехнулся Капелла.

- Что за братья? - спросил Паштет.

- Были у нас такие первопроходцы, первые стали всерьез по электрикам копать. Тогда только зачинались коллекции, так что все влет шло. И полно было живых свидетелей, да и сами братья были борзые - если надо было поднять лежак в деревне - они и перед сельсоветом на площади копали и, было дело, очередь в сельпо разогнали, потому как ряд у дверей проходил. Потому удачливые были и находки у них оказывались первой статьи. Про известную всем лесную яму вообще молчу.

- Не слыхал я про такое - отозвался Паштет.

- Нуу, обычная яма, в которую наши армейские взвод электриков утрамбовали во всем обвесе, даже ремни не снимали. Раскатали с ходу арьергард, причем даже не гусеницами, так - постреляли, а командир у танкистов был заботливый, велел трупы с дороги убрать...

- Странная забота!

- Так он, как понимаю, о своих чмошниках - снабженцах беспокоился, что следом поспешали с запасами и прочим. Они-то не на танках, а примерзший к дороге труп - то еще полено, мост у грузовика вынести можно легко, особенно в темноте, а во время войны ни тебе фонарей по дорогам, ни фары толком не включишь. Ладно, пошли дрыхать.

- Погодь, вот я для экспозиции в так сказать школьном музее подготовил несколько вещичек, не посмотрите по аутентичности - экспозиция по 41 году будет.

- Нуу, давай, хвастайся...

Ватник со штанами особых нареканий не вызвал, сапоги - тоже. Главное, в чем сошлись копари - чтоб штампов и бирок видно не было. Один еще заметил, что подметки у сапог сейчас приколачивают сильно не так, как тогда, но кроме Паштета никто на это замечание внимания не обратил, ясно же, что подметками на школьной экспозиции обычные кожаные сапожки никто ставить не будет, для нынешней школоты кожаный сапог - уже дивная, старинная невидаль. Деньги осматривали менее внимательно, не редкость. Только Петрович сказал:

- Когда будешь в витрину класть - эти сверху положи, а эти вниз, так чтоб не полностью были видны.

- Почему? - удивился Паштет.

- Год выпуска у этой купюры - 1942, а эти две вообще 1945 года. Некрасиво выйдет, неаккуратно.

Спать лег Паштет задумчивым. Получалось, что половина его финансов в том времени - если влетит как ожидал - будет только привлекать внимание. Хотя, если подумать, с другой стороны для людей из НКВД это будет лишним доказательством того, что Паштет - визитер из будущего. Или тупой фальшивомонетчик. С тем и уснул. Как ни странно, во сне его не беспокоили ни немецкие мертвецы, ни наши бойца, просто как провалился. И проснулся легко, оттого, что кто-то дергал его за ногу. Оказалось - тот парень, что вчера сидел в австрийской куртке.

- Вставай, дер тее ист гекохт!

Утро было свежим, но не холодным. Чай действительно уже вскипел. А потом было долгое и грязное ковыряние в густой, липкой глине. После фильма про якобы копателей "Мы из будующего" Павел полагал, что старые блиндажи выглядят весьма себе авантажно, ну разве что водички немного откачать. Тут же все было не как в кино - блиндаж словно схлопнулся за прошедшие годы, стенки, сдаваливаемые снаружи землей наклонились, сверху их прихлопнул накат. И все внутреннее пространство было заполнено просочившейся каким-то образом сквозь стенки глиной. Как ни странно, первая находка нашлась очень быстро и была так же неожиданна, как киндерсюрпризное яйцо. Сначала Паша не понял, что за деревяшка попалась ему под лопату, потом, когда сосед аккуратно помог, не дав могучему Паштету искромсать препятствие на куски, из мокрой жижи с хлюпаньем достали стул совершенно городского вида с изящными гнутыми ножками и спинкой, не современный, тогдашний, но тут, посреди леса несуразный и странный.

- Странно, деревень тут рядом не было - заметил один из безлошадных, когда стул гордо встал рядом с раскопом.

- А что, из деревень немцы мебель в блиндажи таскали? - удивился Паша.

- Еще как таскали. А деревенские потом обратно выволакивали свое добро. Но вообще у немцев в блинах и подушки попадались не раз, и всякая деревенская утварь и мебель тоже. Помнится, буфет нашли со стеклышками. Но этот стул, видать, электрики с собой привезли, любители уюта, ютить их в яме. Любили ребята комфорт. Городские, чего с них взять...

- Не только мебель. В Ленобласти вон они дома разбирали и сруб в землю собирали, в яме. А потом - если деревенские выжили - те обратно свои срубы вытягивали и снова дом ставили... Мы такие находили...

- Значит деревенские в том районе кончились и некому было дома себе делать - заметил Петрович, пыхтя и роясь в земле, как медведка.

- А мои знакомые, было дело, стол нашли в блине - из иконы сделанный. Здоровенная икона, хорошая столешница вышла, только ножки приколоти - и пользуй - отозвался один из безлошадных.

Потом стало совсем тяжело копать, глина липла к лопатам, словно пластилин. Тем не менее, копари, наоборот, были довольны этому обстоятельству. Почему так, Павел понял, когда, наконец, срыли слой пустой породы и приблизились к полу блиндажа. Оставалось, судя по щупу, прошивавшему с шипением слой глины и стукавшему по дереву, сантиметров тридцать. Теперь рыли уже аккуратно, осторожненько так рыли. Металлодетектор показал, что блин не пустой.

- Надеюсь, что там не гантели - заметил парень в австрийской куртке. Паштет вчера перезнакомился со всеми, но теперь перепутал кого как зовут и потому старался не обнаруживать свою плохую память. Парень перехватил взгляд Паши и пояснил:

- Знакомые подняли блин, в котором было пять гантелей и солдатские ботинки. И все. Спортзал для военного фитнеса.

- А чего пять?

- Наверное там занимался однорукий спортсмен. Ну, что там?

Лопата Капеллы нежно скрежетнула по железу. Чавкая сапожищами, публика собралась кружком.

- Горшок. И вроде не пустой - аккуратно и виртуозно двигая лезвием штыка сказал копарь.

- Зимний горшок и сохран хорош - обрадовались остальные, когда из глины вылупился крутой лоб и козырек немецкой каски, действительно с остатками белой краски, видной даже через быстро смахнутую перчаткой глину.

- Нуу, один постоялец таки есть! Во всяком случае башка - удовлетворенно заявил Капедлла, аккуратно снявший пласт грунта. Глубоко под козырьком оказался внезапно очень маленький череп, почти утонувший в каске. Тускло блеснули мутные стекляшки старых очков.

-Прохвессор! Со своим стулом приехал! - почтительно заметил Петрович.

- Ведерком воду собирайте! - пропыхтел увлеченный археолог Капелла. Под его уверенными руками из земли появилась нижняя челюсть с какими-то стальными коронками. Вид у откопанной головы был страшноватенький, словно найденный мертвец перед смертью распахнул рот в диком крике. Криво сидящие на черепе очки только усиливали впечатление.

- Опа! А это что за офигение в ставриде?

- Кружева, походу... С ватным подбивом... Маркиз прямо...

- Левый он какой-то. Жетон есть?

Рывшийся с сопением Капелла сердито рыкнул, чтоб не мешали. Зачмокала лопата, аккуратно подбирая глину.

- Опять сапер Водичка лезет!

- Ну так черпай - вон ведро. Тихо махай, покалечишь кого-нито.

- Есть жетон!

Копарь встал, распрямившись во весь рост, аккуратно протер алюминиевую пластинку об рукав. Недовольно цыкнул зубом.

- Вермахт, хрен ему в зубы. Эрзац батальон.

- Это что такое? - спросил ничего не понявший Паштет. Жетон пошел по руках, общее возбуждение несколько упало.

- Нууу, во-первых, это не эсэсман, а обычный пехотинец. Во-вторых, пушечное мясо из свежего пополнения. Обычный жетон запасного батальона. Короче говоря - таких жетонов, хоть жопой ешь. Ничего интересного. Один призванный из запаса, по зубам судя - явно не новобранец.

- А некоторые переводят, как "Эрсте батальон" - то есть первый - усмехнулся рывшийся в углу безлошадный.

- Теоретики. Еще есть эхсперты, как "учебный" переводят - пропыхтел Петрович.

- Нуу, знатоков много. Ознакомились бы с немецкой системой пополнения войск - не трендели бы. Ладно, может быть у него тут и соседи есть...

Соседей в блиндаже не оказалось, что показали пробитые до дна по углам шурфы. Немца открыли всего, стало понятно, отчего помер - ну, скорее всего, потому как черт его знает что было с мягкими тканями, а вот перебитые кости голени и вывернутая под прямым углом вбок стопа были налицо. Странный был фриц, несуразный какой-то. К удивлению Паштета на покойнике был поверх плохо сохранившегося кителя напялен советский ватник, развалившийся на пласты мокрой рыжей ваты, а совсем сверху - явная скатерть с кружевами по углам, которую покойный нахлобучил на манер пончо. Что совсем было странным - копари к этому отнеслись совершенно равнодушно. Разве что заспорили на тему ботинок - они у этого странного недоделка были опять же, не пойми чьи - тут мнение знатоков разошлось, одни во главе с Петровичем были уверены, что это польские армейские чеботы, другие - с Капеллой, ставили больше на чешское производство. К сожалению, все найденное было не слишком интересно с точки зрения коллекционирования. Ремня у покойника тоже не было, разве что на бедренной кости болтался какой-то задубевший ремешок невнятного происхождения, наверное умирающий пытался себе так остановить кровотечение, закрутив жгут. Безуспешно.

Паштет помог копарям разобрать груду жердей, раньше бывших нарами, извозился в грязи по уши, но глядя на работавших рядом жаловаться было глупо, ребята себя не жалели совершенно. С точки зрения Паши находки были не шибко ценными, но парень, щеголявший вчера в австрийской куртке (что странно - перед копом он переоделся в немецкую, судя по затертому флажку на рукаве) с радостью забрал две пустые бутылки, вроде как от бельгийского пива, а вот к фуфырикам от французской минеральной воды нос отвернул брезгливо. А потом повезло и Паше. Он ворочал глину и удивился внезапно бликанувшему яркой желтизной металлу. Почему-то подумалось о золоте. Полез рукой и выдернул пару странных патронов. Гильзы здоровенные, латунные, словно от ДШК, а пули малюсенькие - не пойми из чего. Поковырял ногтем и поразился - карандаши что ли в гильзы вставлены? Явно деревянные пули-то!

- Гляньте, чего нарыл! Что это?

Отвлеклись, глянули. Петрович тут же определил: "Трайбпатроне 318 к ПЦБ 39".

- А если человеческим языком?

- Было у немцев противотанковое ружье ПЦБ 39. Панцербюхзе 39 калибром под ввинтовочную пулю, но с адским количеством пороха в гильзе. В 41 году против наших консервных банок работало хорошо. Наши сгоряча где-то хапнули трофейного боезапаса и даже несколько сотен штук таких ружей выпустили в Туле, ребята находили там ПЦБ эти советского производства с немецкими патронами.

- Михалкова на туляков не было с авторскими правами...

- Но тут пошли ПТРД и ПТРС под 14,5 мм, они в разы лучше немецкой этой дудки получились. А в 42 году уже все, против Т-34 не плясало, даже с Т-60 и Т-70 не работало, немцы его и переделали для стрельбы гранатами. И эта штуковина - вышибной заряд.

- С деревянной пулей???

- Точно так. Пулька при выстреле в мелкую труху и сгорает. Получается такой холостой выстрел. Если ты не против - давай махнем - я тебе чего попроще для музея, а ты мне эти патрики?

- Не вопрос - согласился Паштет, без особого сожаления отдавая сияющие патроны.

Продолжили махать лопатами дальше. Пара человек уже до пола докопалась. Пол был из жердей. сверху накрыт еловым лапником, сохранившимся на диво хорошо.

- Какой -то выезд получается несуразный - сказал вслух Паша, хлюпая глиной.

- Чего это?

- И немец какой-то нелепый и одет странно и пули деревянные - сказал, вздохнув, Павел.

- А война вообще штука такая. Когда десятки миллионов мужиков дерутся несколько лет по всему земному шару может произойти все, что угодно. И что характерно - происходит. Это ж не кино и не изыскания диванных историков. Будет время - глянь фото и кинохронику во что немцы одеты зимой.

- По сорок первому году?

- Да хоть и по сорок второму. Это папа Гиммлер своих птенчиков одел-обул нормально, по - зимнему. И папа Геринг - тоже. А вермахт и в сорок третьем одет был не по сезону. Даже на шестую армию польтов на ватине не хватило, ходили, как бомжи со справкой. Газетами утеплялись, бабьи тулупы носили и всяким прочим обматывались, что в Германии насобирали жители в "Зимней помощи". Такой видок у них был, что сами же фрицы называли этот карнавал "цыганским цирком". Бабьи-то шали и всякие кофты - яркие, цветастые. В общем - повтор опыта Наполеона. Те тоже мирное население у нас грабили в ноль.

- Серьезно?

- А то! Приказов этих вермахтовских - об обязательном изъятии у военнопленных и гражданских на территории бывшего СССР теплых вещей и обуви, даже в инете - полно. Зимы - то у нас тут прохладные, в шинелке без подкладки и жестяном горшке на репе не очень тепло получается. И с маскировкой та же беда у вермахта выходила. Вот и обматывались реквизированными простынями, наволочками и скатертями. Нуу, чего удивляться - по снегу лучше в скатерти бегать, чем в издаля видной шинелке. Опять же фотографий полно. Да и вон, живой пример лежит.

Тут говорившего прервали, потому как в углу нашли какие-то железяки. Стали разбираться, не поняли, что такое.

- Не то детали астролябии, не то запчасти к лебедке - сказал задумчиво Петрович.

- Капелла, это что за гайка, как скажешь? - показал на ладошке чудовищных размеров деталь один из безлошадных.

- Нуу, тогда просто выпускала промышленность такие гайки, да - мудро ответил эксперт и продолжил разговор с Паштетом. Судя по всему, видел копарь этот металлический хлам впервые, понятия не имел - для чего оно нужно, но лица терять не хотел.

- А все-таки - что это за?

- Я вам не ты, и вы здесь не тут! - огрызнулся Капелла, сворачивая разговор. Зачавкали лопатами и ведрами дальше. Выдернули несколько позеленевших монеток, оброненных кем-то давно на пол и затерявшихся в хвое.

- Ишь ты, какалики - удивился один из безлошадных, но особого интереса монеты не вызвали, потому что наконец на полу пошли находки одна за другой. Попалась гнутая ложка из нержавейки, неожиданно - столовый ножик и плоская оранжевая плошка с треснувшей крышкой, которую копари тут же опознали, как "маргаринницу". Тут же открыли - но результаты вскрытия поразили всех - в баночке не было ровным счетом ничего, кроме жидкой глины. Пошли мятые тюбики, потом в коме глины оказались клочья бумаги, скорее всего - газеты и Паштет успел схватить глазом слова "Wir kennen". Полсотни винтовочных патронов вроссыпь, пустые рамки от обойм, пара гранат - колотушек и много всякой жбони, шмурдяка и шняги, как характеризовали находки черные археологи. Паша уже вымотался, такой темп тяжелой и грязной работы был не по нему, а остальные словно в бой рвались. Извозились в грязи по самые брови и, хотя на них были резиновые рыбацкие штаны с сапогами - наверное и это не вполне спасало от грязной жижи.

Потом Паша отвлекся на вытягивание резиновых противогазных харь - лежала у стенки кучка этого добра в шесть штук.

- Значит, тут еще шестеро погибло? - понял Паштет.

- Где? - живо повернулись остальные.

- Да вот - противогазы же...

- А, это... - публика разочарованно вернулась к рытью.

- Что наши, что немцы эту байду выкидывали, когда драпали. Уцелеешь - новый раздобудешь, уж чего-чего, такого-то говна, а когда бежишь - каждый грамм давит - снизошел Петрович.

- Да и в жбан можно много чего запихать полезного - поддержал сосед справа.

- Какой жбан?

- Футляр немецкий противогазный из гофрированного железа. Мы там чего только не находили. Даже картошку и сухари. Странно, что сохран был опознаваемым, хотя должно бы и сгнить...

- Чего им сделается, армейским-то сухарям!

- Воот, уже не зря приехали - неожиданно довольно заявил Капелла.

- Черт везучий - буркнул один из безлошадных.

Бережно стерший с находки грязь копарь, явил широким народным массам трудящихся плоскую серую штуковину явно из алюминия. Сначала Паштету показалось, что это имитация раковины, потом понял - лежащая на спине девица пышных форм в старомодном капоре, разведя руки в стороны, широко разбросала складки платья.

- Это да, зачетно - согласился Петрович.

- Оно, конечно, дешевый ширпотреб того времени, но куда как достойно - признал и роющий рядом безлошадный. Не без нотки зависти. А Капелла, налюбовавшись находкой, с новой силой вгрызся в глину. Вывернул с тяжелым хеканьем кубический ком грязи. Блеснуло свежеободранное лопатой железо. Ошметья глины стали плюхаться в жижу на дне блиндажа, когда Капелла решительно принялся трясти в воздухе найденное.

- Переноска для противотанковых мин - пояснил Паштету, когда тот помогал ему выкинуть на край глубокой ямы спешно обчищенную от глины кубическую конструкцию с ручками и полочками.

Рыли до темноты, практически пройдя по всему полу и найдя еще кучу всякого ненужного, с точки зрения Паши, хлама. Непонятно почему - нашлись два пустых футляра для сменных пулеметных стволов к МГ-34, одинокий солдатский сапог с чудовищной почти лошадиной подковой на весь каблук и теми самыми пресловутыми шипами на подметке. Что совсем странно - сапог был весь расшорканный, распавшийся на составные детали еще тогда, в то время, о чем говорила намотанная на него проволока, позволявшая еще пользовать "просящий каши", сапог. Подкову и шипы неведомый хозяин стер почти до основания, по какому наждаку он бегал - никто не понял, особенно в здешних болотистых местах.

Пока переодевались, мылись, приходили в себя, поспел ужин. Довольно скромный, надо заметить, если бы не ведро борща, который запасливые мужики быстро и умело сварганили из привезенных с собой запасов, разложенных по мешкам и мешочкам. Капелла торжественно плеснул водки под дерево, Петрович аккуратно положил кусочек мяса (как заметил Паштет - вроде как остаток вчерашнего шашлыка).

- Угощение деду Хабару - пояснил Паше сосед по палатке.

- Неплохой день был - кивнул сидящий напротив.

- Только вот электриков что-то тут не видать. Из всего, что нашли - ничего нет ихнего.

- Тем не менее место практически не битое, добираться сюда солоно, так что перспективы ясны и чисты.

Разговор на время усох, потому как поспел борщ. После тяжеленной работы жрать хотелось как из пушки, и ведро умяли довольно быстро. Под чаек уже опять стали потихоньку чесать языки, прикидывая. что это мог быть за блиндаж и куда от него стоит податься в следующий приезд.

- А с немцем этим что делать будете? - поинтересовался Паштет.

- Что было интересного - взяли. Сам он никому не интересен, пусть себе дальше лежит, чай не Тутанхамон.

- Хоронить не будете? Крест там ставить? - ляпнул Павел и немножко испугался.

- За какие заслуги? Его сюда никто не звал. Приперся плюгавый ариец за рабами и землей - ну вот ему земля. Если каждого из них хоронить с почестями - так жить будет некогда. Тут вон на своих-то внимания мало - заговорили копари.

- Немцам он не нужен и возиться с его перезахоронением та сторона не желает. А нам сопли пускать тем более не с руки. Не стоит быть святее Папы Римского. В конце концов, таких как он, полным полно. Они сделали все, чтоб наши как падаль по лесам и ямам валялись, ну так каков привет - таков ответ.

- Наши-то при чем? - не понял Паша.

- Приказами немецкого командования разных уровней, начиная с ОКВ, похороны служащих РККА проводились по разряду "утилизация падали". Никаких почестей, никаких могил. Свалил в яму - присыпал. Все. Те могилы, где хоть какой-то человеческий подход виден - прямое нарушение приказов немецкого командования со стороны низовых фрондеров. Так что пусть лежит.

- Обратно землю в блин будем скидывать? - спросил один из безлошадных.

- Не стоит зря корячиться. Сама сползет.

- Будем как "ямщики"? - усмехнулся спросивший.

- Не говори ерунды. Сам ведь знаешь - если вблизи жилья копаем или, тем более на поле колхозном - все ямы заровняем. А тут до жилья пешком не дойти. Так что не боись.

- А вот футляры для пулеметов - они что-нибудь означают? Типа того, что и сами пулеметы тоже рядом где-то? - спросил Паштет.

- Нуу, война - это хаотичный хаос, который пытаются чуточку упорядочить. Потому те же МГ-34 могут лежать прямо у входа в блин. А могут - в 100 километрах. Или в 300. Причем хоть на север, хоть на юг, хоть на восток, хоть на запад. У меня родственница после войны получила в глубоком тылу ранение из МГ-34. При том, что там войны и в помине рядом не было.

- Бандиты? - оторвался от чая усатый мужик с круглым лицом.

- Разгружали металлолом из вагонов. Неаккуратно получилось - спусковой крючок у бывшего в куче военного железа пулемета за что-то зацепился и бабах! Не проверяли трофеи собранные на заяженность, наверное. Война потом много еще крови повыпускала, даже сейчас все время кто-нибудь ухитряется или подорваться или еще что учудить на старом хламе. Так что визитерам из евросоюза нам почести воздавать ни к чему. Я их лежаки бил и буду это и дальше делать и плевать мне на все эти благоглупости.

- Вроде фрицы своих хоронили с почестями - вспомнил виденное по телевизору Паштет.

- Нуу, могу кое-что рассказать из того, как хоронили своих немцы по своему опыту работы на таких местах.

- А наши?

- Наши не хоронили почти до середины 1942го, не до этого было. В отступлении не очень-то похороны устроишь - заметил парень в австрийской (опять переоделся) куртке.

- И как хоронили немцы?

- В основном в индивидуальных могилах летом. На каждого отдельная яма. Глубина - как где, и по 30 см бывало, более метра не копал никогда. Зимой чаще длинные рвы, куда клали почти плечом к плечу, глубина маленькая. Кстати, иногда в условиях больших боёв в могилу немцы клали не ломая жетонов, в полной выкладке - в касках, с лопатками, гранатами за поясом, с документами, фотоаппаратами, полными карманами всякого в шинелях. Есть в инете очень любопытные кадры 42 года с похоронами Константина Фёдоровича фон Шальбурга под Демянском (был такой командир Фрайкорпа СС Дании). Там церемония несколько скомкана, но и время было горячее. Были найдёныши и такие - верховые немцы просто в лесу, но жетоны отломлены. Типа учтены и захоронены. Видать, сами халтурили в горячке. Так что по-разному и зачастую, не взирая на приказы. Целиком документация по устройству немецких воинских кладбищ у меня есть, занимает около 8 гигабайт в сканах.

- Я полагаю, тут не от наших или от немцев зависело, а от обстоятельств.

На войне как на войне - заметил усатый, грея ладони о кружку.

- Нуу, да. На всю жизнь запомнил один немецкий лежак на 700 с лишним рыл в Новгородской. Он до сих пор не выбит полностью, остались и целые могилы. Там был просто трэш. Сначала было нормальное кладбище по всем нормам и с индивидуальными могилами. Но без гробов, немцы хоронили в плащ-палатках всегда или в пакетах из крафт-бумаги, я лично гробов никогда не встречал - рассказы слышал от людей, но сам никогда.

Потом видимо настало. Хоронить начали вокруг, в небольших рвах плечом к плечу во всей выкладке - с документами, амуницией, штыками, фотиками и обручалками, и не ломаными жетонами. Командование дивизии хоронили на бугорке в центре кладбища. Штабной пригорок, да, это мы по половинкам определили, что командование. А потом был удар катюш по переднему краю. И вдоль кладбища появился длиннющий ров со скрюченными горелыми прямо в шинелях и с оружием даже - никто, видать, не хотел разлеплять, валили и головой к ногам и ногами к голове.

- Обстоятельства. Как наши в воронках присыпанные повсеместно.

- Потом то же и с евроинтеграторами было. Чем дальше - тем больше. Да и сами они свои кладбища сносили, где успевали. Типа чтобы наши не глумились. В Демяне все кресты снесли. А что тебя удивило?

- Даже в 1941-м, зимой, немцы просто трупы зарывали, правда потом, идя по нашей земле - откапывали свои трупы и хоронили как у них положено. А потом, когда они бежали - все эти кресты снесли к едрени матери вполне по закону мести. И вообще, меня ничего не удивило - благо, опыт у меня по их лежакам копательский неплохой. Испугать меня покойником вообще нельзя. Меня поразил угар того, как их ударно херачили - они даже теряли людей, командующих дивизией. Это не так просто - угондошить немецкого полковника на месте стационарных боевых действий. Он на свет-то почти не вылазит.

А тут прям вообще исполняли песенку "как здорово, что все мы здесь сегодня собрались".

- "Испугать меня покойником вообще нельзя", сильно сказано, ты меня смешишь. - усмехнулся круглолицый усач и продолжил: "Кости это не покойник, который неделю в озере плавал или расчлененный.

- Свежие трупы они почти не вызывают отвращения, а вот лежалые....Так ведь на войне они все лежалые - заметил парень в остеррайховском кителе.

Капелла глянул иронично.

- Как раз свежие, что от недельки до года, как раз вызывают. Как нам бабка одна в Демяне рассказывала: "Мы по окопам не лазили лет пять. Потом уже, как мясо попрело, пошли всё там собирать - цинки с патронами, посуду, ящики". "Окопами" местное население называет там блиндажи, а нормальные окопы у них называются "щели".

А скелетированные останки - это дело плёвое. Даже волосатые изнутри каски не впечатляют, а такие попадаются часто.

- В смысле волосатые? - поинтересовался Паша.

- Это когда волосы прилипли к ржавчине и не сгнили до сих пор - пояснил один из безлошадных.

- Не знаю че там бабки видели. Я в 1980-х пинал пробитые немецкие и русские каски, как и череп не знаю чей. Который уже на пне стоял, в бору с грибами. Грибы я там собирал.

- Я такое ещё недавно кое-где пинал. И сейчас знаю одно - два места, где также будет - сказал другой копарь.

- Слушай, я не копатель, но как мент всегда интересовался всем оружием в районе и в том числе выкопанным в нашей земле. Много увидел и план сделал - сказал усатый. Паштет поежился, мент в компании был для него неожиданностью. Остальные, однако, и не почесались, то ли менты среди копарей были не редкостью, то ли не опасались ничего.

- Нуу, так оно ж почти всё нерабочее. Это я как копатель говорю. Я из копаного оружия никогда никого убивать не пойду, ибо лучше топор взять, надёжнее. Немцы копаные дохлые сейчас ВСЕ, поголовно. Может патронник порвать, про автоматику вообще не говорю. Наши да, мосины будут рабочие, папаши там, да и дяди Пети тоже. Но в целом в оборот имеет смысл брать ТОЛЬКО находки с чердаков и домов. Остальное слова доброго не стОит - уверенно возразил Капелла.

- Ты вот как мальчик... Из нерабочего сделаем рабочее - между глоточками возразил усатый мент. Назвать его полицейским как-то не получалось.

- План...не понял? - переспросил один из копарей

- Должен знать - намекающе срезал другой.

- Нуу, ты вот странный тоже... Я хорошо знаю, как за нерабочую ржавую гранату у меня знакомый получил 6 месяцев сизо и год условно. Всё это есть, поэтому я оружие никогда из леса не несу - там топлю или уничтожаю. У меня другие интересы - жетоны немецкие да посуда всех армий, а также окопное творчество в виде рюмок, кружек да пепельниц и прочего. Статью с земли поднимать самому давно не хочется - твердо сказал Капелла.

- Светит мне знакомая статья.

Я стволы с моста швыряю, плача.

Булькнула с патронами бадья.

Тонет поисковая удача.

Поглотила глубина штыки.

Пулемет пустил круги по речке.

Дома держат только дураки

Гексоген и порох в русской печке - негромко пробурчал Петрович.



- Он, наверное, ее хранил неразряженной - пожал плечами усатый.

- Нуу, да, хранил - лень же обезвредить ещё в лесу, давай "каку" на радость милиции притащим в дом и будем 2 года в коробке хлама на балконе хранить.

А потом возьмут человека совершенно безумного, с которым он был знаком 15 минут и обменялся телефонами когда-то, и прошерстят список телефонов безумца - так вот крест в биографию и получают честные, но ленивые граждане. А мы как на картошке поднимали это железо, там перло все вплоть до немецких ракетниц из всех щелей после трактора... Мне было лет немного, я нашел "лимонку", а моя учительница в 1988 году ее кинула в реку. Она не взорвалась - несколько сумбурно, но с явно не прошедшей за все эти годы обидой сказал матерый копарь.

- Из твоего рассказа про учительницу я понял одно - она не пыталась даже чеку выдернуть. Да и выдернула бы - тоже бы не взорвалась.

- Учительница?

- И она и граната и обе вместе.

- Гыгыгы. Давай...обезвредь гранату сорокалетней давности, а не выкинь ее в болото.

- Глаза боятся, а руки-крюки вот они... Нормально там всё разбирается, если знать как. А это заветное знание, как сделать так, чтоб потом твои сослуживцы качали головами при обыске автомобиля и говорили: "Надо же, и впрямь пустая, и откуда они эти пустые берут?"

Больше 80мм мин ничего не разбирал и боюсь. Противотанковые мины не в счёт, там очень просто. Но любая граната наша или немецкая разбирается сейчас нормально и полностью обезвреживается - если знаешь, как. Кроме ружейных - это очень опасно и рецептов там нету. Вообще их в руки не беру, видал, что бывает с этим хламом. Ты как моя руководительница в классе. Закинула сука гранату, то что я собирал... СУКА. Я ведь жизнью рисковал.

- А когда ты копать стал?

- Нуу, я копать по войне начал в 1982 году в 10 лет в сухой почве мергеля в Новороссийске. Там ничего не гнило - лежало, как вчера положенное. Вот там я реально жизнью рисковал, а не то, что щас в глине или песке средней полосы. Щас я хоть матчасть знаю назубок и выкуриваю любой кусок чего-то из земли вытащенный на "раз-два". А тогда вообще было так - 90% процентов всего рабочее, даже площадь города не разминирована, и мы по 10 лет пацаны в ямах роемся и в костёр кладём что попало, не зная даже, чего от этого ожидать.

Но учительница у тебя реально гадина была - нет хоть чеку убрать, хоть бы все вместе повтыкали...

- Почему гадина? А че ей делать если ты гранату нашел? Только что могла, то и сделала.

- Нуу, могла же меня похвалить и поставить в пример - я же ей гранату отдал. И одной опасностью стало меньше.

- Мне вот таких учительниц не попалось, и теперь как мудак сам за собой убираю, чтобы следующие дети не нашли и в костёр не положили - сказал Петрович.

- Знаешь же анекдот про молдаван, Одессу и гранату? Вот и тут так же.

- Ты в Одессе не жил. Жить там стремно, но бывать - надо.

- Я там был в 11 лет, мне не понравилось - грязно, много людей и бедно было, в отличие от моего почти родного Новоросса. Больше не тянет. Без меня как-то обойдутся.

- А "лучше всего" работали похоронные команды в середине 50х годов в районе Зайцевой горы. На собирание останков сгоняли старших учеников и солдат близлежащих частей. Считали по головам "черепам" и (или) берцовым костям. "Похоронщики" это быстро просекли и собирали только черепа. (помнишь, я писал, что нашел странное захоронение, безголовых солдат) Вот тут тоже самое. Молодой лес, в лесу нашли человек 25 верховых бойцов. Только один комплектный. Остальные, в полном обвесе, с противогазами, иногда каски рядом валяются а голов нет - внезапно выдал самый молчаливый копарь. Видно назрело.

- От родственницы жены слышал удивительную историю. Ей в 1944 году было 7 лет и она помнит, что после освобождения их деревни в поле остались лежать трупы финских солдат. Там несколько их было. Какая-то женщина над ними надругалась - типа глаза выколола, еще что-то сотворила. И ее наши посадили. Хотя может за мародерство или еще за что-то, к этому не относившееся? - заметил другой, самый солидный из компании.

- Наверное, за мародерство. Хочу обратить твое внимание, что в Уголовном кодексе советском была статья за мародёрство. Однако, в уголовный кодекс Российской Федерации уголовное наказание за мародёрство не вошло.

- Копитализом.

- Но вообще-то могли бы, наверное, и лучше это организовать, похоронить по - человечески своих хотя бы - ляпнул Паша и тут же пожалел об этом.

- Скелет состоит из 200 костей. В среднем. Весит 10 кило. В среднем. Просто прикинь, сколько времени надо, чтобы все кости собрать аккуратно. Потом доставить этот груз из всяких дрищей, где бои были, к месту захоронки - заметил парень в очках, до того в основном молчавший.

- В Мясном Бору грузовиками вывозили. Рыли там знакомые, фото показывали. Полный кузов костей - а выходит всего пара сотен человек... - кивнул мужик постарше.

- Во. А их еще потом по гробам разложить, да чтоб комплект был более менее, свои же вроде как, уважение отдать надо.

- А еще нужны гробы. И могилы выкопать, хотя бы и братские. А это опять работа, причем внеплановая. Грузовики опять же. Топливо, руки рабочие, жратва и так далее. При том, что после войны было нехватка всего, жить негде, жрать нечего, одеть - обуть - нечего тоже. Трупы-то только пахнут дурно, да и то - недолго, а так вреда от них никакого. И если их валяется вокруг чертова куча, так уже и привыкали быстро. Разве что матерились, когда косы об черепа в траве тупились - так же спокойно сказал очкастый.

- Вообще про захоронение неубранных кричат те, кто пальцем о палец не стукнул.

- Так Хрущев этот вопрос быстро решил. Перепахали все поля - и ладно. Подрывов тогда было полно, трактористы на сковородках ездили, говорят помогало, если рвалось что - кивнул прихлебывающий чай копарь.

- Нуу, шпринги и сейчас вполне нормальные попадаются. Даже и в краске.

- В основном-то мины скисли.

- Это да, на наше счастье. После войны ходить надо было с опаской. Засыпано густо было.

- Так вроде ж минировали по схемам и шаблонам?

- Ага. Где могли. А частенько - как попало лепили, что наши, что немцы. Сами же потом и нарывались. Рассказывал мне один сапер, что в Ленинграде был такой изобретатель - то ли Селиверстов, то ли Селитренников - так вот он много мин создал, в том числе маленькую такую, как баночка гуталина. Простая, как коровье мычание. Крышечка с откидным шипом, простейший детонатор, и взрывчатки любой 20 грамм. Хрен ее увидишь, а взрывом стопу даже не отрывает, а дробит. И в итоге - инвалид. Так вот этот инженер на передовой попал под обстрел, словил осколок в ляжку. И лежал потом в палате госпиталя с несколькими мужиками, которые тоже с нижними конечностями пострадали. И лежал тихо, как мышь, словечка не сказав, потому что в отличие от него остальные как один - были те, что на его мины наступали. И каждый день создателя это чертовой мины ругали на все корки.

- Находили мы такие, точно. Только не под Ленинградом.

- Нуу, так оружие оттуда поставлялось на все фронты... Те же ППС. А вообще, как щуп попался - так, значит, тут где-то и мины ждут...

- Какой щуп? Как наши? - спросил Паштет, мотавший себе на ус все сказанное. Вот как-то про мины он не задумывался раньше, а тут эта опасность вылезла вдруг.

- Да не, самопальный армейский. Штык от трехи, примотанный к палке. Ты ползешь, перед собой тыкаешь. Заскрежетало по железу - значит мина в снегу.

Тут Петрович усмехнулся:

- Знатоки - журналисты дооолго рассказывали. что у совков не было оружия и потому прямо дивизиям выдавали вместо винтовок палки со штыками и посылали на убой. Даже картины такие помню публиковали. Самое смешное - и мы тоже так считали, палки со штыками не раз находили. Правда, немного смущало, что рядом и винтовки валялись. Потом доперло, когда прикинули - а как мины искать, особенно если постреливают по тебе.

- А доводилось находить мертвецов со следами от штыков?

- Да, ребятам попадались - кивнул очкастый.

- В медсанбате раненые так на носилках и лежали, так у них грудины были с зацепками. но там - клинковый, немецкий. Хотя больше все-таки пулевых в голову там было.

- Змей, помнится, череп с дырой от четырехграника находил. И Скляру попадались - в лопатке, например. От саперных лопаток тоже повреждения были. Но лопатки в рукопашке чуть не чаще штыков в дело шли. От них следов чуть ли не больше.

- Нашли бойца, было дело, убитого затвором его же винтовки. Так затвор в черепе и застрял.

- Как это ему повезло?

- Затяжной выстрел. Капсуль щелкнул, а выстрела нет. Стал перезаряжать, затвор открыт - тут и сработало. Или порох эрзацный, в том же Ленинграде какие только смеси не хитрили, в блокаде-то сидя, либо патроны подмокли. Они, знаешь, тоже военного выпуска, да и условия хранения в окопе - не складские. У немцев вон колотушки тоже подмокали на счет раз.

- Слыхал, что находили и нормальные, типа срабатывали потом, после копа...

- Рассказать-то что угодно можно. Я тебе сейчас такого понарассказываю!

- Не-не-не, Дэвид Блейн! Слышали уже и про десять Тигров в болоте и про сапоги Гитлера со шпорами и про золотой Мерседес!

- А если бы нашего бы нашли? Вместо этого немца? - спросил Паша, когда все отсмеялись. Видно было, что для остальных собравшихся эти байки про зачетные находки были уже лютейшими баянами и потому переспрашивать он не стал. Спросил про другое.

- Нашего бы собрали - пожал плечами Капелла.

- Теряли бы время? Работа ведь долгая.

- Почему нет? Он все-таки - наш. Свой. Потому - передать красным, пусть захоронят вместе с другими. Нуу, не все им немцев за наших хоронить...

- Это ты о чем?

- После сбора хабара черта лысого отличишь - чей это голый скелет. Вон они напару (кивок в сторону парня в остеррайховке) санитарку подняли, три десятка костяков. С одной пуговичкой от кальсон на всех, по которой и решили, что все - наши. Так красные и похоронили. Хотя я бы не поручился - и что все и что наши. Доводилось поднимать черт знает кого - гимнастерка наша, портки и сапоги - немецкие, ремень наш, подсумки - тоже. а патроны - к маузеру. И наши, было дело, попадались с немецким исподним. А в итоге, резюмируя, ученым языком говоря - как с немца хабар сняли, так его черт не отличит от нашего - голый скелет интернационален. И в итоге приходит поибат или красные - и всех гамузом в могилу, отрапортовав. По Демянскому котлу сужу - кладбища еще ладно, а вот россыпь немецкую вполне за наших хоронят. И не только там. Тьфу.

- Отличить-то можно.

- Да прям!

- Зубные пломбы, протезы - тогда отличались.

- У берлинца из старопрусской генеральской семьи и у мужичка из глухомани нижнезапупырской - да. А у москвича - профессора и какого-нибудь дикого горца из самой жопы Тироля? Вот прям вот так? Не в обратную сторону?

- Могло быть и так - согласился споривший.

- Вот я о том же, сами себе голову морочим. И не только немцев хоронят за наших, еще и могилы наши же передербанивают. Известен, например, мне случай в новгородской области, когда ПО один, в прошлом году по наводке местных дёрнул на урочище посреди деревни 22 наших солдата из братской - утверждали, что ни одного медальона нет, вещей мало, все неизвестные. Похоронили с почестями как неизвестных в другом месте на сводном захоронении - с помпой, попом и музыкой. Других братских могил в этом урочище не было, оно всё время было под немцами тогда. И по ОБД все наши, погибшие за это урочище, числятся "захороненными на поле боя" или в "могилах 800м-1км" в разных направлениях от урочища. Тонкость в том, что их никто на подступах не хоронил, особенности местности, верховые, в натуре кости наружу торчат и поедены мышками до сих пор. Готовился я тут к поездке на это урочище, да вдумчиво штудировал ОБД "Мемориал". Ну и нашёл. Бои там закончились в марте 1943 формально. Немцы сами ушли, в реале после мая 1942 боёв не было. Зато в 1944м стоял наш ППГ, куда везли почти за 20 км, в марте там от ран умерло именно 22 человека, есть донесение об этом в ОБД, номер могилы, указано, что похоронены в братской посреди деревни как герои. Все известны поимённо, двое из 1-го спецотряда НКВД СЗФ. Но всем пофиг - неизвестные, и всё - "мы нашли!". Вот и думай. И случай этот совсем не единичный. Разные люди, всякое бывает. Немцы со своими, как уже говорилось, не возятся. Пропал без вести - дас ист аллес.

- Гляжу не шибко вы немцев уважаете.

- А должны?

- Да пишут последнее время всякое, типа дескать все солдаты, все выполняли приказы, потому надо противника уважать...

- Прикинь, что к тебе в квартиру вломились бандюганы, папу твоего ножом порезали, маме пятки прижгли, допытываясь, куда деньги спрятаны, заодно всю мебель поломали и пожар устроили. Но в итоге бандюганов удалось отбуцкать, повязать и сдать полиции. И потом их посадили надолго. Будешь ты этих мудаков уважать?

- Ну, ты сравнил!

- Так только масштаб поменьше, а суть та же. Пришли их дегенераты нас убивать и грабить. Налет продумали плохо, провалилось ограбление, и в итоге им насовали. Да, готовились старательно, злые были, как голодный клоп, грабили умело, упирались до последнего, как ослы, даже когда было ясно, что фольксштурм и гитлерюгенд войну не выиграют. И чего? Какой результат-то? Безоговорочная капитуляция. А теперь глянь хронику - и скажи - чем отличается сдача оружия берлинского гарнизона и сдача оружия бандой горбатого главаря муровцу Жеглову? Только количеством стволов. А так - что там бандиты и тупые убийцы, что тут. И при том - неудачливые, не фартовые. Будешь Промокашку из фильма уважать? Тоже героически не сдавался, песни вон пел, "Волки позорные!" кричал.

- Нуу, там упыри в "Черной кошке" были и позачетнее Промокашки. Хоть тот же Горбатый...

- Да. Тот же Горбатый топором сторожа зарубил с одного удара. Достойно уважения?

- Все равно несравнимо.

- Хорошо. А если сто сторожей зарубил? Или надо тысячу? Тогда уже достойно? Чикатилу уважать надо? Или Оноприенко? 52 человека убил, вполне достойный результат, не каждый каратель из эсэс такого добился. Меня их уважать не тянет. А тебя?

- Погодь, как там: "Враг был силен, тем больше наша слава!"

- Силен - не спорю. Сильный, злой, дурной. Ладно, у меня профдеформация, я лично всех правонарушителей кретинами считаю, мне положено по должности. Но простой вопрос - чего хорошего бандюганы создали? Вообще? - напористо спросил сотрудник органов.

- Лас-Вегас!

- А еще? Думай, думай. Так вот бандюган - создать ничего не может. Он может что-либо раздолбать чужое. Все. И у немецких бандюганов не срослось - обещали, что Третий Рейх будет тысячелетним, а всего ума на 12 годов хватило. Так что уважать своих надо, которые излечили европейцев волшебными пендалями и затрещинами. А так, с этим уважением к врагу мы далеко уедем. Уже уехали. Вон фриц в блине - и ватник трофейный и башмаки трофейные и даже скатерка цельнотыжженая. А нам эту шпану вишь в кине показывают отутюженной, сапоги блистючие и вообще - галантная европейская культура, и мировая цивилизация. Вон она - культура эта. В блиндаже валяется.

- Это вопрос терминологии. Бандит - член организованной группы, силой отбирающий добро у производителей, так? А если бандит заинтересован в долгосрочном существовании своей жертвы, это бандит или нет? Вот если бандит начинает прикрывать свою корову от наездов конкурентов, он перестает быть бандитом? - вдруг выдал молчаливый очкарик.

- Вообще по отношению к гражданам российское государство было бандитским чуть менее чем всегда. И особенно, если вспомнить, кто и как садился на трон - добавил парень в остеррайховке, тонко усмехнувшись.

- А каждое государство начинается как бандитизм. Как начали все вокруг жить по понятиям - законам то есть - так уже глядишь, и государство получается.

- Да прям.

- Нуу, рейх - тот же бандитизм, только с масштабной мокрухой.

- Как и бриташка с америкашкой.

- Это уже другая статья - заметил человек из органов.

- Ну да, как про мериканцев речь - так другая статья...

- Другая статья УК. С мокрухой и рецидивом - пояснил серьезно мент.

- Тогда все государства - бандиты, а мир - бандитская малина - заметил в свою очередь Паштет, отметив заодно, что после ужина и возлияний копари с удовольствием предались любимому мужскому занятию на сытый желудок - чесанию языков. И от выпитого речь стала велеречивее. Хотя и так не просты были копари, не просты.

- Точно так. И вся беда нашей страны, что она с окружающими бандитами пытается договариваться, не как с уголовщиной, а как с фраерами. А они - не фраера. Они - блатные, да еще и беспредельщики. Отсюда и проблемы.

Слушать лекцию по международному положению Паше не хотелось совсем, и потому он сменил тему, спросив:

- А почему - эрзац батальоны? Паршивые, что ли были? Ненастоящие?

- Вы думаете, я ем колбасу? Нет, это эрзац. По - вашему - дерьмо. Настоящую колбасу делают из мяса! - ехидным тоном процитировал явно что-то неизвестное его сосед по палатке.

- Нуу, нет, конечно. Это запасные батальоны и учебные, а эрзац - потому как не боевые. У немцев это делилось - манншафт и всякие обеспеченцы. Они даже и потери считали поврозь. Хотя потом, когда прижало, из учебных лепили тут же боевые - и форвертс.

- Но они все дешевые эти жетоны с эрзацев?

- Нуу, это сильно зависит от того, к каким частям относился данный учебный батальон, они привязывались к конкретным частям. По громким дивизиям типа Первой, что была под Питером - может доходить до тыщ трёх сейчас. В СС тоже были свои Ers. Но с рунами, это писалось - СС. А ещё были например такие шифровки на жетонах как Inf.Ers.Btl 600 - это кодовое обозначение тайной полевой полиции - Geheime FeldPolizei. Стоимость такого жетона сейчас около 600 - 800 долларов, и не найти.

Так что не всё однозначно.

- А у тебя такие есть?

Капелла покосился на хихикнувшего Петровича и грустно сказал:

- Тайной полевой полиции у меня нет.

- Фельджандармы которые?

- Не надо путать с фельджандармерией! Это разные артели. Фельды у меня есть, а тайной полиции нет, но такой жетон есть у Петровича.

Тот опять хмыкнул "в усы".

- Я его пропустил, когда покупал кучу жетонов в Кёниге, взял оптом, потом Петрович у меня купил несколько из этой кучи, и определил. Сказать, что я член - ничего не сказать - сокрушенно признал Капелла.

Остальные посмеялись, но не зло.

- Я вот видал, что находили пустые жетоны прям связками. Значит все же в частях выдавали жетоны?

- Выдавали. Тем, кто переведен с флота или авиации. Тем - меняли. Еще всяким добровольцам давали, хиви разным. У хиви отдельно пробивалось HW или HiWi дополнительно к части, часто не набивалась группа крови. Но такие жетоны дешевые и неинтересные, хотя попадаются не так, чтоб часто.



Глава четыре - каратели.



Это упоминание о добровольцах как-то внезапно выбило Паштета из колеи. Полезли в голову мысли, не очень подходящие к застольному трепу на разные темы, совсем тут неуместные мысли. Паша так и не сказал Лёхе, что попытался найти следы тех, с кем его приятель встречался и общался в давнем 1941 году. Сам - то попаданец сгоряча постарался было отыскать своих компаньонов в интернете, но не преуспел, убедившись очень быстро, что и интернет не всеобъемлющ, да и у дружков - товарищей его оказались, как на грех, очень распространенные имена и фамилии и потому нашлось таковых огромное количество, а разобраться кто из них с Лёхой одну кашу хлебал - не получалось никак. В отличие от своего легкомысленного приятеля, не удосужившегося уточнить всякие важные данные, Паша попробовал зайти с другой стороны и узнать про партизанский отряд, все-таки крупная единица. И огорчился, поняв, что легко может прочитать про боевой путь любых немецких частей и героев, а вот по нашим вся информация в инете оказалась куда более отрывочной и скудной.

Одно было понятно четко - Лёха вовремя успел соскочить с поезда, ну, то есть, его очень вовремя выпихнули обратно. Хоть картинка, представшая перед озадаченным Паштетом, и была из рваных обрывков, но сложенное лоскутное одеяло дало жуткую картину средневековой лютости, помноженной на немецкую педантичность и европейскую лицемерную беспощадность к чужакам. Великому немецкому народу и прочим народцам, примкнувшим к Евросоюзу того времени, было тесно и скудно в маленькой Европе. Без колоний - то есть массы ресурсов, полученных даром от глупых аборигенов, прожить богато было невозможно, и бравые англосаксонские дипломаты вывешенными на Африке и Азии красными флажками (Это - мое!!!) оставили для немцев только одну зону с никчемными аборигенами и колоссальными ресурсами - недобитую Российскую империю, которая ухитрилась не рассыпаться после всех пертурбаций, а опять слиплась под новым названием - СССР. Там вроде пытались выпускать даже и самолеты и танки, но все отлично знали - это громадина не более, чем колосс на глиняных ногах. Все отлично помнили, что даже винтовок и снарядов русские в Большую войну не могли сделать столько, сколько им было надо, и царские эмиссары носились как угорелые по всему Земному шару, платя авансом чистым золотом за самое разношерстное оружие, покупая любые винтовки и в Японии и в США и в Мексике и черт еще знает где. Большая часть золота так и осталась по чужим карманам - пока ушлые ребята не спеша выполняли русские заказы, производя зачастую совсем негожую фигню, война успела кончиться и империя развалилась. Много русского золота получено было "просто так", не признавать же отвратительных большевиков за преемников царя!

Потому желающих свалить этого надоевшего всем колосса было много. А проблемы аборигенов... Кого они волнуют. Всем были нужны территории без фауны и жизнь аборигена никогда колонизатора не волновала. Биомусор должен был быть уничтожен - кому же охота жить на помойке? И потому за уничтожение лишнего населения взялись сразу - как в Тасмании. Благо, для европейцев это было делом привычным. Особенно подогревало желающих помясничить то, что законы Рейха никак не воспрещали любое отношение к местным. Вот застрелить зайца или там кабана - влекло уголовное преследование. А подстрелить местного мальчишку или бабенку - означало только "уничтожение бандита" и даже поощрялось. Закупоренные в душной, законопослушной из страха перед свирепыми наказаниями Европе, садистические наклонности вылетели из цивилизованных господ, как джинн из бутылки. И на оккупированных территориях развернулся такой же массакр, какой был в обеих Америках, Африке, Австралии, Индии и так далее. Благо, отработано было издавна, как чистить землю от биомусора, выполняя Великую миссию Белого Человека. В первую же зиму голодом, холодом, расстрелами и виселицами, прочими способами, вплоть до простой отмены медицинской помощи, было уничтожено несколько миллионов аборигенов. Паша представил в масштабе обезлюженные города - типа десяток Челябинсков или три Казани - вздрогнул.

Увы, европейцев ждал неприятный сюрприз, даже несколько. Легкой прогулки опять не получилось. В отличие от Наполеона даже не удалось взять Москву, темпы наступления на танках оказались ниже, чем у гренадеров и кирасиров Бонапарта. Как всегда неожиданно выяснилось, что в омерзительной России - жуткая распутица и невыносимые морозы. Этим явлениям европейцы тут же присвоили генеральские звания - так было меньше позора за плохо выученные уроки по географии в школе. Еще хуже оказалось то, что аборигены воюют всерьез и какая-то промышленность у них есть. Это было кардинальным отличием от тех же североамериканских индейцев, которых тоже было много, но вот своего железа у них не было совсем, и потому они покупали у колонизирующих их европейцев и завозные томагавки и завозные ружья и даже скальпеля для снятия скальпов. Все это для глупых индейцев заботливо делали в Англии и Германии с Францией.

Паштет усмехнулся, представив себе, что красноармейцы торгуются с немцами, покупая у них за бобровые шкурки противотанковое ружье, чтобы отразить следующую танковую атаку. Потом прикинул - как бы он сам отнесся к тому, что в его квартиру вламывается несколько чужих веселых субъектов и радостно начинают обносить жилье Паши, забирая себе все мало-мальски ценное и ломая остающееся. Почему-то это ему очень не понравилось. Видимо те же чувства посещали и советских граждан, которые внезапно на своей шкуре узнавали, что цивилизованные европейцы - неважно, немцы, румыны или там венгры с хорватами, одинаково бесцеремонны, наглы, жадны и в лучшем случае бесплатно сожрут всех кур и свиней, а в худшем - как любили делать нищие румыны и венгры - обнесут избу до голых стен, выдернув даже гвозди. Попутно, не слишком смущаясь, поимеют не успевших спрятаться девчонок и баб, заодно постреляв тех, кто сдуру попытается им мешать насиловать жену или дочку. И чем больше веселились и резвились колонизаторы, тем больше было желающих выпустить весельчакам кишки. Причем всерьез желающих.

Поначалу партизан было мало и для оккупантов это не было проблемой. Сидят какие-то хмыри в лесу - и ладно. Благо, не мешают. Потом пошли первые укусы, мелкие неприятности. И чем дальше - тем больше. Колонизаторы сначала рассчитывали управиться силами полиции. Не срослось. Стали привлекать местных, но тут сильно помешал окрик из Берлина. Гитлер был категорически против того, чтобы русским разрешалось иметь оружие, даже и под немецким контролем. Своим генералам такое дело фюрер не мог доверить. Что характерно - вождь был совершенно прав, убогие успехи РОА и "Галичины" в боевом деле "за немцев" это только подтверждают. Потому всякие староверы Зуева и Локотские республики были чистой самодеятельностью, и толку от них было мало. Вот что разрешалось и одобрялось - в уместных количествах, как хорошо показавшее себя в прошлом - это использование одних племен дикарей против других племен. Кортес отлично использовал тлашкалтеков против ацтеков, англичане ловко науськивали ирокезов с гуронами на делаваров с могиканами, сиу - на ассинибойнов, кри, оджибвеев, кроу, черноногих, сарси, плоскоголовых, кутеней, неперсе, шошонов, а тех тоже стравливали друг с другом. И где теперь все эти тупые дикари? Система толковая, позволяла ликвидировать миллионы ненужного населения силами самого же населения.

Абы кому - тем более спесивым, но неумным генералам вермахта, такое важное дело поручить было невозможно, а вот папа Гиммлер, хитроумный, дотошный и верный общей цели, вполне годился. И под его эгидой украинцев стали науськивать на белорусов и великороссов, составлять национальные отряды палачей для уничтожения славянского биомусора. Простому немецкому генералу было трудно понять, чем малороссы отличаются от белорусов, или казанские татары - от крымских, а в СС как раз были тонкие специалисты.

Полицейские силы, хотя их достаточно щедро снабжали и танками и артиллерией из гигантских трофейных запасов, не смогли справиться с партизанами, или, как их называли немцы - "бандитами". Тут и пригодились специалисты из СС.

Ведь все равно требовалось удалить с оккупированной территории порядка 30 миллионов человекоподобного биомусора, чтобы немецким колонистам никто не мешал вольно плодиться и размножаться. И были призваны на грязную работу дворники - гастарбайтеры из нацформирований Прибалтики, из бандеровцев и мельниковцев, из казаков, из крымских татар и прочей сволочи, которая рвалась стать палачами. Оказалось, что и они не справляются, арийцы сначала попытались из своей мрази набрать достаточно карателей, но гопоты не хватило и в дело стали без затей посылать обычные армейские соединения и части. Надо заметить, что специально обученная для палаческой работы дивизия уголовников Дирлевангера в зверстве и скотстве по отношению к нашему мирному населению не шибко превзошла ни 21 авиаполевую дивизию, ни 35 пехотную, ни многие другие "честные воинские части".

Чем дальше, тем больше сил втягивалось в войну по тылам армии Рейха. Пережившие первую зиму слабые еще партизанские отряды резко усиливались за счет беглых военнопленных, на своей шкуре узнавших - что такое "Новый порядок", пошла помощь из Москвы и шалтай-болтай артели достаточно быстро становились полноценными воинскими формированиями, имевшими благодаря механической лютости оккупантов внятную и живую поддержку населения. Попытки раздавить "бандитов" проваливались с пугающей регулярностью. Не справившись с партизанами, тем более тех становилось все больше, а возможностей их давить силами полиции и СС - все меньше, мудрые германцы прибегли к старой и проверенной европейской традиции - выжженой земле. Если ликвидировать в зараженном "бандитством" районе все жилые поселения вместе с жителями - бандитам будет нечего жрать и неоткуда получать разведывательные сведения. И повсеместно, под флагом "борьбы с бандитами" стали десятками и сотнями уничтожать хутора и деревни с селами.

И опять отлично заработали европейские привычки, еще времен Столетней и Тридцатилетней войн. Когда-то в подростковом возрасте Паштет случайно нашел в инете серию старых гравюр художника Калло. Собирался уже закрыть, когда вдруг вздрогнул, увидев на гравюре дерево висельников, где болтался не один, не два, а несколько десятков повешенных и к дереву вели новых, еще живых, осужденных. Это как-то очень не вписывалось в общую дартаньяновско-мушкетерскую привычную картинку, хотя и здесь публика была именно в тех нарядах с тем же оружием. Но только в отличие от благородных героев Дюма занималась грабежами, убийствами, изнасилованиями и казнями после пыток. Тогда увиденное тягостно поразило впечатление подростка. И снова все вспомнилось, когда Паша пытался найти следы в документах тех людей, кто помог Лёхе выжить и был с ним рядом. Чертов Лёха дал слишком мало информации и потому в той кровавой свистопляске найти что-то оказалось просто невозможно.

Попадались разные эпизоды, которые можно было бы привязать вроде к лёхиным рассказам, но все было обрывочно и невнятно. Например, нашел Паштет упоминание о "партизанском профессоре" - враче, который лечил партизан и военнопленных, одновременно работая и официально, по разрешению немецкого коменданта. Немцы сумели разоблачить его и потом пытали и били пару недель так же, как польские тюремщики лупцевали смертным боем взятого в плен карателя Дирлевангера. Но гуманные поляки забили немецкого карателя довольно быстро, советского профессора же, когда он уже и ходить не мог, немцы прилюдно казнили - сожгли заживо. Совершенно официально, как жгли в Средние века ведьм. За то, что выполнял долг врача. Сказать - тот ли это был профессор, который лечил знакомых Лёхи, было совершенно невозможно.

Потом попался рассказ спасшейся из "огненной деревни" девчонки (рассказывала -то она уже глубокой старухой, до того никому это интересно не было) про то, как в деревушку приехали на паре подвод "бобики" - полицаи в черных кепках и шинелях с серыми воротниками. Командовали ими трое немцев в чудных железных шапках. Один из немцев зашел в хату старосты, тот услужливо стал угощать высокого гостя, велел яишенку сделать, самогона выставил, бабы (а в деревушке в несколько домов мужиков всего оставалось трое) кинулись собирать на стол, чтоб умаслить недобрых гостей - "бобики" уже по амбарам и хлевам пошли. И вроде бы и скотину невеликую пересчитывать стали, что явно было не к добру. До того деревню эту не шибко грабили конфискациями - на отшибе была, но от соседей было известно - новые хозяева не стесняются вовсе, берут что хотят, а хотят многого. И девок портят тоже.

Потом все пошло очень быстро и совсем не так, как ожидалось. Зашел в избу второй немец, весело поговорил с камарадом, сидящим за столом и бодро, деловито вышел. А староста, который с германцем еще в ту войну воевал и понимал по-немецки, отчего-то вместо того, чтоб яишенку гостю вежливо на стол поставить, с размаху залепил сидящему тяжелой чугунной сковородой по голове, благо воспитанный германец свою каску аккуратно снял.

Хрустнуло шибко, немец со стула стал сползать как тряпичная кукла (у старосты в избе мебель культурная была - два стула и комод), а старый солдат подхватил винтовку оглоушенного и, выворачивая у немца из сумочек на поясе блестючие патроны, (девчушка тогда еще подивилась блеску) лютым шепотом, тоном не допускающим возражений, велел бывшим в избе и обалдевшим от увиденного бабам и детям бежать до леса. И так был в тот момент старик страшен, что бабы даже заголосить по своей привычке бабьей забоялись. И почти все кинулись по огородам в лес. А в деревушке этой невеликой поднялась пальба, а потом горело там всю ночь. Из деревни тогда спаслось четыре бабы и шестеро детишек, из войны - ровно половина убежавших. Что услышал дед в разговоре двух немцев старушка не знала, но человек был выдержанный, мудрый и просто так бы не поступил, тем более, что несколько соседских деревень немцы уже наказали по полной схеме "за поддержку бандитов". Схема же была простая - все ценное из деревни забиралось, скот, жратва, имущество хоть сколько-то полезное тоже, тех людей, что могли работать на Рейх угоняли в концлагерь, а всех, для работы негодных - стариков да детей в первую очередь, стреляли или, не мудря особо, загоняли в сарай или церковку или амбар - где народу побольше влезало - и потом жгли, вместе с остальными строениями, чтоб духу людского не осталось. Оставалось от деревни жженое, мертвое место.

Попалось Паштету в другом месте, как ветеран рассказывал, что входил их отряд в такое сожженое село, а голодные были все - аж шатало. И рассказчик, бывший в головном дозоре, обрадовался, увидев, что хоть село и разорено дотла, но капусту немцы убрать забыли, и много кочнов осталось, густо так торчат, можно будет брюхо набить наконец-то. А подошли поближе - сначала показалось, что кочны какие-то неправильные и больно густо растут, близко друг к дружке, а потом поняли - что черепа это. Как сожгли каратели в сарае жителей, набив битком, как сельдей в бочку - так и валялись все неубранные, только черепа белели поверху останков.

Почему-то подумалось Паше, что тот старик из деревушки, где Лёха свою девственность оставил, вполне мог так поступить. Но у того своя винтовка была, да и вообще - не хотелось думать, что погиб старичина тот. Глупо конечно, но - не хотелось.

Вроде как проще получалось с разведчицей по фамилии Дьяченко, но только до того момента, как выяснилось, что повесили за время оккупации в райцентре немцы аж пятерых девушек с такими фамилиями - от 14 до 23 лет. А имени Лёха не помнил, обалдуй. И поди, гадай - повезло той тонконогой стрикулистке - или нет.

Даже с партизанским отрядом осталось все неясно. Сначала при Лёхе был он безымянным, а потом появилось там отрядов несколько и когда оккупанты-колонизаторы взялись за их истребление всерьез, аккурат это пошло после Лёхи, то некоторые отряды ликвидированы были полностью, другие сливались вместе, потом громили и их, а они возрождались, и сам черт там ногу бы сломал.

В глазах рябило от десятков названий карательных операций, немцы придумывали для экспедиций самые разные - от романтических "Зимнее волшебство", "Лесная зима", "Клетка для обезьян", "Весенний праздник", "Шаровая молния", "Громовой удар", до деловитых "Соседская помощь", и уж совсем скучных "Коттбус", "Рысь", "Захват". Но как бы не называли эти операции, а суть была одна и та же и рапорта, скромно, различными эвфемизмами обозначали одно и то же - типа "обезврежено 1627 бандитов, из них мужчин 123, женщин 1504, изъято 14 единиц оружия, израсходовано 5400 патронов винтовочных и 680 автоматных. Умиротворено 18 населенных пунктов (тут следовал длинный список убитых селений - всякие Аржавухово, Белое, Чарбомысли, Альбрехтово, Байдино и Тройдавичи, Гарбачево, Двор Чарепито, Вауково, Велле, Гарелая Яма, Гуйды, Ниуе, Плигавки, Рожзново и так далее) причем 2041 работниц вывезено на работы в Германию, эвакуировано 7468 голов скота, 894 коней, около 1000 штук птиц, 4468 тонн зерна, 145 тонн картофеля, 759 тонн льносемян и льнотресы и многое другое - все очень подробно было записано. Причем грабежом увлеченно занимались и "чистые вермахтовцы, честные солдаты". Во время операции против "бандитов" 35 пехотная дивизия была снята с довольствия Вермахта, и обеспечивала себя сама - грабя вовсю население. Командир дивизии генерал-майор Рихерт гордился, что сэкономил для Вермахта "мяса 167 460, овощей 139 880 порций и 42 123 мерки фуража".

Конечно, с профессиональными карателями сравниться было трудно, там работали настоящие профи, которых чем-либо удивить было сложно. Попалось Паше в читанных воспоминаниях, как во время ликвидации очередной деревни перепуганная маленькая девчушка искренне попросила вооруженных вояк, которые сноровисто и привычно убивали ее родных и соседей: "Дяденьки, не убивайте меня, я вам песенку спою!"

Воины Рейха деловито вынесли из ближайшей избы табуретку, помогли девочке на нее залезть, внимательно выслушали песенку, уважительно поаплодировали, как положено цивилизованным культурным европейцам. А потом влепили в маленькую перепуганную девчушку пулю из взрослой винтовки, так что ошметья полетели, и пошли добивать остальных деревенских. И рассказчица считала, что девочке еще повезло - маленькая она была для секса, не заинтересовала. Была бы постарше - отведала бы с лихвой добротных мужских ласк от могучих воинов. С последующими забавами вроде отрезания грудей, вбивания кола или бутылки в промежность, а также прочей истинно арийской развлекухи на манер переезжания пытающейся уползти покалеченной женщины грузовиком или танком. Также в немецких дневниках и письмах попадалось довольно часто восторженное описание чертовски веселого зрелища - как забавно бегают облитые бензином и подожженные голые бабы.

Протоколы комиссии по расследованию злодеяний оккупантов это излагали сухо и кратко потому как пытки и насилия на фоне вала невиданно массовых убийств смотрелись слабо. Ну, изнасиловали женщин и девушек. А потом сожгли заживо в сарае со стариками и детьми и всех. Последнее ужасом перекрывало грабеж, побои и насилия.

Если убили разными способами только в Витебской области 160 тысяч мирных жителей и 90 тысяч военнопленных, что составило четверть миллиона человек, то садизм по отношению к убитым смотрелся совсем не впечатляюще. Паштет читал про то, что в расстрельных ямах вместе с косичками поисковики среди костей находили использованные презервативы германского производства. И читал и фото видел.

Так вот профессионалам пытались подражать и новички - например, герои из люфтваффе, служившие в 21 аваполевой дивизии изнасиловали отделением девушку - псковитянку, потом попытались отрезать груди, с трудом отчекрыжили только одну, извозились в кровище и устали, бросили искалеченную бедолагу подыхать, а той, как оказалось, повезло единственной из всей деревни. Остальных - то сожгли живьем, а раненую подобрали приезжавшие на следующий день люди из другой деревни и сумели выходить, хотя это каралось смертью, если б немцы узнали. Появление этой девушки на суде было для героев очень неприятным сюрпризом. Профи, как правило, свидетелей не оставляли вовсе.

Что характерно - именно потому те же американцы (не спецслужбы, естественно, которые много явных военных преступников пригрели и спасли), а простофили из пехоты и танкисты в плен эсэсманов не брали, стреляли их на месте без всяких яких. Что тем более характерно - такое нарушение правил войны совершенно американцев не смущало и не смущает нынче - Паштет с удивлением смотрел американские кино, где это показывали как дело рутинное и даже поощряемое офицерами. Те и сами пленных с рунами стреляли за милую душу. Так, например, перебили остатки ребят из дивизии Дирлевангера, которые после полного разгрома сумели таки пробиться к джи-ай и с радостью сдаться. Тут оказалось, что две скрещенные гранаты на нарукавном шевроне являлись черной меткой смертника и без всякого суда карателей сразу после сдачи оружия, посмеиваясь, перестреляли. Это их очень удивило, они были уверены, что просто меняют хозяина. 	Паштета сильно интересовало, как бы мстили американцы, если бы наци огнем и мечом прошлись по их стране? И оставалось только удивляться отходчивости наших, не отплативших населению всяких Эстоний, Латвий, Румыний и Венгрий, не говоря про Германию - хотя бы половинной меркой. Особенно это удивляло на фоне механичной бездушной техники истребления живых людей цивилизованными европейцами. Странно было читать вроде бы знакомые слова, но не складывалось все вместе. И не похоже было, что судейские записали так, просто у карателей их работа вызывала сугубо рабочие чувства, типа забоя скотины или полки сорняков, разве только иногда мешали вопящие женщины. Вот когда молча помирали под выстрелами - это было хорошо для дегуманизаторов. Некоторые отрывки даже застряли в цепкой памяти Паштета, словно прибитые гвоздями.

'Мы вчетвером зашли в дом. В доме были четыре женщины и ребенок лет 10-11. Никто из женщин не плакал, ребенок тоже молчал. Мы вскинули оружие. Я хорошо помню, что первым выстрелил Алуоя. Он выстрелил в ребенка. Ребенок упал на пол. Потом снова выстрелил Алуоя. На этот раз он стрелял в женщину. После выстрелили Лыхмус и Кулласту. Оставалась в живых одна женщина. Я вскинул пистолет и выстрелил ей в область сердца.

Закончив расстрел людей во втором доме, мы направились в четвертый. В доме находились четверо женщин и четверо детей. Крик людей, которые поняли, что их сейчас расстреляют, был душераздирающим. Стало жутко от крика людей. После расстрела 'своей' женщины я не выдержал и вышел на улицу. В доме остались Алуоя, Кулласту и Лыхмус. Там продолжали звучать выстрелы. Затем мы зашли в другой дом. Там находились пять женщин. Алуоя вскинул винтовку и выстрелил в женщину. Перезарядив винтовку, сделал выстрел во вторую. Смерть женщины встретили молча. Ни одна о пощаде не просила. Потом в женщину стрелял Кулласту, затем женщину убил Лыхмус. Осталась не убитой одна женщина. Эту женщину убил я.

Закончив расстрел людей в этом доме, мы вышли на улицу. У одного из домов раздался страшный пронзительный крик. Я пошел на крик. У горящего дома увидел женщину. Она лежала на земле лицом вниз. На ней горели волосы, горела одежда. Я вынул пистолет и прицелился в область сердца. Выстрелил. Женщина дернулась и перестала кричать. Всего, таким образом, в деревне я убил пять человек. Одного мужчину и еще четверых женщин". Меланхоличное перечисление проделанного из уст эстонского полицая. Хорошо сделанная работа прибалтийского холуя по приказу немецкого господина, можно гордиться и ходить потом на парады, рассказывая о том, как пострадали борцы за свободу от кровавого сталинского режима. Чего Паша никак не мог понять - как после такого этих ублюдков пощадили в ужасном советском суде и, что не менее его удивляло - у бравых эстонских ветеранов хватило наглости потом обращаться за реабилитацией и снятием судимости. Делов - то - спалили с населением в Псковском районе из 406 деревень 325.

В голове не укладывалось, не верилось, что такое возможно. Вот так посреди полного здоровья ходить и убивать баб с детьми. Потом делить вытащенное из домов, примерять вещички убитых, что получше - отправлять своим женам и детям, те радовались посылками и подаркам. И рассказывать о массовых убийствах спокойно и размеренно, словно о починке сельхозинвентаря или полке огорода. Приказал немецкий офицер - и пошли стрелять соседей, рядом с которыми всю жизнь жили рядом. Не заморачиваясь всякими азиатскими ограничениями, типа резать всех мужчин, кто выше тележной оси вырос. Хотя тут себя Паштет остановил - были ограничения, были. Как только оказалось, что потери вермахта стали чертовски большими, потому крови для раненых арийских воинов не хватает и с переливанием возник дефицит серьезный, тут же использовали солидный ресурс - местное детское славянское население и детей жечь и расстреливать перестали. Детишек свозили в концлагеря и там добрые немецкие медики откачивали у них кровь в промышленных масштабах. Было таких КЦ самое малое (что известны точно) 15, в каждом слили кровь как минимум у нескольких тысяч детей. Жалкие кустарные кровососы типа Носферату и Дракулы явно жалобно скулили по своим убогим склепам, понимая все свое ничтожество и отсутствие организаторской жилки. К слову сказать, медики эти были уверены в своем гуманизме и доброте - все-таки детей перед смертью хорошо кормили, чтобы кровь была полноценной, и умереть от обескровливания куда приятнее, чем горя заживо вместе с воющей толпой односельчан и родичей в тесном сарае. Паштета удивляло то, что эту информацию приходилось собирать по крупинкам, да и то больше всего - у белорусов. В России о мерзостях евроинтеграторов говорить было нехорошо и занимались этим только всякие маргиналы, которых не подпускали к СМИ и разве что в инете им удавалось бухтеть, что, например, лагерь смерти Саласпилс, где как раз был и детский барак для кровососания, на полном серьезе латышским правительством объявлен практически спортивно-отдыхательным, где публика развлекалась от души и детишек никто не обижал, а наоборот, о них заботились. Российское руководство, преклоняясь перед своими европейскими деловыми партнерами, такие пустяки не вспоминало, зато по первому же требованию партнеров начинало каяться в чем угодно и просить прощения у кого попало. Ну, бизнес есть бизнес... особенно, когда хочешь тоже стать буржуином, а в Буржуинию просто так не пускают и самое большее, что дают - бочку варенья и корзину печенья, но никак не статус равноправных. Да и то - за эту самое варенье и печенье требуют отдать столько всякого дорогостоящего, что ценность бочки становится несопоставимой. Но что делать, хочется же быть европейцами! И некоторым это удается - пенсионер Горбачев припеваючи живет пенсионерской счастливой жизнью в Германии. И всего - то для этого хватило развалить СССР и предать всех, кого можно в Варшавском договоре, Афганистане и сотне других мест, наглядно показав, что этой ужасной России и русским доверять нельзя ни за что.

Тут у копарей разгорелся спор, и это отвлекло Паштета от пустых раздумий.

- Не будет второго завоза - громко и уверенно сказал один из безлошадных.

- На свете есть такое, друг Гораций, о чём не ведают в отделе эксгумаций - возразил сосед Паштета по палатке.

- Второй завоз уже пошел. Только маленький еще.

- Это где?

- А когда Грузия сунулась. Теперь вот Украина должна точно полезть. Точнее - уже полезла, только пока буфер еще держится.

- Это их внутренние дела.

- Миша Леший на разминировании там уже погиб. И на форум несколько человек давно не заходят, а по натуре такие были щирые хохлы, что пара из них и раньше с Рашкой воевала, еще с ичкерами вместе.

- Нууу Украина голодная...

- То-то и оно, что Украина - не голодная. Она очумевшая. Всерьез же были уверены, что вступят в ЕС, разосрутся с Рашкой и получат каждый по сто охулиардов миллионов евро и долларов! И виллу в Монако на Лазурном береге. Ну, когда свой дом ломаешь, есть некоторые неудобства. На момент Майданов Украина хотела сало салом заедать, сидя в вилле на яхте в кружевных трусиках.

- Меня очень не радует то, что укры зомбанулись массово.

- Ты думаешь, зомбанулись только жители Украины? Честно? Ну-ну... Зомбанулись все - мы, пиндосы, европейцы. И это самое тревожное. Предбоевое зомбирование, вот что это такое. Не хочется это видеть, чего уж.

- Если на то пошло, то популярность зомби сначала удивляла. Вот с вомперами все ясно - девушкам нравятся - потому как просто принцы, да еще и дают бессмертие.

- Оборотней тоже гламурнули.

- А вот насчет зомби - это как раз, по-моему, подготовка публики к тому, что будет контингент, по которому можно будет стрелять и всяко его мочить, не глядя - баба это, ребенок или еще кто. Мы - и они. И все можно.

- Да тех же немцев готовили именно так - есть арийцы, уберменьши, сверхлюди. Есть отвратительная человекоподобная мразь - унтерменьши. И по отношению к этому человекоподобному зверью можно не стеснять себя ничем.

- Когда читаешь документы по ликвидации населения оккупированных территорий - диву даешься, да быть такого не может!!! Люди же!!!

- А нихера не люди. Нет людей - есть арийцы и недочеловеки. И отношение к недочеловеку - именно как к зомби. Разрешено ликвидировать, никакого наказания, никакого порицания. И отчеты немцев и их холуев - именно такие. Уничтожено 3499 зомби. Меня всю дорогу удивлял простой факт - в этих рапортах огромное количество "санированных и обезвреженных" но смешное количество мужчин ( а подростков тоже писали в мужчин) и уж совсем слезы в отчете в графе - изъятое у бандитов оружие. Типа на 3000 - 10 стволов. На 400 - 1. И ничего, ни капли смущения. Сожгли несколько тысяч баб и детей - отлично выполнили свою работу - вставил свои пять копеек Паштет.





Глава пять - учеба. Нож и фехтовальщики.



- Занятие - 300 рублей. Индивидуальное - 500. Первое, вводное, бесплатно - негромко сказал жилистый сухощавый мужичок к которому Паштет после долгих переборов возможных инструкторов по бою с холодным оружием в итоге пришел. Причем, еще и с рекомендацией от общих знакомых, которые тоже были реконструкторами, но по средневековью. Этого мастера они горячо рекомендовали. Пожалуй, если бы не их похвалы и - главное то, что про него говорили, что его учеба реально помогает и может пригодиться не только в соревнованиях, но и как бы и в жизни тоже, осторожный Паштет бы и не пошел. Но тут рискнул. Толковый учитель, короче говоря.

- Хорошо. Меня устраивает. Хочу научиться бою с ножом - по возможности так же бесцветно и спокойно ответил ученик. Его подкупило в выборе мастера то, что сказали его приятели, довольно изрядно походившие по разным гуру. Сказали они достаточно внятно, что он не выставляет свою "школу" единственно и неповторимо правильной, не придумывает красивые, но идиотские легенды, не запрещает ученикам контактировать с бойцами из других "школ" и, главное, не морочит голову дурковатой магией и колдунством, рассказывая всякие нелепые восточные притчи, а объясняет все просто и доходчиво, ставя не на тайны шаолиня, а на постоянные тренировки и внятный подход к обучению.

- Ходил я, было дело, раньше сдуру к одному сенсею - грустно говорил тогда Паше его знакомец - свирепый латник-бугуртщик - меня этот гуру шпынял и унижал и просто лупил целый год, я все время с синяками ходил, с "чужими" встречаться категорически запрещал, и говорил что "ты пока не готов", а вместо конкретной учебы морочил голову всякими дикими байками про "белый пятиконечный круг". Только деньги потерял и время. А у этого - внятно, понятно и по делу. Теперь даже за себя стыдно, что тогда ухи развесил. Но работать придется много - мистики нет, а вот думать и тренироваться придется всерьез. И - лентяев не любит.

Учитель внимательно поглядел на Паштета. Уточнил: "Чему именно хотите научиться?"

Тот взгляд выдержал и постарался сказать, чтоб понятно было: "Мне желательно поучиться этому в том плане, что я переезжаю в весьма неуютную местность и мне надо будет в случае чего банально свою жизнь защищать. Потому всякие мечи это хорошо, конечно, но мне нужно на практике понять, что надо делать, чтобы в случае, если до реальной поножовщины дойдет, я не выглядел бы невинной овечкой. Бараном, в смысле".

Мастер фехтовальных дел хмыкнул как-то неопределенно. Внимательно оглядел массивную фигуру неофита. Потом сказал странное: "Как-то давным - давно известный заезжий фехтовальщик вызвал на поединок королевского скорохода - арапа Бель-Али. Тот вызов принял и при выборе оружия выбрал бег. И убежал от противника, посрамив его. Это я к тому, что в случае реальной поножовщины самое разумное - убежать. Вы же понимаете, что я не собираюсь дурить вам голову и заявлять, что "Ты сможешь победить любого человека, вооруженного ножом, как только я обучу тебя своей секретной технике по своим секретным методикам!!!". Не говорю о том, что ножевой бой в реале - занятие грязное, жуткое и злое.

- Странно слышать такое от мастера фехтования. Прямо по восточным канонам о том, что лучший бой тот, которого удалось избежать - заметил немного удивленно Паштет.

- Нож самое убийственное оружие человечества. Можно бы добавить "холодное", но думаю, что огнестрел тоже пока пасует, благо ножами друг друга резали искони века и во время войн и между войн. Кремневыми, бронзовыми, костяными... И если перестреливаясь, в общем, понимаешь, как будут отвечать, то в плане ножа - трудно угадать, с кем свела судьба - с уголовником, воякой или еще кем. И у каждого - свой подход, потому что нет такой великолепной методики, с которой человек мог быть уверен в себе на сто процентов во всех случаях жизни. Нож - воистину сатанинское изобретение, к тому же универсальное. Я буду вас учить им пользоваться. Но запомните - лучше избежать поножовщины в реале. Правда, вы грузноваты, бегать вам не так будет просто. Запомните, однако, что я сказал. У того, кто кинется на вас с ножом, будет внятное желание вас зарезать. Распороть вам пузо, продырявить сердце, кишки и легкие, раскромсать мышцы и сухожилия, перерезать глотку, выколоть глаза, выпустить кровь. И, весьма вероятно, уже и опыт таковой у него будет. У вас всего этого нет, потому, даже будучи обученным немного, вы будете проигрывать именно в главном - кровожадности и готовности резать по живому мясу. Представляете разницу между фаллоимитатором и мужчиной? Вот такая же - между теоретически выученным неофитом и матерым ножевиком - практиком с опытом резни. Ладно, давайте посмотрим, что вы сейчас умеете.

Паша получил резиновую хреновину, чуть похожую на нож, повертел ее в руках. Постарался взять ее в руку поавантажнее, чтобы учитель видел - не с лохом имеет дело, выставив, как прочитал когда-то в очень авторитетном труде большой палец вдоль острия, чтоб проще было прицелиться, куда бить. Встал в угрожающую стойку, широко расставив ноги, и на вопрос "Вы готовы?" утвердительно кивнул.

Мастер, стоявший метрах в трех достаточно вальяжно, сразу по кивку стремительно и неожиданно атаковал, моментально оказавшись рядом и больно ткнув Пашу резиновой фигней в бок. Тут же вертко ушел от ответного размашистого удара резины, успев чиркнуть своей по Пашиной руке. Крутанулся и внезапно оказался за спиной, опять больно ткнул своей преподавательской резиной в поясницу аж дважды, и широким махом секанул по спине. Было не только больно, но и обидно. Когда Паша пинком, всерьез разозлившись и бросив всякие экивоки, попытался выбить резинку у своего спарринг-партнера, так как много раз читал "Если противник держит нож перед собой, выбейте его из рук ногой!", то результатом оказалось только то, что по ноге его опять же секанули. И тут же его собственная резиновая модель ножа вылетела неожиданно легко из ладони и порхнула в сторону. Паша вспомнил былые занятия борьбой и попытался схватить противника за руку, схватил, но почему-то ножика в ней не оказалось, а "острие" (округлое и с виду неопасное, но бившее больно) внезапно оказалось в считанных сантиметрах от его глаз.

Все произошло так быстро, что Паша даже разозлиться толком не успел. Вторая стычка прошла еще быстрее, но с таким же результатом. Третья - еще хуже. Пока ученик сопел, переводя дух, учитель резюмировал, причем, черт его дери, даже не запыхался!

- Печально. Уже в первом же раунде вы пропустили первую же атаку - поражена печень. Потом я вам порезал руку, так что ножик вы смогли бы держать с трудом. К слову - сразу же и навсегда забудьте это пижонство с оттопыренным большим пальцем. Процентов 70 прочности хвата ладонью обеспечивает именно он. Греки пленным воинам отрубали эти пальцы, чтобы потом те воевать не могли, а вы сами из хвата его убрали мне на радость. Сразу потеряли нож.

- У меня был неверный хват? Я слыхал, что есть самый лучший хват, это какой? - не удержался Паштет.

Учитель поморщился, ему явно не понравилось, что его перебили. Ответил так:

- Идеального хвата не существует, есть более удобный для конкретной ситуации. Иногда удобен прямой, в других случаях как раз обратный. Опытные ножевики меняют хват по ходу боя. Если в руке однолезвийный клинок то его даже вращать в руке бывает нужно, располагая лезвие в подходящей плоскости. Значит, про палец большой запомнили?

- Но я просто видеокурсы видел. Серьезные люди проводили, спецназ американский, котики эти - стал оправдываться Паштет.

- Я тоже видел, только вот проблемы тут две - не факт, что эти самые котики в реальном деле ножом сработают как должно. Они что-то последнее время никак не отметились в рукопашных делах. Вот просто вовсе. Вторая проблема - считают они, и некоторые наши инструктора и мастера тоже, что так проще обучить начинающих, так, дескать, им понятнее, мол большой палец на лезвии указывает, куда удар будет нанесен, а вот в реальном бою они будут делать полный хват, всеми пятью пальцами. Только лично я в это не верю, мышечная память - очень важная штука, а в скоротечном бою думать особенно некогда, тут многое на наработках, на натренированности, отработанности. На стресс в драке организм отработает инстинктивно, на уровне мышечной памяти. А привычка как раз держать нож "по - учебному". И в итоге - ножик им выбьют. Вот как вам. И все. С вашего позволения я все-таки продолжу разбор - а вопросы вы зададите потом.

Паша молча кивнул.

- Я не буду говорить о том, что в реальной схватке, после реза по руке вам нож удержать будет еще и потому сложно, что он от вашей крови будет скользкий, как кусок мыла в бане. И ровно то же - если кровь будет чужая - без разницы совершенно. А нож в руке и рука без ножа - совершенно разные вещи, даже не говоря о том, что нож руку автоматически удлиняет, а длинные руки - сами понимаете, весьма в рукопашке способствуют. Значит, запомнили про палец?

Паша опять кивнул. Учитель кратко перечислил, что еще он проколол и порезал и список оказался весьма серьезным.

- Честно говоря, я впечатлен - признал Паштет.

- Вы не занимались этим, а я все-таки постоянно тренируюсь. Вам тоже надо привыкать двигаться. Вот смотрите - вы еще и сейчас не отдышались как следует. При этом я вертелся вокруг вас, а вы не поспевали с ответными действиями. При этом замечу, что в целом физо вы занимаетесь или недавно занимались, в среднем первопришедшие еще хуже. К слову сказать - а зачем вы приняли такую неудобную стойку в самом начале? тоже видеокурсы?

Ученик вздохнул и кивнул головой.

- Вы должны иметь возможность двигаться. Представьте боксера, который вот так вот встанет стоячей раскорякой - ему тут же надают по лицу и голове. Бой с ножом - только в движении. Давайте еще раз.

Когда очередная встрепка закончилась с тем же разгромным счетом, учитель оценивающе поглядел на Паштета и попросил повторить несколько приемов. После чего резиновый имитатор ножа, как живой, закрутился в руках мастера фехтования, перепархивая из руки в руки и меняя при этом положение - прямой хват, верхний, нижний, тут же в левую руку, нижний, прямой, верхний... выглядело впечатляюще и чуточку завораживающе. Увы, ничего даже отдаленно похожего Паша показать не мог.

Учитель кивнул. Потом сказал:

- То, что я делал - хорошо для кино. Для показухи - типа гопников напугать. В драке ни в коем случае не применяйте, тем более, что серьезного врага жонглерством не поразишь. Но дома в виде работы над ошибками - отрабатывать со всем тщанием. Иначе когда надо будет сменить направление реза или хват, можете потерять и время и победу, да и нож выронить тоже ни к чему. Потому отрабатывать до автоматизма. Смена хвата, смена направления реза, смена руки. Второе - координация движений у вас плохая. 	Лучше, значительно лучше, чем у многих новичков, но плохая для работы с ножом, и тем более - для боя. Это сейчас общая беда, раньше-то мальчишки, когда с крапивой воевали, палками на даче ее колошматя, отлично отрабатывали такие простенькие задачи, как удар с ходу, на бегу, удар вправо - влево на шаге и так далее, не говоря о глазомере и точности попаданий. Сейчас этого нет, потому многие думают, что если купили биту в багажник, то и победили всех вокруг. Зато горазды часами в инете спорить, какое оружие лучше - моргенштерн или глефа, даже в руках не держав ни того, ни другого. Потом удивляются, что накинулись с битой на какого-то хлипкого и безоружного дрища, а дрищ с ходу выбил им сначала зубы, потом биту, и концом ее в задницу герою всунул. И хорошо, если тонким концом. Вот вам и второе задание - выйти на пустырь и поотрабатывать то самое мальчишеское - удары на ходу. В ходе движения, с поворотами. Если сможете - то просто бой с тенью, если не получится - то поставьте себе мишени, хотя тот же бурьян или там борщевика заросли вполне годятся, и не стесняйтесь. Первое время у вас руки и ноги не в такт будут работать. Работа ведь у вас малоподвижная?

Паша задумчиво кивнул.

- Значит, надо их друг с другом заставить дружить. Боец - не чиновник, у бойца правая рука должна знать, что делает левая. Дальше, силовые задачи - тоже простые, но отрабатывать придется. Ставите перед собой вертикально старую покрышку от грузовика, или несколько в стопку и лупите по ней палкой - сверху, слева, справа, опять слева, опять сверху. И так минут пять, самое малое.

- Это не понял. Зачем палка? И сила для ножа - опять же - удивился Паштет.

- Вы считаете, что нож сам все сделает? Если пороть свиную тушку, которая висит в удобном для вас месте, на удобной высоте и без защиты, никак не сопротивляясь, или тыкать в массив геля - то да, сила не очень нужна. А вот пробить кожаную куртку, ватный халат или драповое пальто - тут сила просто необходима. Бойцу нужна и ловкость и координация и сила. Как-то давным - давно заезжий фехтовальщик вызвал на поединок мясника Майера. А тот зарубил его первым же ударом, потому что рапира мощи тяжеленного двуручного фламмберга не отразила. Мясник-то раньше был ландскнехтом, да еще и доппельзольднером при этом. Что касается палки - вы собираетесь стать гаучо? Или все-таки - нет?

- Да нет, конечно. А почему - гаучо? - удивленно ответил ученик.

- У этих аргентинских пижонов был своего рода дуэльный кодекс с массой запретов и ограничений. А я вам говорил уже, что реальный ножевой бой - никак не дуэль. Впрочем, и рыцарский поединок вполне себе мог закончиться тыканьем в глаз поверженному партнеру, который не может уплатить выкуп, оригинальным ножиком с милым именем "мизерикордия". Не противоречило правилам и традициям. Потому, раз вы просите научить вас бою с ножом, то не удивляйтесь гарниру к основному блюду. В ходе боя с ножом вы должны понимать, что никто тут не будет вам давать форы или предупреждать "иду на вы!" за неделю до атаки. К применению ножа может привести вроде как и безоружная поначалу драка, в ходе потасовки может быть всякое - вам могут швырнуть в голову кастрюлю с кипящим супом, метнуть в глаза горсть песка, начать кидаться камнями или палками, дернуть ковер из-под ног или без затей огреть стулом по голове. Вы же не за чистым фехтованием пришли?

Паштет кивнул.

- Вот видите. За вас поручилась пара моих учеников, они считают, что вы не будете применять свои навыки в противоправных целях. И криминала за вами нет и контактов нехороших тоже. Потому я вас учить и взялся. Можно, конечно, канонично обучить вас сугубо фехтовальным приемам и зарежет вас без затей первый же дикарь на родине верблюдов, или куда вы там собрались ехать. Поэтому давайте исходить из простого постулата - что может вам пригодиться в первую голову в ходе драки - поножовщины, особенно, когда вам не дали время подготовиться. Как-то давным - давно заезжий фехтовальщик решил вызвать на поединок скульптора. Не успел толком высказаться, а тот его заколол на месте стилетом, не дав и за меч схватиться. Ну, не любил Бенвенуто Челлини насмешек, да и некогда ему было на дуэли отвлекаться, заказов было полно. Понимаете? Может так оказаться, что у вас не будет времени нож вытащить, придется пользоваться палкой, например.

- Как-то давным - давно заезжий фехтовальщик... - усмехнулся Паштет. Учитель фехтования, не теряя ни секунды, моментально подхватил и продолжил:

- Да, вызвал на поединок кузнеца Сидорова. И тот ударом оглобли сломал фехтовальщику шпагу и долго гонял его потом по огородам, избив до полусмерти. Славился тот кузнец мастерством боя на колах в окружающих селах и деревнях. Кроме того, что я сказал, в принципе палка по методам применения вполне годится и к фехтованию длинноклинковым оружием. Не ограничивайте себя. Ограничения - обезоруживают. Чем неожиданнее ваш ход для противника, тем ему солонее придется. Разумеется, я не имею в виду, что вы будете совершать заведомые глупости, которые если и будут неожиданными для врага, то только неожиданными подарками судьбы. Для первого фехтовальщика в мире не так опасен второй фехтовальщик, сколько незнакомый с фехтованием мужик, который может выкинуть любой фортель. Сейчас я вам покажу, как лучше стоять, но вы должны понимать, что просто стоять - это смертельно. Первоначальные стойки, в общем, просты и главная их задача - не ограничить в самом начале боя вашу подвижность. Не надо уподобляться подвешенной на стойке свиной туше. Нет, ноги не прямые, чуть согните в коленях. Вот так, при первом приближении. А теперь попробуйте - шаг вперед, шаг назад, шаг влево, шаг вправо. Как ощущения?

- Знаете, так гораздо удобнее, хотя ничего вроде особенного - искренне признал Паштет.

- Хорошо, будете заниматься дальше? Заранее предупреждаю - у меня нет моментального и чудесного обучения всему и сразу. Мы будем ставить вам мышечную память на наиболее нужные приемы, а это потребует от вас и внимания и многочисленных отработок. Для того, чтобы тело запомнило что-то важное, придется это движение повторить не меньше трех тысяч раз. Тогда в нужный момент вам не потребуется вспоминать что и как делать - тело отработает на автомате. Придется пахать, других вариантов не будет. Иначе - все впустую. Потное вас ждет обучение. Итак?

- Буду заниматься - твердо решил ученик.

- Тогда спасибо за внимание. Поработайте над собой так, как я вам сказал. Потом звоните, назначу время. Вопросы есть?

- Несколько. Как долго мне колотить палкой покрышки и рубить крапиву?

- Пока - несколько дней. А вообще, когда тело будете чувствовать и координацию увидите можно и дальше продолжить. Тут как с иностранным языком - либо забываешь, либо учишь, а середины нет вовсе.

- Какой нож лучше?

- Такой, какой у вас в нужный момент есть. Все эти рассусоливания и многоумствования о том, какое оружие лучше, которыми публика сейчас заменяет нормальные тренировки и физические упражнения - не более, чем виртуальная мастурбация. Практическое занятия вам наглядно показало, что сейчас вы с любым ножом проиграете мне. Причем и у меня может быть любой нож, на результат стычки это никак не повлияет. Холодное оружие каждый себе выбирает сам. Чтобы было удобно и в руке и при ношении и в работе. Важнее, чтобы этот самый нож в ходе тренажа стал вам привычен. Можете мне поверить - неумехе без толку брать любое, самое крутое вроде оружие. Моргенштерном он еще до боя угораздит себе по башке, с алебардой не успеет нанести удар при сближении и противник мигом окажется вплотную, где длинномер будет бесполезен, а клинковым оружием влепит плашмя и не туда, куда метил. Оружие - это инструмент, не более того, а из него белоручки делают фетиш. И разницы нет - впервые в руки взял человек пистолет или молоток. Из пистолета неумеха прострелит самому себе ногу, молотком отшибет себе палец.

Ваш мозг - вот главное ваше оружие и ваше тело, которым этот самый мозг должен управлять. Все остальное - вторично. Это для серьезных фехтовальщиков важно, чтобы клинок противника, который мастер не хуже, не был длиннее ни на дюйм, потому как в их случае это важно, а если вас могут походя зарезать хоть бритвой опасной, хоть кухонным ножиком или забить без проблем топором только потому, что вы не привыкли двигаться и дыхалка у вас сбивается сразу и координации никакой - вам длина клинка врага совершенно безразлична. Мы не в кино - по щучьему велению ничего не произойдет.

- Как мне к вам обращаться? По имени - отчеству?

- Нет, это долго. Зовите меня Наваха. Еще что-то?

- Последнее. Посошок на дорожку в виде очередной "Как-то давным - давно заезжий фехтовальщик..."

Учитель усмехнулся.

- Будь по-вашему. Как-то давным - давно заезжий фехтовальщик вызвал на поединок известного художника. Тот вызов принял и на дуэли сначала продырявил противника неожиданным выпадом, а потом схватил за руку со шпагой и сбил с ног, да так ловко, что заезжий фехтун оказался с переломанной в трех местах рабочей рукой. Просто в тот момент Альбрехт Дюрер как раз иллюстрировал учебник по фехтованию, а пригласили его книгу оформлять еще и потому, что художник не только рисовать умел мастерски, но и фехтованием занимался изрядно. Для гравера и фехтовальщика одинаково нужен глазомер и сильные, точные руки.

Немножко очумевший Паштет раскланялся и пошел восвояси. С одной стороны было чуточку жаль, что никакого волшебства не предвидится и придется тупо пахать и пахать, а не овладевать мигом всем искусством по осиянию благодати таинственного Шаолиня, с другой стороны урок был дан наглядный. Устал после стычек как собака, даже пот не просох, то ли впечатление о своей немощи, то ли еще что вызвало горький привкус в пересохшем рту .

Найти подходящий пустырь для тренировок оказалось не так просто, но в итоге место было найдено и к счастью, достаточно пустынное, потому как Паштет, отрабатывая удары на ходу, выглядел со стороны довольно нелепо - здоровенный парень сшибает палкой сорняки, словно других дел ему нет. оказалось, что и впрямь не так просто попадать именно туда и именно так, как задумал. Получалось или идти, или бить. Разозлившись на самого себя, Паштет пропотел изрядно, пока, наконец, вроде стало получаться, но при том чертовы сорняки палкой не срубались, а только гнулись и вставали обратно. А когда, наконец, и это получилось - оказалось, что палкой набил мозоли на ладони. Пришлось перевязывать руку и, сцепив зубы, продолжать. Устал за время недлинной вроде тренировки, словно вагоны разгружал, и с трудом прогнал мысль: "А может, ну его все это нафиг?"

Впрочем, это не повлекло решительных действий по отмене задачи. Злясь на учителя, ножи и все вместе взятое, Паша все-таки все вечера целую неделю рубил траву и дубасил покрышки, стараясь, чтобы публика его не заметила за таким действом. Как ни странно, уже к концу четвертого набега на непокорные сорняки, стало видно, что получается куда лучше, чем было. Это неожиданно обнадежило. Но в пятницу атака на окружающую ботанику сорвалась - совершенно неожиданным образом. Выкатываясь с работы, Паша нос к носу столкнулся со своим приятелем - бугуртщиком, подвижным сероглазым парнем, обычно спокойным и рассудительным. Тут он явно был чем-то озабочен, даже вроде как проявлял несвойственную ему суетливость. Пожали друг другу руки, Паша поднял вопросительно бровь.

- Тут такое дело - начал приятель, решительно беря коня за рога - ты не мог бы завтра денек с немцами повозиться?

- В смысле это как и куда? - опешил Паша.

- Ну город показать, что ли, пообщаться, то - се. А вечером я освобожусь, перейму.

- Опять ничего не понял. Откуда немцы, с чего немцы, зачем немцы? И даже - кому немцы? - начал отбрыкиваться Паштет.

- Да спортсмены, такие же латники, как я. Приезжают утром, а у меня завал, кавардак и рагнарек на работе до самого вечера. И ребята не могут, а встретить надо бы, они нас неплохо принимали. Ну и надо бы ответно лицом в грязь не ударить, а то полный аптраган выйдет. Ты же по-немецки разговариваешь, да и вообще свободен - начал умасливать приятеля бугуртник.

- Да я в общем не против помочь, только о чем с ними говорить-то? Где вы этих немцев выкопали? Они вообще - кто?

- Ты про битву наций слыхал?

- Это Аустерлиц что ли? Или наоборот - Лейпциг? - стал судорожно искать на пыльном чердаке своей памяти что-то подходящее Паштет.

- Серьезно, не знаешь? Ты не шутишь? - удивился парень - Это первый в мире международный Чемпионат по историческому средневековому бою, ежегодный фестиваль исторической реконструкции средневековья.

- Первый раз слышу - пожал плечами Паштет - это типа толкинутые всех стран объединились?

И понял, что ляпнул что-то шибко хамское, потому как его приятель натурально надулся и покраснел.

- Вот сейчас обидно было - набычившись пробурчал латник.

- Я ж не специально, не со зла, просто - не в курсах. А по Толкину фильмы ничего так были, хотя и занудные - начал извиняться Паштет.

- И Толкин - гондон и фильмы - говно - по - спартански лапидарно отрезал приятель.

- Эк ты его приложил, трещат стариковские кости, небось крутится в гробу ротором, аж опилки сыплются и тут же тлеют - рассмеялся Паша. Но, по - возможности стараясь, чтоб не усугубить.

- Он тебе - что, нравится? - прищурился подозрительно приятель.

- Да как-то равнофиолетово. Ну, гномы, эльфы... Так сейчас такого хоть пруд пруди, считай в каждой книжке. Фигня в общем, для мальчиков и девочек. Не просекаю в чем засада. Но точно тебе на мозоль наступать не хотел. Чего ты ощетинился - то?

Латник смерил собеседника оценивающим взглядом. Потом, теряя накал, остывая, заворчал:

- Сравнивать исторических реконов с толканутыми - уже нехорошо, вот. Реконы и костюмы должны делать идентичные и латы нужны не из картонки и оружие практически такое же, как в средневековье - только незаточенное, все серьезно, без шарамайства. А у толканутых - боевые веники, деревянные мечи, соломенные луки, да магические поцифиздеры. Детский сад, штаны на лямках, сопли до колен, слюни до полу! Сравнивать нельзя!

Тут уже Паштет немного опешил и удивленно спросил: "Так вы что, всерьез друг друга дубасите всеми этими алебардами и булавами?

Собеседник, не моргнув глазом, подтвердил, что именно так все дело и обстоит.

- Прямо по башке мечом? - переспросил Паша.

- Конечно! Башка-то в шлеме! Что ей сделается! У нас все без дураков, по-взрослому. Сбили с ног, вместо двух положенных опорных точек стало три-четыре или всем телом на землю оперся - проиграл!

Тут он на секунду прервался, потом выдал как по писанному:

- Бугурт - это мясо, рубилово, куча мала и место сосредоточения негуманности!

- Да вы озверели! У вас же травм куча с присыпкой!

- Не без того - согласился латник. Потом усмешливо глянул на обалделого Паштета и спросил: "Как считаешь, сколько публики в год погибает на площадках для гольфа в мире? Во время игры?"

- Ну не знаю. С десяток? От инфарктов, если - прикинул Паша, решив, что гольфом занимаются люди богатые, пожилые.

- Более девятисот!

- Ты точно гонишь! - не поверил Паштет.

- Статистика, друг мой, все знает. И не от инфарктов - мячик там тяжелый, на 100 метров летит неведомо куда - тяп по репе и увася. А еще - молнии в них попадают часто - азартные ребята в дождь продолжают играть, маханул на ровном поле стальной клюшкой - вот и громоотвод из мяса. А знал бы ты сколько чирлидерш погибает и калеками становится...

- Погодь, это ты про девчонок в мини, которые такими блестящими мочалками размахивают и пляшут в перерывах? - несколько путано спросил Паша, вспомнив только пару порнофильмов с этими спортивными девахами. Представить, что размахивание мочалками и ногами так быстро ведет к инвалидности ему было сложно.

- Они не только пляшут. У них офигительной сложности гимнастические загибоны, это вообще уже большая и прибыльная штука, там на шоу девки насмерть корячатся ради успеха, приз здоровенный, если прорвались наверх. И шеи ломают и бошки свертывают за милую душу. А если прикинуть регби, бокс или американский футбол - так мы в сравнении цветоводством занимаемся, вышиванием гладью. Хотя да, есть травмы. Но никак не больше, чем в футболе и хоккее - на нас защита лучше. Даже меньше, чем у всяких там саночников. Можешь не сомневаться - мы спецом проверяли. На нормальной Олимпиаде каждый десятый спортсмен травму получает. Разве что керлинг пока не отличился, там эти уборщицы со швабрами пока не убились ни разу. Ну, так и спорт молодой, еще успеют. А ты нас с толканутыми сравниваешь! - внезапно вернулся на вроде как забытую обиду латник.

- Вот дались они тебе - огорчился Паша. Его как-то уже загрузили эти еще неизвестные немцы и потому выслушивать про фэнтези давно умершего профессора мертвых языков и забытых легенд, сочиненных древними и дикими людьми, не очень хотелось. Хотя, попрактиковаться в языке было бы полезно. Другое дело, что общался уже Паштет с иностранцами, был неприятно удивлен, что этих молодых дегенератов не интересовало ничего, только наличие вай-фая и дальше они сидели в своих соцсетях безвылазно. Зачем приезжали - так для Паши тайной и осталось, в соцсети сидеть, лайки посылать они и дома могли бы с тем же успехом.

- А то - и дались. Эта ж зараза по всему миру разлетелась.

- Да брось. Можно подумать всякие там трансформеры меньше денег собрали - отмахнулся Паштет, которому нюансы голливудского производства были совершенно до лампочки.

- Ты вообще помнишь, о чем там речь у того Толкана?

- Ну там эльфы - гномы. Что такого-то?

- Забыл орков.

- Почему забыл, помню. Назгулы всякие. И эти, полукролики-полулюди. И чего?

- Да то, что для всех этих амеров со всеми прочими из их банды - это как инструкция. Понимаешь? Нет? Ну, я тебе разжую. Вот, значит, мир Среднеземья. Живут там всякие разные. Но лучше всех, мудрее, ученее, чище, старше и тыры пыры - ясно дело - эльфы. Почти божества. Пониже там - гномы, которые делают невбеническое оружие и доспехи, ну похуже эльфов, конечно, но все-таки. Людишки опять же, тоже там музыканты, ученые, кузнецы, благородные воины. Не эльфы, но тоже ничего, приличное немножко общество. А есть мерзкие орки. Ну, полное гомно, шугань паскудная. Ни ученых, ни кузнецов, ни музыкантов, одни тупые уроды и подлецы, друг - друга поедом едят и вообще только барагозить умеют. И все с ними воюют - и эльфы и гномы и люди. И тут - внезапно, хоть у орков полное гайно и все они уроды и оружие у них никакущее и доспехи - хлам никчемный и вообще они идиоты тупые - а ни хера с ними не получается, ни у эльфов с их вековой мудростью и магией, ни у гномов с их офигенным кузнечным скиллом, ни у людишек. Никак победить не могут. Совсем наоборот. Сечешь? - прищурился с намеком латник.

- Секу - усмехнулся Павел, вспомнив к месту старый анекдот про чабана, от скуки игравшего в шахматы с бараном.

"- Ну и как баран играет?

- Да как, баран - он тупой баран и есть!

- А счет какой?

- Два-два!"

- Это хорошо, что сечешь. И теперь гляди - как только, значится, нажав на большую американскую красную кнопку, что всегда тут же позволяет победить, орков и гоблинов, значится, сумели опрокинуть - вырезали мудрые эльфы, талантливые гномы и добрые люди этих самых орков поголовно - с бабами и детьми под корень, даже не по азиатскому методу - всех, кто выше оси тележной - а - поголовно. Подчистую. В ноль. Сечешь?

- Ну да. И что?

- Епта! Это же программа, типовое руководство к действию. И ее все там отлично усвоили. Враг - всегда для амеров нелюдь, вырезать врага подчистую. И никаких угрызаний совести. И все они там так и считают. А орки нынче - мы.

- Ну, это ты того, загибаешь. И Толкин - англичанин, вроде.

- Один язык, одна культура. И самое главное - враг для них - не человек, нелюдь гнусная, и культуры у него нет, и науки, и все у него плохо. А почему не получается на равных победить - думать не надо, лишнее это. И вообще у Толкина никто не думает. Там все идиоты. Тринадцать гномов отправляются грабить дракона, который до того вынес гномское государство и человеческое государство не шибко напрягаясь, положив, походя оба войска прям в крепостях. Гномам пофиг! Идут с песнями! Заведомо зная, что сокровищ у дракона столько, что на ста кораблях не утащить. Ну? А с кольцом поперлись - при том, что у Пендальфа, ну гомика этого, блат был у орлов и слетать туда колечко в вулкан метнуть - на два часа работы. Да там вообще везде дурь непролазная! А в кине еще и усугубили - сам не ходил, чтоб не беситься, но ребята говорили, что там в ключевой сцене строй панцирных гномов с разбегу атакует такая же панцирная пехота орков, а сраные эльфы вместо того, чтобы стрелы пускать сзади - через гномов попрыгали аккурат между строем латных коротышек и набегающей ордой панцирных орков. В своих легких кожаных доспешках. Ну? Мозги там у кого?

- Мне кажется. что ты перегибаешь это самое. Люди типа - это и мы тоже. А орки - типа не люди - засомневался Паша, которому вся эта литературоведческая беседа о кинематографе как-то не уперлась никуда.

- Пообщайся с ними, убедишься. Я - убедился. Впрямую не говорят, но ощутимо.

- Погодь, ты что, на чемпионате выступал?

- Не, мы так высоко не взлетели. Но с другими реконами из слоя пожиже - вполне уже рубились.

- А, так эти немцы - тоже железячники? - догадался Паштет.

- Точно. Тот, что повыше, алебардьер, а второй - мечник. Они сначала тоже с задранным носом ходили, потом мы им ввалили пару раз - оказалось, нормальные ребята.

- Хороши они нормальные, если для этого сначала им ввалить железом по башке приходится. Да еще и дважды. Но вообще странно - я про ваши развлекухи не слыхал, по телевизору ни разу не показывали, а ты говоришь - международный чемпионат.

- Проблема тут в том, что побеждаем мы. Хотя сильные команды у поляков, чехов и шведов тоже. Но мы, наши то есть - чуточку смутился латник - побеждают всю дорогу. Амерам насовали во все щели. Те очень огорчались, типа "нас тренировали морские котики!!!", а нашим пофиг, хоть котики, хоть тюлени, для наших - это просто ценный мех, морские котики-то. И навтыкали. Амерская команда обиделась и больше на чемпионат ни ногой. Потом другие приехали, но тоже без успеха. И все просто. Американцы поддерживают только те виды спорта, где они побеждают. Если их там одолевают - значит, это и не спорт вообще. И если нельзя новый вид спорта запретить, то хотя бы его ограничить, загнать под лавку, сделать непрезентабельным. И не давать своим позориться, например, пользуя простой трюк - спортивная страховка станет очень дорогая, а без нее выступать нельзя. И без серьезных спонсоров обычному парню ее поднять трудно. А серьезные спонсоры не поощряют те виды спорта, где амеры себя не проявили. Лучше вложиться в американский футбол, бейсбол, прибыль будет куда выше, прибыль там - где победа. А эти европейские игрушки - у амеров своих рыцарей не было, это им глубоко пофигу. Зеленый виноград, висит высоко.

- Погоди, что-то не срастается. Наше ТВ ведь не показывает ничего. Хотя поводов -то масса - и красиво и наши победили... - засомневался Паштет.

- А оно наше? Это самое ТВ? Я вот как ни включу - там либо про английскую королеву, либо про принцессу Диану, либо еще что такое, но тогда про репрессии и ужасы "этойстраны". Что там за люди сидят, а? Там - московская интеллигенция, а это та еще публика. Вон в инете не попадалась такая хохма, как цитаты про русских от писателя Ерофеева и гитлеровского деятеля Розенберга? И хрен отличишь, где цитата от москвача, а где - от гитлеровца-арийца?

- Что-то было такое. Но только я этого Ерофеева не читал, там у него пьют все всё время, не интересно.

- Чего его читать, цитат хватает, чтоб не дохлебывать говно ложкой до донца. Так вот оказалось, что гитлеровец этот Розенберг - наш, отсюда в смысле, в Москве учился, эмигрировал потом и тут же стал гитлеровцем, так что там публика вполне та еще. Да ты сам посмотри! Гимнастические пирамиды из пары десятков человек в Советском Союзе - это омерзительное делание человека маленьким винтиком, гнусная отрыжка тирании и диктатуры. Такая же гимнастическая пирамида из американских чирлидерш и их силовой поддержки - вершина и символ спортивного духа, свободы, демократии и задорной молодости, торжествующая идея спорта в чистом виде. Массовая физкультура в СССР - отвратительное принуждение и насилие над личностью. Групповые занятия физкультурой даже в Китае - куча восторженных ахов и воркования о древней культуре ушу и долгожительстве. И что характерно - и раньше у московской интеллигенции было все ровно так же. Все здесь - омерзительно, все там - великолепно! Драка по праздникам в русской деревне стенка на стенку со строгими правилами (лежачего не бить, зубы и глаза не выбивать, по мошонке не стучать, ногами не драться) и жестким запретом на увеченье противника, имеющая черты ритуального действа - это омерзительная дикость, варварство и скотство, недостойное нормальных людей. Мордобой по - английски с разрешенным выбиванием глаз, разрыванием ртов и подлыми ударами, чтобы переломать кости, отбить органы и даже убить - торжество интеллигентности, аристократизма и спортивного духа. И да, это теперь один из ведущих видов спорта по популярности - сейчас я о боксе говорю. Да, его немного причесали и заставили надеть бойцов боксерские перчатки (что в нашей "стенка на стенку" было обязательно изначально), но лютым мордобоем от этого он быть не перестал.

- Ишь ты как подкован. Прям боевой конь - оторопел от потока информации Паштет.

- Ну, так у нас толковые ребята. Да и потом заметно же. На поверхности лежит. За рубежом типа и говно, словно мед, а у нас тут и мед - говно. А оказывается, когда сам попробуешь - что не, нифига. И москвачи эти что-то не уезжают, все тут колобродят. Страдают за нас, немытых, жизни своей не жалея. Ладно, в общем, как насчет немцев?

- Они хоть интересуются чем-то или обычные овощи из мордокниги? - спросил деловито Паша.

- Не, они хотя и немцы - а нормальные ребята. Другое дело, что по броне и оружию тебе с ними говорить не захочется, фехтование разве... Ты уже с ножом учишься работать?

- Пока только начал - застеснялся Паштет.

Латник ткнул его пальцем в живот и засмеялся: "Лиха беда начало! Еще один из них интересуется старой кухней, а второй просто любит вкусно пожрать. Так что тут общий язык найдешь."

- Старая кухня - это как?

- Ну в смысле - средневековая. Ну и вообще - вот, знаешь, есть такие, что всю жизнь едят одно и то же, к чему привыкли, а есть, что пробуют одно да другое, что поэкзотичнее. Вот он из таких. Ты же пожрать тоже любишь?

- Не без этого - кивнул Паштет.

- Вот и отлично - легкомысленно кивнул латник, проводив взглядом симпатичную девушку, прогарцевавшую мимо.

- Очумею я с этих немцев - начал набивать Паштет себе цену. Приятель ухватил суть довольно быстро, усмехнулся:

- Тогда с меня, вдобавок к тренеру по ножевому бою, еще и инструктор по конному делу. Так пойдет? Ты ж толковал, что хочешь на коняшке научиться ездить? Было такое?

- Было. Только у меня с деньгами сейчас не густо - буркнул Паша.

- Ты точно с немцами снюхаешься - удовлетворенно заявил бугуртник. И пояснил: "У них любимое словечко - Тойер! Дорого, в смысле." Посмотрел внимательно и обрадовал:

- А там может и без денег обойдется, если будешь помогать в ухаживании за живностью - чесать там, купать и так далее. Ты же не только ездить собирался, тебя еще и упряжь интересовала и прочее в том же духе, а?

- Ну да, в общем...

- Вот и ладушки. К тому же немцы хоть и обожают халяву, но обычно за себя платят, если видят, что тут им не светит.

Паша кивнул, соглашаясь.

И вскоре уже жал лапы двум парням весьма обычного вида, короткостриженным, спортивного вида, темно-русым. Ладошки у парней были жесткие и сухие, рукопожатие - твердым. Не так, чтоб в нем погибали все неосторожные микробы, не тиски, но и не вареные макароны вместо пальцев. Вежливо поулыбались друг другу, потом Паштет осторожно принялся уточнять - а чего собственно, гости хочут? Немцы неожиданно обрадовались родному языку и то ли притворились, что все понимают, то ли и впрямь поняли. Паша их тоже понял и сильно удивился. Немцы с какого-то бодуна возжаждали попробовать местное пиво и - обязательно - Bier mit russischen Snack - getrocknete Fische, Krebse und Brezeln (пиво с русскими закусками - сушеной рыбой, раками и крендельками). Мелькало еще словечко Sauerrahm (кислые сливки, сметана), которое очень казалось знакомым, но никак не хотело перевестись.

До Паши дошло, что этим ухарям хочется экзотики. Для самого Паштета пиво с раками и воблой никак экзотикой не было, но с другой стороны вспомнилось тут же, что в том же Таиланде будучи, с большим интересом сам ел и кузнечиков и адски перченый салат из авокадо, икру мечехвоста и сырых улиток с соусом, от которого глаза выпадали и дыхание на полчаса становилось огненным, а потом организм старательно рапортовал где проходит этот жидкий огонь - и так до самого выхода из организма. Ну, а для немцев тут экзотика как раз - вареные раки и сухая рыба, у них-то пиво харчат с сосисками и колбасками. То есть с чего запрос и какова задача стало понятно без больших проблем. Большая проблема выросла совсем с другой стороны и, надо сказать прямо, для Паши оказалось полной неожиданностью то, что русской пивной, как возжаждали немецкие реконы, в обозримой окрестности не было в принципе. Было два итальянских ресторана, три суши бара, ирландский паб, две грузинские хинкальни и ресторан китайской кухни. Как ни терзал Паша свой смартфон, засылая в многострадальный гугл разновариантные запросы - ответ был удручающим. Нашел немецкую пивную, попытался продать порося за карася, но немцы переглянулись и отрицательно покачали головами. То, что жители Германии очень не любят менять своих планов - Паша и читал и слыхал. Раз им втемяшилось в бошки, что они должны попить пива с раками и пресловутой сухой рыбой по местным традициям - значит их ничем не проймешь. Вынь - да положь. В голову никаких дельных вариантов не приходило, кроме как купить вяленую рыбу в супермаркете неподалеку. И попить пива в любом заведении, что поблизости. Ну, не на скамейке же тут в сквере, да и влезать под штраф совсем не хотелось, опять же гости выглядели цивильно, не так поймут.

Смятение хозяина при простецком желании попить пива с национальным колоритом немцы поняли не совсем так, как оно было на самом деле. Тот, что видимо был алебардщиком, успокаивающе заявил: "ich zahle!" (я оплачу) Паштет только поморщился, потому как с одной стороны это хорошо, что гости сами платят, но вот не в том основная проблема. Он даже растерялся немного - никак не ожидал, что всякие разные иноземные кухни будут тут в изобилии, а простецкой пивной не найти. Предложил пойти в итальянский ресторан. Немцы посмотрели на него озадаченно, потом постарались еще раз объяснить, что они в России и потому хотят попробовать русскую кухню. Причем - самую простую, пиво и закуски. Они прекрасно понимают, что всякие сложносочиненные блюда " Kulebyaka Kuchen, Blinis mit Kaviar" (Кулебяка пирог, блины с икрой) и прочие - это сложно и больно для кошелька. Но они читали, что пиво с сушеной рыбой - традиционно и недорого. И в средневековьи, дескать, это было характерно и общедоступно, другое дело, что сушеной рыбы сейчас в Европе с фонарями не найти. Тут гости переглянулись и тот, что повыше, выразил мысль, что вот у них в Германии общепринято пиво с колбасками и он с трудом представляет себе, чтобы в их городе вдруг не оказалось бы ни одной пивной с колбасками, а только китайские и японские рестораны. Тут же не Китай и не Япония. Почему тут суши, а не раки? В России должны быть раки. При этом они с осуждением уставились на Паштета, словно это лично он злодейски спрятал десяток русских пивных по карманам и пытается впарить гостям какую-то теребень в виде итальянской ресторации.

- Italienisches Essen ist schlecht. Nur einen Teig! Armen Bauern Lebensmittel! (Итальянская еда никудышная. Одно тесто! Пища бедных селян!) - помогая себе мимикой и жестами постарались втолковать глупому русскому очевидные вещи оба рекона. Сам Паштет как-то не считал итальянскую еду плохой и состоящей только из теста, да и сказанное немцами о том, что это харчи для бедных крестьян тоже как-то в голове не укладывалось. Европа же, в конце-то концов! Да в каждой пицце колбасы и ветчины по полкило, куда там бедным крестьянам! Паштет аж вспотел, поминая свалившего от этой головоломки латника разными словами. Впрочем, так или иначе, а выполнять план надо. Эти тевтонцы не отступят.

Замысловатый план пития пива по-русски в итальянском ресторане немцев весьма удивил.

- Der Kellner war damit nicht einverstanden! (Официант не согласится!) - сказал алебардщик. Его приятель пожал плечами, усмехнулся.

- Dies ist Russland! (Это Россия!) - напомнил он главное.

Паша не разделял его уверенность. Официант, вообще-то мог бы просто турнуть странных посетителей и был бы прав. Через силу улыбнувшись, Паша предложил провести эксперимент. Немцы пожали плечами. Через пять минут они уже стояли в зале ресторана итальянской кухни.

К колоссальному удивлению Паштета, подошедший к ним официант, молодой и вышколенный, и ухом не повел, выслушав довольно путаное объяснение поставленной задачи. Добро на потребление рыбы с пивом дал и даже посоветовал взмыленному Паше где тут можно купить поблизости воблу. Немцы взяли по разгонному бокалу пива каждый, а принимающая сторона тут же дернула за закуской. Вернулся Паша быстро, немцы как раз убирали последние кусочки жареной свинины, которую заказали от нечего делать. Дальше официант притащил еще бокалов с разными сортами пива, но тут немцы стали задавать вопросы, которые частью переводил Паша, а частью и сам официант понимал, когда немцы сгоряча начинали спрашивать по-английски.

Оказалось, что они собираются пить только сделанное в России пиво и только такое, которое хранится не больше недели. При этом немцы сообщили. что их знакомый, который отлично разбирается в разных сортах самых разных видов пива рекомендовал им пить в России только Балтику номер 9. В итоге большая часть предложенного была забракована, как и желанная Балтика, которую немцы все же выпили, но с такими выражениями на физиономиях, словно это не пиво, а болотная вода. Паштет понял, что причиной такого отношения (сам он бокал навернул без судорог и отвращения) было то, что Балтика, оказывается, тоже могла храниться дольше недели и под рыбу пошло нефильтрованное мутноватое пивко местного производства. Душные гости дотошно выспросили о том - по каким технологиям и на каком оборудовании сделано питье - на что официант, не моргнув глазом, с самым честным видом заявил - что на отечественном. И технологии традиционные. Разумеется - тоже исконные. Немцы проворчали что-то ублаготворенное и пояснили, что на австрийском или бельгийском оборудовании и по немецким технологиям они пиво пили, а тут попробовать хотят местное. После третьего бокала атмосфера стала совсем подходящей, официант притащил для потрошения воблы большие бумажные салфетки, вполголоса заметив Паштету, что на газете было бы аутентичнее, но, к сожалению, сервировать стол газетами ему запрещено. И в глазах у вышколенного кельнера что-то промелькнуло этакое, не положенное. Паша решил считать это за искорку иронии и тень сочувствия. Приступил к разделке рыбы, заметив, что вот - к сожалению вареных раков он сейчас состряпать не может, как и моченого гороха и сухариков ржаных, но зато есть вобла. Немцы утешили его тем, что вареные раки в их германской кухне давно известны, как и горох, так что пусть он не переживает. Для них, потомков тевтонов, визит в дикую Россию был, похоже, сродни боевому походу и они старались ничему тут не удивляться. Смотрели внимательно, как Паша разминает рыбку, дерет ей башку и снимает шкуру. Сами старательно повторяли, как послушные ученики. Жевали янтарные ломтики с опаской, но постепенно втянулись в процесс, тем более, что возлияния пивом взаимопониманию способствовали изрядно. Паша, вначале сильно волновавшийся, потихоньку успокоился и после четвертого бокала с удивлением обнаружил, что понимает чужую речь куда полнее, чем раньше. После пятого атмосфера еще улучшилась. Языковой барьер был с треском преодолен и Паша, наконец, сумел узнать - что за проблемы у немцев с пивом. И сильно удивился тому, что молодые мужики всерьез обеспокоены своим здоровьем, которые проклятые глобалисты стараются им угробить, нарушая процесс священного приготовления пива и валя в божественный напиток омерзительные и богопротивные консерванты в сатанинских количествах. Со слов тевтонов получалось, что там чуть ли даже не формальдегид, который в мизерных количествах вроде как и разрешен, но кто ж пьет пиво мизерными порциями? Под новый бокал и остатки воблы, которую немцы сначала грызли чинно и вежливо, а потом разошлись вовсю, прошел экскурс в анатомию, где любители средневековья показали свои глубокие знания, заверив Пашу, что пиво - полезно всем органам сразу и организму - в целом тоже, но проклятые консерванты убивают желудок, поджелудочную железу и все печенки сразу! Все это высказывалось с невиданным энтузиазмом и несвойственной для тевтонов страстностью.

Впрочем, пиво они любили от души и возмущались гнусными происками корыстных пиводелов так, как оскорбились бы за любимую девушку, испорченную не вовремя кем-то посторонним и гнусным.

На поврежденных печенках немцев заклинило и топтались они в этой теме довольно долго, словно древние и хворые старцы, пока Паштет, которому, в общем, поднадоело слушать подробнейшее изложение симптомов панкреатита, не спихнул немецких знатоков немного в сторону, спросив про их увлечение средневековьем.

Германцы выполнили смену темы на счет раз-два, с ловкостью опытных строевиков, что, впрочем, никак Паштета не обрадовало, потому как подробности и тут посыпались валом, и теперь оставалось только надеяться. что размахивавшие руками реконы не сметут со стола все, чем умелый официант сервировал пирушку. Как ни странно, Паша ухитрялся понимать почти все, что толковали собеседники - пиво почему-то этому способствовало и даже такие нюансы фехтования в Средние века, как Remedio (средство защиты, тут же показанное на пальцах бравыми реконами) или Contrario (опять же лихо изображенное ладошками, мелькнувшими в очень опасной близости от бокалов) были понятны просветленному Паштету.

И даже длинную тираду мечника о том, что искусство меча состоит только в переводе ударов противника в сторону, направлении своих ударов и уколах в правильное место тоже Паша просек сразу. Несколько удивило его то, что оба гостя с важностью пояснили ему, что теперешнее фехтование не такое - раньше не рубили мечом по мечу, лезвие в лезвие, по граням, и тут же пояснили. что металл раньше был слабее и потому это портило клинки, приходилось их беречь, потому контратаки были куда хитрее. Тут же выпили и за фехтование. Паша, похвалил их успехи на этом поприще и с византийской хитростью порадовал собутыльников тем, что, дескать, его приятели латники очень уважительно отзывались об обоих гостях, как весьма перспективных рубайлах и кромсайлах. Немцы заметно возгордились, лесть от третьих лиц попала в цель. И тут же задумались, потому как неугомонный Паштет задал совершенно внезапный вопрос о том, а хотели бы ребята оказаться в прошлом. Ну вот, типа, окажись тут по соседству дверь в средневековье - шагнули бы они туда?

Немцы только глазами захлопали. Вопрос оказался для них не совсем понятным. Попытки Паши сослаться на популярные образцы фантазийной литературы словно о каменную стену разбились, реконы стали спрашивать:

- Was ist "popadanets"? (что такое - попаданец?) и тут до вопрошателя дошло, что у немцев просто нет фэнтезийной литературы. То ли вообще нет, то ли с попаданцами только, но такое массовое явление в России, как желание оказаться спасителем мира, попав в прошлое, для немцев оказалось полностью отсутствующим. К счастью, про что речь идет - поняли, реконы отнюдь не были дураками, один даже вспомнил, что вот у древнего Уэллса было путешествие в прошлое, потом оказалось, что оба видели американские фильмы про назад в будущее и с терминатором, но у самих фехтовальщиков перспектива попасть туда, где резались всерьез и без дураков, не вызвала ни малейшего интереса.

"Да вы с ума сошли - завопил возмущенный кот - там же живые мыши и крысы!!!" - неожиданно всплыло в памяти у чуточку очумевшего Паштета. Он ожидал, что бравые вояки втайне мечтают о лаврах кнехтов первой линии. А оно оказывается - нифига и совсем наоборот. Один, хмыкнув, тут же сказал, что ему надо еще кредиты выплачивать, а там, в прошлом он бы мигом сдох от холеры, чумы или еще чего такого же антисанитарийного. Его приятель, алебардщик, заржал и упрекнул приятеля в зазнайстве и гордыни, присовокупив, что помер бы тот, скорее всего, от банальной дизентерии. Помирать от дизентерии мечнику показалось позорным, и он долго упирал на более благородную даму - Чуму, Черную смерть, но в итоге оба сошлись на холере. Паша сидел с открытым ртом. Он отлично помнил по нашим реконам, как те рвались хоть на пять минут оказаться там, где их реконструкция не заставила бы окружающих крутить пальцем у виска. Особенно это было заметно среди фанатов Наполеона, которые очень огорчались тому, что сами французы не рвутся изображать своих предков на поле Ватерлоо и потому практически все войска Великой Франции там состоят из русских и поляков. Впрочем, на сам вопрос немцы ответили ясно и точно - нет, не хотят. Война - это война, а спортивное хобби - совсем другое. Там нет комфорта и безопасности, а тут - есть. Ну, не отнять трезвого подхода к вопросу, хотя тут Паша понял, что поддали они уже крепко, потому что алебардщик докопался до официанта, прибывшего с новым грузом живительного питья, со странным вопросом: является ли "Vinaigrette Stallone" блюдом из их итальянского меню. Тут даже вышколенный официант несколько растерялся. В первую голову, наверное, потому, что вопроса не понял и стал переспрашивать. Совместными усилиями, разобрав это странное красное кушанье доперли до того, что так мудрено немец обозвал обычный винегрет. Тут уже пошло проще и официант сказал, что именно это кушанье хитрый актер Сталлоне вложил, как свой фирменный салат в сеть ресторанов "Планета Голливуд". Но сам Сталлоне немножко не итальянец, так что нет - в меню их ресторана винегрета нет. Вот пиво хорошее - есть.

С этим постулатом все согласились, и следующий тост пошел уже без всяких вопросов. Немцы были явно довольны жизнью, и теперь разговор опять пошел в сторону кушаний. Тут вдруг алебардщик взял и брякнул:

- Sie selbst und ihre Traditionen nicht zu respektieren. Das ist seltsam. (Вы не уважаете себя и свои традиции. Это - странно).

Паша не понял, переспросил. Немец, как показалось, немножко свысока - пояснил, что вот ему странно, что такие сложности возникли с простеньким вроде бы угощением. Ему совершенно непонятно - как бы в Германии было бы нельзя попить пива с колбасками и пришлось бы тащить колбасы в итальянский ресторан. А тут - вон как все непросто получалось. Хотя сушеная рыба - это пикантно и вкусно, хотя и чертовски необычно.

- И полезно. Рыба - она полезная. Я ем рыбу, потому что она полезна - влез в разговор уже изрядно захмелевший мечник.

- У вас есть своя экзотика. А вы ее стыдитесь, зато русских туристов полно во всяких экзотичных забегаловках в других странах. Я видел, как ваши с аппетитом тараканов ели. Вы вообще все свое почему-то не любите. Ты про этих "попаданцев" спрашивал. Это странно - не торопясь выговаривал Паштету алебардщик.

- Почему странно? - переспросил собеседника Паша.

- Вы не делаете свою жизнь сейчас. Зато рветесь куда угодно, чтобы что-то делать там. Что вы можете сделать там, если не можете здесь? Это интересное приключение - кушать сухую рыбу в итальянском ресторане. Мало кто из наших соотечественников на такое отважился бы. Мне понравилось, это оригинально - посмеиваясь, сообщил немец.

- Черти бы тебя драли - подумал Паштет. Сказанное бесцеремонным немцем было неприятно слушать. Вдвойне неприятно, что, к сожалению, чертов алебардьер был прав. Для самого Паштета было неприятным открытием. что в пределах досягаемости можно попить пиво и по-немецки и по-японски и по-китайски, даже наверное - по-итальянски, хотя как оно это - по-итальянски? Есть ли такое понятие, как попить пива по-итальянски?

Спросил об этом немцев. Алебардщик твердо заявил, что пиво - немецкое изобретение. И вообще - после разгрома Рима там в этих итальянских городах-государствах вроде и пиво не пили, потому как помнит точно рекон, что монахи в немецком монастыре, где впервые сварили пиво, должны были нести его в Рим, чтобы Папа отведал новоизобретенное питие и одобрил или отверг его, как новое кушание для воинства Христова, такой тогда был порядок в церкви. Монахи и понесли. Пешком. Летом. Очень жарким. Издалека. Когда принесли Папе, то пиво безнадежно скисло и Папа только понюхал эту гадость и сказал - если там в немецких землях живут такие дураки, что пьют с удовольствием такую бурду - то во славу Христа пусть пьют и дальше, ибо воздержание и умерщвление плоти богоугодно.

Тут же родился тост за папу и монахов.

Правда, после тоста выяснилось, что за столом как на грех ни одного католика нет. Да и после некоторого спора, в котором мечник оппонировал скорее просто по живости характера, единогласно пришли к выводу, что пиво, безусловно, появилось раньше Папы Римского, еще древние германцы его варили, после этого беседа перетекла на нравы давних народов, чему немало послужил и тот факт, что немцы были густо украшены татуировками. Сам Паштет к тату относился чуть более, чем менее, и себе кожу пачкать не собирался, а на развлечения зататуированных смотрел как на атавизмы. 	Потом чуть было не заговорили о работе и немцы уже стали увлеченно рассказывать про всякие свои заморочки, но это Паша пресек на корню, заявив твердо, что не дело уподобляться канадским лесорубам, которые на работе говорят о бабах, а с бабами о работе. Тут же шалый мечник стал дурашливо озираться и заглядывать под стол, как потом объяснил озадаченному Паштету - разыскивая спрятавшихся женщин. Увы, в ресторане было пустынно, что даже и немножко огорчило бравых пивопойцев, вполне уже расхрабрившихся и готовых на подвиги.

Галантный алебардщик сказал Паше комплимент, заверив в том, что живущие тут девушки очень симпатичные и здорово за собой смотрят - прямо с утра в макияже и одеты, как... Тут рекон заткнулся и задумался. Ему на выручку поспешил приятель, сказавший, что большая часть - словно на собеседование в фирму идет, но вот часть одета привлекательно для глаза, но в Германии те же коротенькие шортики и высокие ботфорты являются одеждой для жриц платной любви. Витиеватость речи заставила Пашу трижды переспрашивать, и только когда мечник ляпнул про проституток, связалось вместе и оплата и жрицы с любовью.

Неожиданно для самого себя Паштет обиделся за девушек и стал горячо возражать против такого подхода, требуя признания, что короткие шортики - это красиво, во-первых, и во-вторых - опять же красиво. С этим оба собеседника спорить не стали, хотя чувствовалось, что эстетика в их душах спорит с моралью и признать симпатичность точно прописанного в униформу для проституток предмета одежды им трудно.

- Чего ж я так надрался-то? - внезапно подумал Паштет. С радостью понял, что не он один, когда мечник вдруг ни с того ни с сего ляпнул от души.

- Вы, русские, очень агрессивны! И при этом всегда притворяетесь, что слабее, чем есть на самом деле! Вы все время провоцируете этим! Это очень коварно! - безапелляционно, как и положено немцу, заявил мечник.

- Вот те раз! И в чем же это выражается? - удивился Паштет, тут же удивившись дополнительно, что понял вычурную и сложную фразу на чужом языке с первого же раза.

- Во всем! У всех русских нож за пазухой! - брякнул немец.

- У меня нет ножа - удивился Паштет.

- Ты же занимаешься ножевым фехтованием, нам так не правильно сказали? - удивился алебардщик.

- Я занимаюсь фехтованием на ножах. Но ножа у меня с собой нет. Ты же тоже не носишь с собой алебарду? - старательно строя фразы в соответствии с дурацкой немецкой грамматикой и ставя глагол обязательно на второе место, заявил Паша. Попутно он успел подивиться тому, как ухитряются немцы понимать такие нелепые сооружения, ведь если переводить дословно получалось диковатое "Но я имею с собой нет совсем нож!"

- Она больше, чем нож. С ней неудобно ходить - резонно возразил здоровяк - алебардьер.

- А нож у тебя есть? - тут же контратаковал Паша.

- Нож есть. Почему ты спросил? - удивился алебардщик.

- Так твой приятель меня обвинил в том, что я с ножом хожу. Как все русские.

- Это просто ему грустно. У меня есть девушка, и она ездит с нами на соревнования. А у него девушки нет. Это есть печально. А ты имеешь девушку? - старательно избегая скользкой темы, спросил рекон.

Знал бы он, что эта тема еще более скользкая.

- Нет, сейчас не имею - грустно признал печальный факт Паштет.

- Ты не думай, если ты альт, то мы к альтам относимся хорошо, у нас есть знакомые альты - вдруг понес непонятную околесину алебардщик. И мечник кивнул.

- Не понимаю. Что такое - альт? - удивился Паша.

- Альтернативная ориентация - немного, в свою очередь, поразившись паштетской неграмотности, ответил рекон.

- Это какая ориентация? Ты что ли меня в гомосексуалисты определил? - обиделся Паштет.

Немцы переглянулись несколько испуганно.

- Я не хотел тебя обидеть! - тут же заявил чуточку протрезвевший алебардьер. А Паша краешком мозга опять удивился тому, как странно лепят слова в предложении немцы, потому как, поддав, теперь приходилось с некоторым напрягом понимать - как это так: "Я хотел нет тебя обидеть!"

- Мы совершенно толерантные! - подтвердил мечник, тоже несколько поспешно.

- И как, не тошнит? - съязвил Паша.

Немцы переглянулись. Определенно они напугались. Даже странно. Тут до Паши дошло, что у себя в Германии эти парни уже привыкли держать язык за зубами, потому как нетолерантность там карается быстро и просто. Никакой карьеры и никакой нормальной работы - марш в никчемушные маргиналы.

- Нет, я натурал. Просто с вашим чертовым феминизмом женщины сильно испортились. Расслабьтесь - вы, как было сказано в начале нашей встречи - в России. Здесь не надо быть толерантным черт знает к чему, можно иметь свое мнение и спокойно его высказывать - свысока просветил гостей Паша.

- Мы можем тоже иметь свое мнение - вздохнул алебардщик.

- Только держите его при себе. Говорить вслух нельзя? - подковырнул его Паштет.

Немцы переглянулись.

- Да, я знаю, у вас свободная страна. Полная свобода помалкивать. Не то, что тут в тоталитарной России. Вы сами натуралы? - вырвался на оперативный простор разрезвившийся Паша. Реконы осторожно кивнули, ожидая от Паши порции насмешек и провокаций, но тот, поглядев на постные рожи собеседников, решил не глумиться над убогими и сказал просто:

- Хорошие были раньше принципы у вас. Четыре "К".

Немцы не поняли.

- Kche, Kinder, Kleider, Kirche (Кухня, дети, платья, церковь) - напомнил им старый немецкий лозунг Павел. Он не то, чтоб был приверженцем этого самого лозунга, но кольнуть германцев хотелось. Другое дело, что самому ему попадались как на грех девицы не умевшие готовить, что, по мнению Паши уже было грехом великим, да и в жизни имевшие странные цели. Последняя его знакомая была вроде неплохой девчонкой, но почему-то взявшей в голову, что для покорения мужчины надо быть стервой и вести себя по-свински. До того была дурочка с адским гламуром в виде идеала, а перед той симпатичная, но упертая динамщица, уверенная, что мужчины вокруг сделаны только для того, чтобы безвозмездно содержать ее, такую красивую и осчастливившую этот мир уже своим появлением в нем. Ну то ли нормальные девушки ходили не по тем дорогам, что Паштет, то ли еще что. Хотя спроси его кто - а что такое нормальная девушка - наверное, сразу бы и не ответил. Да и немецкий лозунг тоже как-то не годился. Кухня и дети - еще ладно, а вот платья и церковь уже как-то не дугу. Хотя верующие Паштету особо на пути не встречались, а всякие Свидетели Иеговы проходили под тем же разрядом, что и цыганки-гадалки, то есть - шарлатаны. То, что девушка должна быть для глаза приятна, это было ясно. А вот дальше-то что? Что нужно, чтоб искра проскочила? Сам Паша на этот вроде бы простой вопрос ответить не мог, это было досадно. Тем более, что пока еще дела обстояли не так, как у безвестного шотландца в песне:

Мне нужна жена -

Лучше или хуже,

Лишь была бы женщиной,

Женщиной без мужа.



Толстая, худая -

Это всё равно,

Пусть уродом будет -

По ночам темно.

Тема оказалась животрепещущей. Про девушек заговорили с удовольствием и только иногда законопослушные свободные немцы жались и переглядывались, когда обладавший "русской рабской психологией" Паштет проезжался беспощадно по толерантности и феминизму, обличая и то и другое со страстью первых христиан.

- Черт, чего это меня понесло-то? - глянув на себя со стороны, удивился своей пылкости обычно флегматичный Паша. Но остановиться уже не мог. Ему даже нравилось заставлять собеседников вздрагивать, заявляя, что европейский феминизм есть дурь и ведет к вымиранию без всяких войн. В принципе, немцы и сами отчасти были с этим согласны, только мечник буркнул про то, что видел фильм про женские русские штурмовые батальоны, так что, дескать, неизвестно, кто кого феминистичнее.

Паштет не нашелся, что сказать, фильм про женский штурмовой батальон не смотрел, историю того времени знал более чем смутно, потому педалировать не стал, зато попрекнул немцев, что ими баба верховодит. И тут попал в точку, своего канцлера оба рекона не любили, хотя и заметили, что она не поднимает налоги и потому "ручки домиком" командовать будет и дальше.

Сообразив, что речь идет о характерном для госпожи канцлерши жесте, Паша тут же рассказал обоим немцам, что на языке глухонемых такой жест означает "женский половой орган". Немцы удивленно подняли брови, переглянулись и как по команде заржали. Разговор после этого благополучно свалился из области политики к вечному.

- Есть масса простых способов узнать, что за девушка перед тобой - уверенно заявил мечник.

- По эмблеме на щите, типу доспехов или по нашивкам на рукаве - схохмил Паша, удивляясь самому себе.

- Если девушка имеет татуировки на крестце, то это означает "два коктейля и ее можно фиккен". Очень полезная маркировка. Я это проверял сам - уточнил алебардьер.

- Да, это есть "tramp stamp" - деловито подтвердил пьяненький мечник.

- А если на лодыжке? - вспомнил Паштет пару знакомых девчонок из отдела.

- Это у нас называется "принцесса отважилась" - важно кивнул головой алебардьер.

- А на груди? - заинтересовался Паша.

- Это смелая девушка, и самоуверенная. Но не рассчетливая. И то же на пузе. ( жаргонизм Паша не понял, потому алебардьер ткнул себя пальцем в пуп, Паша кивнул, догадавшись). И то же - на заднице. Это плохо в перспективе.

- Почему?

- Пропорции рисунка со временем изменяются! - подмигнул мечник.

- А, понял - кивнул отяжелевшей головой Паша и тут зазвонил его телефон. Оказалось - беспокоит латник, волнующийся за состояние гостей. Он сумел освободиться от обуревавшей его работы и теперь хотел узнать - где перехватить прибывших коллег. Пока выпивали за его здоровье и успехи латных мужчин - прибыл и он сам. Паша не очень хотел продолжать куролесить, с приятствием распрощался с публикой и с радостью отправился домой, чуя некоторый перебор и усталость от того, что весь вечер говорил на чужом языке.

Утром не очень понял, что так гнусно дребезжит совсем рядом. С трудом разлепил глаза, кое-как нащупал мобильник. Удивился, услышав характерный голос тренера по ножевому бою.

- Доброе утро! - сказал Наваха.

- Чтоб тебя черти драли вприсядку! - подумал злобно чугунноголовый спросонья Паштет, а вслух поздоровался вежливо.

- Вы отрабатывали на неделе, что я рекомендовал?

- Да, все как сказали - прохрипел Паша.

- У меня освободилось время с 14.30. Если хотите - могу с вами позаниматься - сказал тренер.

- Хорошо, буду - сам себе опять же удивляясь, сказал Паштет.

- Добро, тогда - до встречи!

- Ага!

Ругаясь на самого себя, на вчерашний совершенно ненужный кутеж и на свое неуместное согласие тоже, Паштет, тем не менее, прибыл в срок в зал. И оказалось, что с похмелья виртуозить ножом еще тяжелее.

Взмок еще сильнее, чем в прошлый раз, вымотался за несколько раундов до полного умата, разозлился и на себя и на чертова Наваху, который юлой вертелся вокруг, нанося очень неприятные тычки в самые разные участки паштетова тела, которое внезапно оказалось очень большим.

Перерыв Паша встретил в некотором отупении, последний раунд он действовал уже на полуавтомате, не шибко соображая, что делает.

Опять тренер дышал ровно и говорил спокойным тоном, да и начал говорить не сразу, а только убедившись, что ученик постепенно восстановил частичную вменяемость.

- Однажды заезжий фехтовальщик вызвал на дуэль пьяного ежика. Тот дрался храбро, но вдруг забыл, как дышать и помер. Вы забывали дышать дважды - во втором раунде и в третьем тоже. Это всегда приводит к перегрузке и мышц и мозга. Итог сами видите.

- Вот надо было мне отказаться сегодня от тренировки - пропыхтел угрюмо ученик.

- Если б мы занимались чистым фехтованием - то да. Потому что неспортивно. А так получилось очень удачно, вы наглядно убедились в том, что с похмелья - не боец. И что при этом не получается контролировать дыхание, и вы его, сами того не замечая, задерживали перед атакой, словно нырять собирались. Молчу о том, что поддавший, как правило, агрессивнее и неразумнее, что позволило мне сегодня нанести вам дополнительно не менее пяти тычков, которые вы не пропустили бы будучи трезвым. Хотя при том замечу, что координация у вас стала лучше, пару раз вы меня чуть не задели.

- Чуть - это три километра по-китайски - буркнул Паштет свою старую присловицу.

- Тем не менее - не согласился тренер. И далее дотошно разобрал все Паштетовы ошибки, словно видеомагнитофон у него в голове встроен. Или видеорегистратор.

- Под занавес сегодняшнего занятия замечу два важных пункта. Первый: вы, похоже, занимались раньше борьбой? - скорее утвердительно, чем вопросительно заметил Наваха.

Паша кивнул. Было такое, хоть и очень недолго.

- Так вот борьба и нож - несовместимы. Особенно при серьезном противнике. Вы даже если успеете провести захват - скорее всего не успеете довести до конца прием, как вас пропорют. Потому старайтесь про борьбу забыть вообще. У нас сейчас это получилось наглядно - вы попытались провести захват за руку - получили условно удар в лицо. И это я всерьез опасался его обозначать, потому как у нас тренаж и мне никак не хочется выбить вам глаз или даже оставить фуфел на вашем лице. А так вы получили бы удары в глаза, шею или грудь. Мало того, что вы забыли, что рука с ножом длиннее, чем просто рука, так еще и сами же подставились. Потом, в третьем раунде, попытались провести захват за ноги. Зачем? При переходе в партер враг успеет нанести вам несколько ударов - и упав тоже. А у вас руки будут заняты. Вы получили условно удар в сердце, но свободно я бы мог ударить и в шею, а при переходе в партер - несколько раз в бок. Забудьте про борьбу! Зарезано множество мастеров спорта по всяким видам борьбы. Даже в этом году уже убили члена сборной РФ по борьбе изрешетив его моментально - только в сердце две дырки было, не считая прочего.

- Ну, это уже перебор - буркнул Паштет.

- Что перебор? - не понял Наваха.

- Да дырявить так.

- Это как раз признак профи. Человек - живучее животное и редко помирает от одного укола, тем более сразу. Это тоже распространенная ошибка - дескать, уколол - и успокойся, дело сделано. И за эту ошибку заплатили очень многие, когда вдруг оказалось, что "пораженный" противник продолжает бой как ни в чем ни бывало. Даже с пробитым сердцем человек может еще пару сотен метров пробежать. Не всегда, но случаи такие документально зафиксированы в большом количестве. Таком большом, что игнорировать никак не получается. Состояние аффекта, наркота, наконец, еще больше повышают устойчивость. Вам ведь без разницы - сдохнет ваш враг через полчаса или нет, если этот враг выпустил вам кишки, уже будучи раненым? Потому если уж до ножевого боя дошло - одним уколом вы не ограничивайтесь. Недорубленный лес вырастает - сказал задолго до нас очень грамотный в резне человек. Теперь второе: добавлю, чтоб вы не пытались так лягаться ногами. Сегодня я вас "порезал" трижды, всякий раз, когда вы пытались меня пнуть. Максимум высоты для ударов ногой в ножевом бою - до колена. Никак не выше. И только как вспомогательное действо - для отвлечения внимания от удара. С пропоротой ногой или даже порезанной - вы уже не боец. Вы не боец - вам конец.

- Но вы-то наносите по одному удару? - подловил Паша учителя.

- Я обозначаю удары. Моя задача - научить вас, а не поломать вам ребра муляжом.

Тут Наваха усмехнулся и резиновый муляж замелькал в воздухе так стремительно, что Паша не смог сосчитать сколько раз резина проткнула воздух, очень было похоже на швейную машинку.

- Ну, на сегодня хватит. Продолжайте самоподготовку, свяжемся через неделю - протянул руку тренер.

Паштет обреченно вздохнул и пожал своей потной лапой сухую ладошку Навахи.





Глава шесть - конина конская и привычка к пальбе.



Бугуртщик Серега не обманул. Удивляясь самому себе, вскоре Паштет ехал на окраину города, где располагалась конюшня и тот, кто был не против быстро научить неофита основам работы с конями.

- Вот мало мне, дураку, всякого разного, так еще и хомут на шею и седло на это самое - ворчал будущий попаденец, топоча по дороге с остатками старого асфальта. Попадавшиеся по дороге пару раз кучки навоза показывали, что идет он верным путем.

Наконец увидел и цель своего визита - худощавого парня, который возился с какими-то ремнями у входа в пошарпанное странноватое здание, которое, судя по запаху, не могло быть ничем иным, чем конюшней.

Поздоровались, познакомились. Парень невозмутимо предложил следовать за ним.

За конюшней, на выбитой копытами голой земле флегматично стояли два коня. Или лошади, черт их знает, как отличать. В животе у Паши немного похолодело - зверюшки эти были уже оседланы и явно готовы к поездке. Хотя сам Паштет был крупным и тяжелым, оба коня вызвали невольное уважение своими габаритами - здоровенные, на крепких ножищах, с мощными круглыми крупами. Явные тяжеловозы, никак не скаковые рысаки. Бегемоты, блин, а не лошади.

- Доводилось раньше совершать конные выездки? - светским тоном осведомился чертов лошадник.

- Нет - признался Паша. Как-то все это отдавало киношной светской жизнью.

- Ладно. Садись вон на Марка - и лошадник показал пальцем на того лошадя, что был покрупнее.

- Он - конь? - уточнил без пяти минут всадник.

- Точно. Конь - признал факт конюх.

В кино посадка на коня выглядела совсем несложным делом, герои прям взлетали на коней птичкой, а тут, вблизи это как-то выглядело несколько иначе. Сказать проще - сложно все это смотрелось. И седло показалось как-то высоковатым.

Конюх, увидев задержку, подошел поближе. Сунул в руку Паштету ремешки, что тянулись к конской башке. Перекинул повод на шею зверя. Конь стоял спокойно, как статуя. Да он и производил какое-то цельнолитое впечатление.

- Левой рукой берешь за гриву, да, той рукой, что с поводом, чтобы правый повод был короче. Если с той стороны повод провиснет, лошадь может укусить. Марк не кусит, но лучше сразу учись правильно. Правой рукой бери за заднюю луку седла. Ногу в стремя. Не ту ногу, сам смотри - ты ж так задом наперед сядешь. Эту, правильно. Носком в бок коню не упирайся, поймет неправильно. Нет, Марк поймет все верно, он опытный, все равно не упирайся. Подтягиваешься на руках и толчком в седло! Пошел!

Паштет рванулся ввысь, ощущая, что конюх неожиданно сильной рукой подпихнул его под зад, вовремя успел убрать правую руку и сел в удобное седло как-то вдруг и сразу. Сам удивился. Положение было очень непривычным, словно он оседлал широкую кушетку - так внушительно выглядела широченная спинища коня. И ноги раздвинулись непривычно широко. Наверное, если б на автоцистерну залез - так же вышло. Свесился с седла, половил ногой болтающееся на другой стороне стремя, поймал, наконец, почуял себя куда увереннее. Все-таки опора под ногами.

- Держи! - конюх дал сомнительный прутик самого жалкого вида.

- Для чего?

- Управлять им будешь - хмыкнул конюх и птичкой взлетел на свою животину.

Паштет осмотрел поданный жезл власти, потом глянул на здоровенную тушу под собой. Впечатление было странным - несопоставимые вещи вообще! Да этого конягу дрыном не проймешь - а тут прутик.

- Поехали! - велел конюх, и его зверюга послушно тронулась с места.

- Поехали! - повторил Паша, чувствуя себя немного Гагариным. Конь игнорировал приказ совершенно равнодушно.

- Шенкеля! - усмехнулся конюх.

- Что? - не понял Паша. То есть слово он такое слыхал раньше, но что это - не знал.

- Дай ему шенкеля!

- Это как? Что такое?

- Твои ноги от колена до пятки. Пихни его пятками аккуратно.

Паштет так и сделал. Неожиданно громада под ним словно включилась, и мягко тронулась с места с тяжеловесной грацией пассажирского поезда.

- Эй, а у тебя тоже конь? - спросил новоявленный риттер инструктора.

- Лошадь - ответил тот.

- И зачем я это спросил? - подумал Паша, привыкая к своему новому положению.

Не спеша проехали по дороге, на которой какой-то дачник уже исполнял функции навозного жука, собирая конские яблоки. Новорожденный всадник посмотрел на него сверху вниз и понял сразу смысл многих поговорок. Поневоле взгляд стал этакий высокомерный, "как с коня посмотрел". А ведь и впрямь с коня. И да "пеший конному не товарищ" - это тоже сразу чувствовалось. Лошадка впереди вроде прибавила ходу и хоть и не бежала, а скорость прибавилась явно. Ну да, пешком хрен поспеешь. И сидеть вроде вполне удобно, непривычно, но седло сделано с таким многовековым уважением к человеческой заднице, что как влитая разместилась. Куда там дурацким дизайнерским изыскам компьютерных кресел, в которых спину ломит уже через полчаса сидения. Марк без всяких понуканий припустил следом за своей напарницей, четко выдерживая курс и держась строго сзади лошадки. Паша даже получил возможность осматриваться по сторонам, любоваться ландшафтом, довольно унылым, окраинным, но все же. Нет, конечно, скорость маленькая, куда там машине, но вот проходимость впечатляет. Свернули на тропинку. Копыта стали стучать глуше, земля гасила звук. Впечатлений масса и все необычные! И, черт возьми, это было приятно.

Тут Марк потянулся мордой к круглому крупу подруги и вроде как тяпнул ее зубами. Выглядело это рутинно и привычно, вероятно такое конь делал часто. А потом подобрался поближе и повторил. Кобыла как-то привычно фыркнула и лениво, словно бы по обязанности, взбрыкнула, не то, чтоб стараясь лягнуть коня, а как-то так, опять же "работая по протоколу". Совершенно неожиданно для Паши мощное копыто с подковой, показавшееся здоровенным, как суповая тарелка, мелькнуло совсем рядом с его коленом. Вроде бы и не зацепило, но почти сразу стало саднить. Глянул, штаны целые, только чуточку сухой пылью запачкались, самую малость, а вот ощущение словно ссадило таки кожу изрядно. Тут Паштета охолонуло, потому что только через минутку до него дошло, что простые соседские забавы этих лошадей и коней могли бы ему обойтись куда как дорого, например - разбитым коленом. Пролетевшая мимо подкова была настолько весома и впечатляюща, что понимание различия в мощи между человеком и могучим животным заставило сжаться сердце в опоздавшем страхе.

Потянул уздечку на себя. Конь отнесся к этому движению совершенно наплевательски, явно желая продолжить игривые забавы. Натянул узду посильнее, сильно сомневаясь в том, что такое воздействие поможет. Больно уж очевидна была противостоящая мощь - громадная башка, могучая шеища. И тоненькие ремешки в куда как менее мускулистых руках.

Конь, тем не менее, застопорился, как-то покосился не очень хорошо. Некоторое время шел как должно, но как только трава вокруг тропинки стала погуще, коняга встал как вкопанный и стал с аппетитом щипать что посочнее. Паша стал не очень решительно пихать этими самыми шенкелями, то есть пятками, дергать за уздечку и вежливо уговаривать зверюгу. Тот неохотно оторвался от травы и потопал не спеша дальше, дожевывая свисающую из пасти траву. Паша не мог понять, как с вложенным в пасть железным мундштуком, конь аппетитно жевал как заведенный.

И как только дожевал - тут же опять встал стоймя. Следующие полчаса ехидный конюх, посмеиваясь, наблюдал за титанической борьбой наездника со стихийными силами природы. Эта битва совершенно вымотала Паштета. И теперь он понимал, что чертов конь - не только бессловесная скотина, но и, будь он неладен, вполне себе личность со своим характером, своими привычками и даже - со своим чувством юмора. Во всяком случае, определенно с иронией конь периодически посматривал на седока. Удавалось ненадолго отрывать его от пиршества, но идти, как положено, зверь никак не хотел. То есть вроде как и повиновался, но так, что Паштет не мог точно сказать, кто все - же верховодит в этой ситуации? Он - конем или наоборот?

- Простая штука. Либо ты управляешь - либо тобой управляют. И никак не иначе. Либо ты себя чуешь главным - и он тоже это сразу почует тоже. Либо ты себя недостоин. И тогда никакой власти у тебя не будет. Прутиком попробуй. Только не сильно. Больно лупить не надо. Обозначь себя - сказал лошадник.

Паша вздохнул. Громадность и своеволие коня производило на него подавляющее впечатление. Размер явно имеет значение.

- Соберись. И давай.

Тут конь потянулся к особо привлекательному на его взгляд пучку травы и, пройдя по краешку канавы, мягко перевалил через нее, отчего Пашу сильно мотануло в седле и весьма пугануло дополнительно. Пугануло - но и разозлило. Осторожно шлепнул прутом по необъятной заднице Марка. Конь покосился вопросительно.

- Вот нечего тебе жрать тут! Пошел, Марк, пошел! - и потянул узду. Помедлив пару секунд, получив еще раз по крупу прутиком (честно говоря, Паша подумал, что сам бы от такого прутика ничего бы не ощутил) и к радости всадника зверь таки пошел куда надо. Еще раза три он явно проверял - не получится ли все - таки повернуть по-своему. Паштет был на стреме и всякий раз пресекал неповиновение все более и более решительно, удивляясь тому, что конь повинуется такому жалкому средству воздействия, как никудышный прутик. Устал, как будто не на коне ездил, а мешки тяжеленные таскал на горку. Доехав до уютного местечка с травой вполне съедобного вида, конюх спрыгнул со своей лошадки, пустив ее пастись. Паштет постарался слезть с седла по возможности так же ловко, но получилось не очень. Впрочем, все-таки слез и не упал и не запутался в узде или стременах. Марк тут же присоединился к подружке, захрумкали аппетитно.

- Мундштук не мешает? - удивился Паша.

- А там беззубый край челюсти. Спереди резцы, сзади жевательные, так что вполне жуют. Как впечатления?

- Мощь! И он явно сам что-то думает.

- А то ж! Голова-то вон какая большая. В первый раз на коне?

- Да. Действительно - на коне - засмеялся Паша.

- Всерьез учиться хочешь? - деловито осведомился конюх.

- Не получится. Переезжаю скоро - в довольно глуховатые места. Там, возможно, придется на лошадях ездить, так не хочется быть совсем уж дебилом пахоруким. Потому хочется быть хотя бы в общих чертах уметь. И кормить и поить и запрягать. Я прекрасно понимаю сам, что толком моментально не научишься, как всякое серьезное дело все в тонкостях важно. Дьявол всегда в деталях.

- Это ж где такой конский рай?

- Извини, пока сказать не могу. Ну, так как, будешь меня обучать?

- Будешь работать - сам научишься. Помогу, конечно, мало нас, лошадников. Так, глядишь, больше будет.

Странное это было ощущение - опять вроде как попадаешь в какую-то новую стаю.

То, что начал возиться с ножевым боем, сблизило с этими бугуртщиками, стали вроде как почти за своего держать, теперь вот видно с лошадниками одним мирром мазан будешь. Ну, или чем иным пахнуть, но за своего все равно примут. Запах - то от лошадок был сильный и терпкий. И что-то такое из забытых прошлых времен этот запах будоражил. Только Паштет не мог понять - то ли от предков - пахарей, то ли конников это стучалось из памяти. Но точно чуял - запах лошадиный знаком издавна. И вообще - странно это все было - и незнакомо вроде и что-то этакое ощущалось, что как раз таки - знакомое, но здорово забытое.

- Только ты имей в виду, что работать придется много, а я не так чтоб видный эксперт в конном деле. Потому научишься, конечно, чему-то, но все равно особо не рассчитывай, что станешь опытным наездником - лошадки разные, у всех свой характер, потому, если на спокойной коняшке ты все отработаешь - и повороты и прыжки и преодоление препятствий, то лошадка строгая, а уж тем более капризная - вполне может тебе и гадость устроить и покалечить даже. Держи ухо востро, когда незнакомая особь попалась. А то полетишь стремглав, а лететь - сам видел - высоко! Да и укусить может, и лягнуть. И то и другое - не сахар, можешь мне поверить - раздумчиво сказал конюх.

На обратном пути Паштет уже приноровился к управлению конем, выбрал лучший алгоритм действия уздой, пятками, которые как оказалось, носили гордое название 'шенкеля' и - как крайнее средство воздействия - прутиком. Судя по реакции коня прутик он воспринимал как крайнее средство недовольство всадника. Видимо так воспринимал - что дальше только на колбасу могут пустить, и Марк перестал чудить, шел ровно, а в конце даже и припустил следом за побежавшей к конюшне подружкой. Не галопом, но вполне себе рысью. И странное было ощущение - вроде как автомашина и быстрее и мощнее, но в ровном беге четвероногого была своя прелесть, почему-то управление одной живой лошадиной силой как-то впечатляло больше, чем десятками механических ЛС. Даже и непривычно. Все-таки металл не передавал ощущения мощи так, как живое существо, бугрившееся переливавшимися под гладкой шкурой мускулами. Может быть потому, что тут речь шла о живом создании, со своими хотелками и своим разумом?

Обучение уходу началось сразу с места в карьер - и снимать седло пришлось, и разбираться с упряжью, которая оказалась после вдумчивого разбора как раз таки очень продуманной и не так чтоб и сложной. Главное было понять - для чего тот или иной ремешок или железячка нужны. И получалось, что все устроено очень и очень разумно и выверенно. Вылизано за тысячелетия, пока кони были единственным средством и передвижения и работы и боя. (Тут Паштету пришло в голову, что были и всякие экзотические верблюды и буйволы и слоны, но все равно и по количеству и по широте применения все же лошадки крыли всех, даже и осликов.)

Дома не без опаски спустил штаны и полюбовался на красивую ссадину с корочкой запекшейся крови на колене и на покрасневшие места на икрах, намятые ремнями стремян. Стало совершенно ясно - чего это всадники обычно сапоги носят. Решил, что будет теперь тоже сапоги брать.

Как ни удивило это Паштета - а возиться с животинами ему понравилось. Конечно, кони-лошади были великоваты, поневоле внушая уважение просто даже размерами, но, в общем, принцип ухода был такой же как с кошкой или собакой - вовремя кормить, вовремя поить, смотреть, чтоб не заболели и обязательно выгуливать каждый день. Не хомячок, не комнатная собачка, а все равно - домашняя живность. Именно - домашняя. Теплые, симпатичные и, как быстро убедился - дружелюбные. За несколько дней Паша узнал всех, кто был в конюшне, весьма небольшой, к слову. Скоро Паштета стали узнавать и другие обитатели конюшни, с тем же Марком, хитрым и себе не уме конем у Паштета отношения наладились довольно быстро, но все-таки скотинка не упускала момента лишний раз проверить седока. И как только Паша появлялся рядом, Марк начинал принюхиваться и шарить носом по его карманам - обычно Паша приносил ему пару кусков хлеба с солью.

И опять же удивляло, как деликатно и вежливо конь брал подарок с ладони. И губищи у него были теплыми и мягкими. Хотя и предупредил конюх, что видал он разок, как злая кобылица неосторожному человечку напрочь отхватила одним махом три пальца на руке, и Паша это учел, но у старины Марка явно не было таких гнусных привычек. И хлебушек он любил, хряпал его с явным удовольствием и подношений ждал с нетерпением. Как только видел Паштета, так начинал волноваться и даже как-то подхрюкивать от нетерпения.

На прогулку кони-лошади шли с охотой, точно так же как живущие в тесных квартирах собаки. Разве что собак не надо было седлать и взнуздывать, а так - похоже. По часам у Паши получалось совсем затычно, работа, ножевой бой, конная езда - съедали почти все время. Но с другой стороны он был даже рад, что попал в такую быстрину, некогда было думать о всяком ненужном. Он словно лыжник на трамплине уже стартанул и набирал скорость.

Потому, когда Серега-латник сказал, что нашел для Паштета, всем говорившего о том, что не против был бы подкачать скилл 'Стрельба' и поднять уровень знаний по огнестрельному оружию, подходящего человека - Паштет даже не сразу решил, радоваться ему или нет.

Потом все же решил - что радоваться стоит. В конце концов - всякое лыко в строку, а лишними навыки не бывают. И карман знания не тянут и есть они не просят. Разве что вот по деньгам может получиться совсем печально, потому как пару раз было дело посещал Паша с приятелями тиры и стоимость одного выстрела печально удивила его, хотя и прикольно было по пробовать стрельбу из нескольких пистолетов., о которых только читал или в кино видел.

На встречу со стрелками выбирался не без опаски, и немного робея. Паштет вообще был не слишком общительным человеком, и знакомство с новыми людьми его всегда напрягало, а тут ожидалась куча народу. Единственный, кто чуток был Паше известен - один из бугуртщиков, приятель Сереги, флегматичный рыхловатый парень, скорее уже даже - мужчина, который, как его охарактеризовал сосватавший немцев латник, был феноменом в рукопашке и валил противника на счет раз. По внешнему виду этого никак сказать было нельзя, но и не доверять причин не было. Вот он и подобрал Паштета в свою довольно трепанную машину в условленном месте.

Паша чувствовал себя не в своей тарелке, потому как на вопрос - а что с собой брать - ему было сказано - что ничего. И с деньгами чтоб не суетился, расчет будет после и закладывать штаны и последнюю рубашку в ломбард пока не надо.

Ехали довольно долго, выкатились за город, потом осторожно ползли по совершенно раскардаченной дороге, когда водитель увидел несколько стоящих по обочинам машин, заметил сухо:

- Во, наши уже здесь. Ну, у кого клиренс не как у танка.

Вытащил из машинки пару оружейных чехлов, мешок с углем, еще какой-то сильно трепанный рюкзак и мотнул головой, показывая куда идти. Впрочем. Паша уже и сам догадался, потому как услыхал выстрелы неподалеку.

Оказалось, что приехали на армейский стрелковый полигон, где видно и сами вояки стреляли, во всяком случае гильз было под ногами полно, самых разных. Бугуртщик потопал к кучке мужчин, пристроившихся с максимальным комфортом с краешка огневого рубежа. Пашу удивило, что народу было немного - кроме этой компашки еще человека четыре, двое детей и пара собак. Огневой рубеж, да и сам полигон выглядел довольно мусорно, видно было, что тут использовали в виде мишеней все, что угодно и это самое "все что угодно" разносилось в щепы и мелкие дрызги - независимо от того - то ли это манекен из магазина, фанерная мишень или старый монитор от компа. На огневом рубеже лежали автопокрышки для стрельбы с упора, имелся даже импровизированный стол и старая школьная парта - на ней как раз раскладывал свой арсенал высокий и тощий седоватый мужчина с бородкой клинышком. Рядом стояли и спорили двое похожих по силуэту грузных обладателей тугих животиков, свидетельствовавших о том, что их носители очень сильно не дураки в плане покушать. Остальные, посмеивались, готовясь к стрельбе и возясь со своим оружием и разными прибамбасами к нему.

Подошли, бугуртщик представил публике Паштета, познакомил, но Паша тут же от волнения забыл и перепутал кого и как зовут, тем более, что новые знакомцы были большей частью в возрасте за 45, ну за исключением самого стрелка - бугуртщика и пары других человек.

- А шашлык - дело такое... Всяк его сделать может и всяк по-своему норовит - продолжил прерванную беседу один из полноватых мужчин. При этом он довольно споро набивал патронами рамочные обоймы.

- Ой, не надо вот... Залил уксусом. Зажарил и захавал - буркнул парень с перебитым носом, ухитряющийся при этом выглядеть даже как-то и беззащитно и невинно, хотя как раз в этот момент он ловко пихал патрончики в нормальные такие магазины автомата Калашникова, Паша с такими дело имел в армии. сразу узнал.

- Уксус-уксус... В вине мариновать надо, причем в белом! - фыркнул тощий седоватый. У него к удивлению Паштета была навороченная снайперка с сошками и он что-то сверял по каким-то таблицам.

- Нееет, в молодом красном лучше - возразил второй обладатель тугого пузика. Впрочем, было видно, что он подвижный, ловкий и животень ему никак не мешает. Был он весь какой-то ладный, несмотря на округлые формы - и глаза живые, внимательные и насмешливые и бородка аккуратная, только в отличие от такой же эспаньолки, что украшала морщинистую физию худого мужика у толстячка, седина была аккуратно размещена по краям, а у тощего шла посередине.

- Какой уксус? Какое вино? Лимон! Только лимон! - безаппеляционно заявил привезший Пашу парень.

- Да ладно! Это вы в кефире не мариновали! - донеслось сбоку.

- Зачем кефир? - театрально удивился второй спорщик, белобрысый и с первого взгляда неповоротливый, хотя если присмотреться - становилось очевидным, что движения у него точные и выверенные. А вот бороды у него видимо не было принципиально.

- Уксус, только нужно в хересном уксусе, ну, на худой конец - в бальзамическом.

- Что? Портить нежную свинину уксусом? - искренне огорчился обладатель эспаньолки.

- А кто говорил о ней, о свинине вашей? Баранина, почечная часть, перемежая добротными кругляшами помидоров-баклажанов и лука...- завел самозабвенно, словно муэдзин свою песнь белобрысый любитель покушать.

- Да я тебя за свиную шейку и такие слова о ней самого на шашлык пущу! И без кетчупа съем! - возопил парень с перебитым носом.

- Кетчуп? Да вы что, с такой мнимой понарошкой мясо кушать? Огонек из помидоров и чесночка! - твердо заявил стрелок - бугуртщик. Он уже достал из чехлов свои пушки - как оказалось, явно нарезные винтовки, причем странного вида.

- Во тупистень, какой огонек еще, только сацебели, в него еще настоящей аджички! - мурлыкнул белобрысый.

- И - кьянти запить! - усмехнулся тощий снайпер.

- Ну, вот и видно, что в шашлыках вы немного смыслите! Какое такое кьянти, триппу им запивайте, ее чудно готовят во Флоренции у рынка Сан-Амброджио, там и кьянти место, а тут надо вино могучее, полнотелое, пахнущее деревней и - да! - навозом, и обязательно - грузинское! - победоносно заявил белобрысый. Паштет удивился, блондин никак не походил на грузина.

- Александрули? - ехидно подначил тощий.

- Да подите вы со своим Александрули - Хванчкара, только настоящая, которой и нет вовсе ныне, Хванчкара может сочетаться... - свирепо возразил блондин. Даже покраснел.

- Да ладно, а то с водочкой плохо? - ласково спросил обладатель второй испаньолки.

- Зачем водка, когда есть чача? - искренне удивился светловолосый.

- Хе-хе-хе... А вы пробовали ассорти из мяса, почек и печени? Только их надо разное время готовить, ибо печенка пересохнет, пока вы мясо доведете! Да? А не хотите ребрышки? Телячьи, или свиные? Их можно и пластом сразу готовить, а можно - и по отдельности. В остреньком маринаде выдержать, таком, что руки потом, после его приготовления час отмывать надо в семи водах, и - с имбирем чуть-чуть и мускатом! - с видом наносящего добивающий удар рыцаря спросил худощавый снайпер, причем его седоватая бороденка встопорщилась как-то особенно азартно. Удивительно, но ведя такой аппетитный спор, он успевал настраивать свою винтовку, причем делал это с видом музыканта, готовящего тщательнейшим образом свою скрипку к важному выступлению.

- Ай, не морочьте мне голову, лучше нет шашлыка из осетрины, когда вот час назад это бревно еще плавало, и вот оно, сокровище Ахтубы, уже готово, с Ахтубинскими же помидорами, а там - арбуз, и дынька чарджоусская, и вот к нему - точно водочку надо! - не поддался второй носитель бородки в стиле кардинала Ришелье.

- Неее, чисто осетр - жирно больно, надо налимчиком или сомом перемежать... - заявил ранее помалкивавший квадратного вида мужчина.

- С ума сошел? Шашлык из сома? Он болотом пахнет! Куриная грудка, шпигованная копченым салом! Это еще куда ни шло - горячо возразил парень с перебитым носом.

- Ты мне еще крысьих хвостов предложи, дикарь! - заразительно рассмеялся обладатель испаньолки.

- Ладно вам трепаться, я готов! Кто еще не? - сказал отрезвляюще тощий снайпер.

- Да собственно все готовы, как там соседи?

Блондин, повернувшись к тем людям, что постреливали неподалеку, довольно громко, но очень вежливым тоном спросил:

- Уважаемые, вы не против, если мы поставим мишени?

- Ага, мы сами сейчас тоже собирались! - донеслось оттуда.

- Человек на поле! - трубно возгласил блондин.

К удивлению Паштета мишени выставляли, кто какие придумал, и кто чего хотел. Снайпер ушел дальше всех и, недолго повозившись, поставил привезенный с собой фанерный щит с бумажной нормальной мишенькой, только навороченной какой-то. Бугуртщик и парень с перебитым носом на 100 метров стали вешать обычные надувные шарики, тут же попутно их надувая, и припахав к этому делу и Пашу. Толстяки что-то выставляли чуток дальше - метров на триста, вроде как ставя пустые картонные коробки с мишеньками попроще. Остальные, не очень запомнившиеся пока Паше, тоже копались на разных рубежах. А соседи, лупившие до того из охотничьих ружей - корячили всего метрах в 50 от линии огня, вроде как расставляя в ряд пустые пластиковые жбаны из под всяких антифризов и автомасел. Ну, полный разброд и шатания!

Земля под ногами была густо загажена всевозможными огрызками, щепками, обрывками, битым стеклом и кусками даже и не пойми чего - чисто помойка, правда, видно было, что тут все-таки прибирали, кучами не лежало, но ходить босиком явно не стоило. Все носило следы постоянного огневого воздействия, даже сама поверхность земли исчеркана была длинными царапинами - от пуль, как догадался Паша. Мертвая такая земля, убитая постоянным роем пуль, картечи и всего, чего угодно - попадались и шарики от резиноплюев и контейнеры от пуль охотничьих ружей, да и дырки в валяющихся обломках были категорически разными.

Вернулись на огневой рубеж, терпеливо подождали пока с поля ушли все.

- Все вернулись? - крикнул соседям блондин.

- Все! - донеслось оттуда.

- В поле никого? Стрельбище под огнем!

Забабахали выстрелы. Что удивило Пашу - они на слух были разными, не врал Лёха.

- Ты вроде как старым оружием интересовался? - спросил его бугуртщик.

- Ну да - признал Паша, поглядывая на лежащие винтовки.

- Тогда вот, гляди - это заслуженные экземпляры. У меня вот эта - манлихер. А у Хоря - маузер и мосинская. И стрелок - бугуртщик кивнул в сторону соседа, того самого, с перебитым носом и романтическими карими глазенками.

- А эта? - показал пальцем Паша на очень маленькую и аккуратную винтовочку.

- Эта мелкашка, зброевка.

- Фигасе! Это что ли та самая манлихеровина из Швейка? - удивился Паша, приняв в руки выглядевшую весьма заслуженно винтовку. Даже, пожалуй, карабинчик, ладный, короткоствольный, особенно если сравнить с трехлинейкой, лежавшей на том же брезенте.

Бугуртщик поморщился незаметно. Потом с неохотой признал:

- Ну, не совсем, чтоб швейковская. Эта - с модификацией 30 года. Так что они все три в общем по Второй мировой скорее. Хотя и в Первой принимали участие почти такими же. Модификация сути не меняла.

Парень, со странной кличкой (или фамилией) Хорь в это время закончил лупить очередями от живота веером из обычного нормального такого калашникова и тоже включился в разговор.

- Никогда болтовых винтовок в руках не держал?

- Не, только калаш в армии. К слову - вроде как автоматическое оружие к продаже запрещено? Я в смысле - ты сейчас очередями поливал. И почему - болтовых?

Стрелки переглянулись. Потом темноглазый ответил привычным тоном матерого учителя:

- Этот калаш - охотничий, самозарядный, полуавтомат, извиняюсь за выражение. Просто если умело держать его в руках, в нем просыпается голос автоматических предков. Немножко при стрельбе тянешь одной рукой вперед, а второй нажимаешь на спуск, отдача помогает, так что - оно само. А болтовые - так это обозначение для простоты взято у англов. У тех такой не самозарядный принцип называется коротко " bolt action rifle", а если правильно говорить по-нашему, то получается длиннее "винтовка с продольно-скользящим затвором". Очень длинно. К тому же не все винтовки - болтовые, винтовальная резьба в стволах еще во времена стрельцов была, фитилем поджигалось.

И лектор тут же ловко показал на примере, как затвор у мосинской винтовки действительно скользит и действительно - продольно.

- Обращению с оружием вас в армии учили? - спросил стрелок - бугуртщик Паштета.

Паша кивнул, привычно оттарабанив запомнившееся: "Никогда не направлять оружие на других людей, носить так, чтоб ствол смотрел либо в небо, либо в землю и всегда относиться к оружию, словно оно заряжено. Ну, кроме боевой обстановки, конечно, когда стрелять по людям надо" - вспомнив пояснения комроты немного путано заявил Паша.

- Добро! - оценил Пашины познания стрелок - бугуртщик, и дал неофиту странную стальную пачку с пятью патронами.

- Ишь, австрийские, а на наши похожи. Точь в точь, как к станковому - заметил Паштет.

- Это перестволенное оружие, охотничье. И патрон действительно - наш. Вон у него маузер тоже такой переверченный, только патрон от ремингтона - вздохнув, просветил ученика стрелок - бугуртщик. Паша не стал уточнять, как это - перестволенное, ствол у винтовки в его руках выглядел вполне родным, не приделанным новым. Да и большая буква S - клеймо как-то говорило, что ствол - старый. И оно очень хорошо сочеталось с клеймом на казенной части Steyr M95.

Хотя сама идея ему была понятна - казенник, значит, высверливается, канал ствола под новый калибр и все такое. Манлихер в руках выглядел забавно - со старомодной старательностью сделанный, видно - на века, с офигенным запасом прочности - и захочешь, так хрен сломаешь.

- Винтовочка легендарная - с почтением, как о богатой тетушке, отозвался Хорь. Впрочем, Паше показалось, что толика ехидства в этих словах была.

- Да, выпускалась миллионами, была на вооружении у не самой хилой страны - как никак одна из четырех европейских империй - кивнул простодушный стрелок - бугуртщик. Жестами показал, как вставлять рамку с патронами. Приказал закрыть затвор, толкнув его вперед. Усилия это потребовало довольно большого, к удивлению Паши, хотя сам карабин был по весу не тяжелее калаша.

- Попробуй для начала их позиции для стрельбы стоя! Приклад прижми покрепче. Отдача будет не как у калаша. Крепче прижми. Целься. Пли!

Спуск у винтовки оказался тоже туговат и несмотря на смешную дистанцию пуля не зацепила синий шарик, старательно надутый до того мощными усилиями Паштета. В плечо же двинуло резко и сильно, если б не вжал приклад - точно бы синяком разжился.

- Впечатляет? - не без гордости за свое оружие спросил стрелок - бугуртщик.

- Ага! - признал очевидное стрелок.

- Ну, давай, затвор на себя!

Паша рванул рукоятку с круглым шариком на конце и гильза блеснула, кувыркаясь на солнце. Проводил ее взглядом.

- Заряжай! Целься! Приклад прочнее! Пли!

В шарик удалось попасть пятой пулей. Черт, сложно как! И руки вроде крепкие и качался - а ствол болтается в воздухе, восьмерки выписывает, да еще и дыхание мешает. В армии стрелял с упора, куда проще было. Показал стрелку - бугуртщику что патроны кончились.

- Рамку подбери - сказал хозяин винтовки.

- Какую? - удивился Паша.

- От патронов. Вон у ноги лежит - ткнул пальцем вниз.

Паштет поглядел - и впрямь, та самая рамка, в которой были патрики сейчас поблескивала на земле под ногами. Поднял, обдул. Черт ее знает, как она туда попала - сверху точно не выскакивала. Перевернул карабин "пузом" вверх, с удивлением увидел дырку в магазинной коробке, аккурат под рамку.

- Особенности системы "Манлихер" - кивнул головой владелец карабина.

- Однако! Спасибо, порадовался. Сколько должен?

- Угольками сочтемся - усмехнулся бугуртщик, заботливо забирая свой Манлихер.

- Из маузера и мосинки будешь стрелять? Или сначала по старой памяти - калаш? - спросил Хорь.

- Если можно - то с удовольствием - согласился Паша.

- Это не совсем калаш, скорее - калашоид на базе АК-74 и называется Сайга - менторски поправил парень с перебитым носом.

- Хоть горшком назови - согласился Паша вежливо. Получил пару пачек патронов и хорошо знакомые еще по армии магазины. Стал набивать, стараясь, чтобы выглядело не слишком неловко.

- Не спеши, навык он не сразу возвращается - посоветовал стрелок - бугуртщик, посматривающий через плечо набивальщика.

- Знал бы - взял бы с собой разгрузку, у нас магазинчик неподалеку, там как раз такими торгуют - попытался съехать с темы Паштет.

- А зачем разгрузка здесь, извиняюсь за выражение? - удивился Хорь.

- Для антуражу - растерялся Паша.

- Ну, разве что. Она ж для того, чтоб на ходу можно было автомат почистить или магазины пустые набить. А здесь-то санаторий, мы же не в боевых условиях - ласково глянул карими глазами на потеющего Паштета Хорь.

- Это как в смысле? У нас разгрузок вообще не было, старые подсумки выдавали, на поясе таскали. Они когда с набитыми магазинами тянут не по-детски - ответил будущий попаданец.

- Полные магазины в подсумок или разгрузку суют горловиной вниз. Тогда шанс попадания туда всякой грязи резко ниже, наоборот еще и высыплется. А пустые горловиной вверх так, чтобы левой рукой было удобно на ходу туда дощелкивать. Патрон в левой руке капсюлем вперед. Когда пустой набил, переворачиваешь его. По возможности - в самое удобное место для добивания на ходу перекладываешь опять пустой. Немного тренажа - получается как семечки лузгать - пояснил парень с перебитым носом, а Паше показалось, что этот худенький штукарь не так прост, как кажется с первого взгляда.

Очередями пострелять таки не вышло, два магазина Паша отстрелял в быстром темпе - один стоя, другой с колена, снайпером себя не показал, но вроде и попал несколько раз - теперь на поле шариков не осталось и бугуртщик, сидя неподалеку изображал из себя ветродуя, накачивая горячим дыханием очередную партию обреченных резиноизделий. Надутые запихивал в зеленый мешок для строительного мусора и они там шевелились, словно кролики.

Видимо, остальные тоже посшибали все подручные мишени. Поперекликались и убедившись в том, что никто уже не целит в поле - опять пошли обновить цели.

- Готов к труду и обороне? - усмехнулся Хорь.

- Ага - бодро ответил Паштет.

И получил в руки следующий карабин - немецкий. При этом ему показалось, что бугуртщик дважды обрадовался - и тому, что его машину смерти оценил высоко посторонний чел, и тому, что стрелять больше из нее он не будет. Даже странно. Жалко ему что ли? Так ведь договорились, что заплатит!

- Можешь потом еще у меня из мелкашки пострелять, когда плечо ухайдакаешь - великодушно заявил он Паштету.

Маузер оказался тяжел. Смотрелся солидно. Но как ни пытался Паштет дергать на себя затвор - тот не открывался. Да и вообще странно.

- Рукоять сначала вверх и потом на себя - посоветовал сбоку Хорь.

С поворотом ручки затвор и впрямь открылся мягко и уступчиво. Со странным звуком "чак-чклак". Патрончики сначала не хотели лезть в маслянисто поблескивающее нутро, потом, когда хозяин винтовки показал как - уместились отлично. Загнал патрон в ствол, примерился стоя, бахнул. Хорошая отдачка! Тут вспомнил, что как раз из такого Лёха завалил недобитого фрица, точнее - чеха из военизированной рабочей организации труда. Уже с другим чувством долбанул по оставшемуся шарику и разнес его последней пулей. Странное все-таки это ощущение - мощного огнестрела в руках. Странное - но приятное!

- К Мосе у меня патронов побольше, да и подешевле они - заметил с намеком Хорь, и Паштет, положив с уважением маузеровский девайс на брезент, принял в руки знакомую по многим фильмам русскую винтовку. Уже с пониманием довернул гнутую ручку со старомодным полированным шариком, удобно лежащим в ладони и открыл затвор.

- Погоди, я сейчас в казенник баллистолом прысну, а то подраздуло его, гильзы пучит и выбрасывает плохо, заедает - заметил хозяин, и впрямь брызгая струей из маленького баллончика в пустой пока ствол. Странно запахло, вроде как травой какой-то.

- Это то есть как?- опешил Паштет. Он был почему-то уверен, что оружие, ну может и не вечное, но хрен сломается, если по нему танк не проедет. А тут - у мосинки! - ствол раздуло! У неубиваемой советской винтовки!

Те, кто стояли рядом уставились на наивного юношу с немалым удивлением.

- Оружие - инструмент нежный, заботиться о нем надо все время, а с дурной головы можно, сам знаешь, сломать все что угодно! - поучительно сказал стрелок - бугуртщик.

- Мося выпуска 1942 года, вполне могла даже и повоевать, заслуженная, так что черт ее знает, сколько из нее тысяч патронов выпустили, особенно если стреляли всякие балбесы, извиняюсь за выражение. Но ты не боись - ствол не порвет, стреляй на здоровье! Потому что - Мося - уверенно заметил Хорь и шмыгнул со значением носиком.

Винтовочка отработала на пять, правда иногда начинала капризничать, тогда в горячий казенник впрыскивал хозяин порцию баллистола и гильзы вылетали без проблем. Паштет уже просек в общих чертах устройство этого оружия. Просто и гениально, ничего не скажешь. Спросил только - что это за баллистол такой.

- Лекарство от винтовочного заикания. Шучу. Оружейное масло. Правда, если у тебя самого царапины всякие и ссадины, а другого лекарства нет, можно попрыскать и баллистолом. Почему-то помогает. Проверяли.

Паштет не поверил сказанному в полной мере, но потом все-таки почитал, что на баллончике пишут. Оказалось, что в состав и впрямь входит спирт. Не врал Хорь.

За это время несколько раз публика дружно вываливалась на поле, меняя мишени и все прочее, что им мишенями служило. Оставалось только удивляться тому, что люди ухитрялись ставить под пули. Во всяком случае, хрустнувшая под ногами и расплющенная микроволновка не шибко поразила Пашу. Ему, уже не удивляющему на этом стрельбище почти ничему, только было странно пока, что разномастные люди с самым разным оружием работали, не мешая друг другу. Об этом он и сказал стоящим рядом на рубеже бугуртщику и Хорю. Типа "вооруженные люди - вежливые люди"!

Те, не сговариваясь, заржали, словно кони. На смех подошел и полноватый мужичок - тот, что с эспаньолкой седатой по краям. Спросил - о чем смех? И засмеялся заливисто сам, как только ответили. Паштет почувствовал себя совсем нелепо.

- Вы не обижайтесь - заметил ему примирительно владелец эспаньолки: - но это ходульная глупость. Такое могут ляпнуть только те, кто оружие в мужском коллективе не носил вообще. И в руках ствол не держал.

- Идиоту хоть оружие дай, хоть в машину посади - он идиотом так и останется. Только с оружием и в машине - нравоучительно заметил стрелок - бугуртщик. Ему явно нравилось изрекать весомые сентенции, но судя по повеселевшим глазам его братьев по оружию, они к этому привыкли и относились чуточку иронично.

- Нам просто повезло с вменяемыми соседями сегодня. Были бы тут лампасные козаки... - продолжил парень с перебитым носом и грустными глазами.

- Буэ! - отозвался стрелок - бугуртщик.

- Или "знатоки тактической стрельбы", извиняюсь за выражение, - продолжил Хорь.

- Буэ! - хором отозвались двое других стрелков.

- Тогда бы ты посмотрел - что такое вежливость вооруженных - закончил хозяин Моси и Маузера.

- А в чем невежливость-то? И кто эти тобой перечисленные? - удивился опять Паштет.

- Ну вот, например, надули мы шарики. Сходили, разместили. Вернулись, а по ним, глядь, соседушки вовсю из своих дробовиков шпарят. Им, вишь, влом было шарики купить, влом надувать, влом ноги топтать и развешивать. "А чо, вам жалко, что ли?" И мудилы, которые "тактической стрельбой" увлекаются - это вообще кошмар и ужас нерожденного. Взяли себе в башку, что они умельцы и такое разводят, что так и ждешь, что в спину пулю влепят - зло сказал Хорь.

- Ну, лампасные они вообще те еще стрелки - отозвался владелец эспаньолки.

- Погоди, видал я казаков - вменяемые были - сказал бугуртщик.

- А их тут несколько компаний приезжают. Те, что в камуфле и горке - те нормальные.

- Это у которых парень в каске? - уточнил шапочный приятель Паштета.

- Ага. А те, что тут со всеми своими лампасами до плеч и орденами до пупа - вот те да, угар и содомия. И даже, извиняюсь за выражение, чуточку гоморра - кивнул Хорь.

- Да, слушал я их болтовню. Редкостные дегенераты. Все мечты - только о том, чтоб занять какой-нибудь важный пост, получать деньги мешками и ничего не делать при этом. Сладкие сны и влажные мечты. Хотя что-то человеческое в них еще осталось - на запах жарящегося мяса они оглядывались, было такое - заметил, посмеиваясь, хозяин эспаньолки.

- Кстати, Влад, можешь Паше дать отстрелять пару- тройку патронов из Светы? - спросил бородатого стрелок - бугуртщик.

- Почему нет - пожал плечами тот.

- Давай, Паштет, пользуйся случаем. СВТ-40 такая же легенда, как мой Манлихер или ружья Хоря - поощрил приятеля любитель махать тупым железом.

- Я заплачу! - тут же сказал Паша.

- Сочтемся - махнул рукой человек с эспаньолкой. Видно было, что он гордится своей самозарядкой и будет не против послушать комплименты в ее адрес. Винтовка была на вид более, чем оригинальной - с дульным тормозом и разными дырочками, выглядевшими словно орнаментальное украшение - на цилиндре дульного компенсатора - словно жаберные щели акул, на стальной накладке ствола - кругленькие, а на деревянной - длинненькие. Была она какая-то многодельная, но с определенной надежной красотой, а Паша уже не раз слыхал, что хорошее оружие - еще и выглядит симпатично, так что эта Света скорее всего и была тем самым хорошим оружием. Правда, доводилось читать раньше, что, дескать, эти СВТ были капризны, клинили намертво все время и вообще были адским проклятием для своих хозяев. Об этом он вежливо владельца винтовки и спросил, стараясь, чтобы тот не разозлился за такое поругание своей любимицы. Хозяин не разозлился, привычно как-то вздохнул и спросил:

- Надолго псу красное яйцо? Если дураку дать стеклянный член он и вещь поломает, и руки порежет, и глаз себе выколет - слыхали такое изречение? Эта Света попрочнее стекла, но у человека малограмотного, и не имевшего дела с механизмами - а таких в РККА было большинство, она, ясно дело, будет работать плохо. Посадите неграмотного неумеху на трактор и спросите его потом - надежна ли машина? Ну, когда он из речки выплывет, куда бедный агрегат загонит. Много чего услышите. В морской пехоте и по ту сторону в войсках СС эта винтовка была очень популярна и отлично до конца войны провоевала. Шведы ее передрали целиком, практически как есть и приняли на вооружение - до середины 60 годов прошлого века AG-42 у них на вооружении стояла. ФН-ФАЛ чистый плагиат со Светы. И опять же немецкие самозарядки того времени во всем хуже, да и пресловутый Гаранд тоже уступает, особенно по боевым качествам. Одно то, как он во время боя звякает, когда патроны в магазине кончаются, сообщая всем вокруг, что солдат сейчас безоружен - уже феерия.

- Просто доводилось читать - повиноватился Паштет.

- Характерно для нашей прЭссы писать то, о чем не знаешь, но с апломбом. Смазывать надо вовремя, чистить и не кидать куда попало. А большая часть заеданий "ужасных и намертво" от банального нарушения заряжания магазинов. Видите у патрона рант? - спросил владелец Светки и эспаньолки, показывая Паштету задок гильзы.

- Вижу - признал очевидное Паша, глядя на аккуратный выступ по краю.

- Так вот патроны в магазине должны лежать так, чтоб верхний не цеплял рантом нижний. Рант нижнего должен стоять за рантом верхнего. Всего-навсего. А если насовать как попало, и у нижнего рант поставить вперед - ясно дело, верхний зацепится, уткнется и заест. К слову, если это понимать - то минута делов исправить.

- Ну да, слышал, что наши патроны с рантом плохие были. Рант - это вообще устарелое дело, выточка лучше - блеснул знаниями будущий попаданец.

- Тьфу. Меньше читайте ихспертов. С рантом патроны приняты не у самых дурных армий были - во Франции, в Австро-Венгрии, не только в России. И там и там есть плюсы и есть минусы. С рантом, например, патрон устойчивее к загрязнению, если хотите знать. Ладно, стрелять будете? - обрезал спор тот, кого называли Владом.

- Буду. С удовольствием! А регулировать ничего не надо? Я просто слыхал, что по разной погоде - разные положения газового регулятора надо ставить - заикнулся Паштет, отлично помня, что дьявол всегда в деталях и нюансах. Вчера как раз получил выволочку, что не заметил прилипшего к потнику овсяного зернышка, и за пару часов выездки эта ерундовина натерла коню спину.

- У меня на тройке стоит. Кучность не так, чтобы очень, зато ест любые патроны. Хорь, дай пару штук барнаульских. Вот, глядите, заряжать можно по одному, а можно - из обойм. Для быстроты. Открываем затвор, и вот так...

Влад спецом напихал в магазин разных патронов - и медные были и покрытые серым лаком и пара вообще каких-то полежавших, тускло - латунных..

- Пару крайних шаров бахну? - спросил хозяин эспаньолки у Хоря и его соседа.

- Да не вопрос - кивнули те.

И владелец СВТ быстро и четко разнес оба шарика, причем остальные пули взбили сухую землю там же, где шарики эти были только что.

- Очень полезное свойство - всеядность, не каждая самозарядка будет нормально работать при разных патронах - учтиво заметил Хорь, наблюдавший за мастер-классом.

Паштет кивнул. Потом, волнуясь и потея, получил в руки Светку. К его удивлению она оказалась такой же по весу, как мосинка, хотя по виду была тяжелее и массивнее. Не очень складно набил патроны в магазин. А стрелять оказалось не так, чтоб сложно и отдача оказалась совсем слабой. Посильнее, чем у калаша, но несравнимо с Маузером. И почему-то самозарядка показалась стрелку живой что ли... Вот калашников лупил очередями, и это было незаметно как-то, поливаешь и ничего такого. А тут физически ощущалось, как внутренние механизмы винтовки работают, взаимодействуют и действительно - она САМА заряжает... Странное было ощущение. Вот как сравнить паровоз и электричку.

- Теплый ламповый звук - сказал Паша.

И хозяин эспаньолки кивнул, улыбаясь.

А Паштет решил, что в 1941 году неплохо бы такую штуку заполучить. И потому, как человек основательный, стал задавать вопросы про тонкости стрельбы из Светки. Все оказалось не так, чтоб сложно, секретов каких-то не оказалось, а вот тонкостей было полно. Самая корявая тонкость была в том, что магазины, оказывается, были невзаимозаменяемыми. Как и диски к ППШ и ППД в то время.

После такой короткой, но внятной лекции, уважительного отношения к СВТ добавилось. Опять поменяли мишени. Паша поймал себя на мысли, что ему очень нравится тут, на стрельбище. И тяжесть старого оружия в руках, и запах пороха и масла, и - компания тоже пришлась по душе. Вздохнул тяжело, с этим бы оружием - да туда, в начало войны. Между тем сухопарый снайпер стал сворачивать свою дальнобойную артиллерию и неспешно засобирался в тыл. Несколько человек из стрелявших тоже стали упаковывать оружие. Паштет глянул на часы, ого, оказывается времени прошло уже немало! А ведь и тени переместились и солнце по небу хорошо катанулось.

- Пора бы уже и пообедать! - с намеком заявил приятель - бугуртщик.

- Ну, вообще, да...

- Понравилось?

- Очень! - искренне ответил Паша. Стоявшие рядом заулыбались.

- Сколько я должен?

- Да вообще-то не те деньги - усмехнулся хозяин Светы.

- Я понимаю. Но мне очень понравились эти стрельбы, и я бы был рад еще пострелять. А вам будет неинтересно меня возить, такого красивого халявщика. Опять же вам возни с чисткой стволов. Потому лучше бы мне заплатить сейчас - чтоб позвали потом - несколько комковато озвучил Паша свои мысли. Стоящие рядом переглянулись, пожали плечами, потом озвучили совершенно смешные суммы. Удивленный Паштет получил, в общем, не шибко нужную информацию о стоимости патронов и больше всего его удивило, что патрон к Маузеру оказался впятеро дороже патрона к Мосинке, а патрон к калашу стоил ровно столько же, сколь и мелкашечный.

- О, Гоша приехал! - заметил тем временем прищурившийся Хорь.

- Грозился, что вот-вот Дегтярева купит. Интересно, купил или нет?

- Дегтярева? - удивился Паштет.

- Ну да. Охотничье ружье такое - Дегтярев пехотный, в девичестве - ручной пулемет. Впрочем, сейчас даже станковые Максимы продают как охотничье оружие, так что не очень удивляет, разве что кусачей ценой. А ППШ этот фанатик уже себе поимел. Пошли, спросим, как успехи в приобретательстве и накопительстве.

- Вот охотничий ДШК я бы купил - мечтательно заявил Хорь.

- Вам только волю дай, вы тут же счетверенками зенитными охотничьими обзаведетесь - усмехнулся хозяин Светки. Новоприбывший тем временем поспешно шел на рубеж стрельбы, поглядывая при этом и на весьма понятные занятия по созданию шашлыков. Уже и дымок поднимался. Поздоровкались, поручкались.

Оказалось, что ДП еще не куплен. Огорченный Хорь, не медля, ушел туда, где уже дымились мангалы и вроде как собирался большой стол в виде брезента на земле - в тыловых районах стрельбища. Большая часть стрелков уже хлопотала там. А к ППШ патронов всего десяток. Но их как раз дали Паштету отстрелять, что он с радостью и сделал. Заодно подумав, что ППШ ему нравится никак не меньше СВТ - отдача мизерная, нежная, бьет машинка точно, хотя когда взял старинный грубоватый агрегат в руки удивился его громоздкости и весу. Калаш в этом плане выглядел выигрышнее. Черт возьми, Паштету захотелось иметь оружие! Вот реально - руки зачесались. Беда была только в том, что ему все понравилось, из чего он сегодня стрелял, и выбрать лучшее было почему-то очень сложно.





Глава семь - Шашлычный пир и застольные беседы.



- Женщины всегда ревнуют своих хозяев к шашлыкам, пиву и дружеским компаниям - сказал бесспорную истину полноватый блондин. Сказал - как отрезал. Он нанизывал кусочки сырого мяса на шампур, причем делал это как-то заковыристо, но определенно - мастерски. Даже сырое мясо выглядело аппетитно, к тому же приятности взгляду добавляли кусочки красных помидоров, лиловых баклажан и кольца лука, придававшие шампурам особую праздничность. С высказанной блондином аксиомой никто спорить не стал, в связи с ее очевидной бесспорностью, а сидевший рядом с ним меланхоличный мужчина сказал, явно продолжая разговор, начало которого бивший из ППШ Паштет явно упустил:

- Лосятину вы не пробовали, красную, волокнистую, в маринаде с можжевельничком!

- Приятель был на сафари, так говорит - слонячий хобот очень ничего! - заметил возившийся с мангалом жилистый человек.

- А вот я не знаю - не пробовал... Ну, это экзотика, но вот чтоб не очень жирно - берешь телятинку, такую, что он, паршивец, обратом выпоен, вымачиваешь ее в айране, туда один два лимончика, абхазских, правильных, те, которые двоюродные братья мандаринов, их без сахара трескать можно, и кожура - темная, почти в оранжевое по цвету, и тоненькая, чуть молодого чесночку, но уже - где зубчики завязались, лучку красного, салатного, специй - всяких, но шафран обязательно! И вот буквально на два-три часа! Айран не жирный, но газированный, и не дает нежирному, в общем, мясу засохнуть до срока, пока нутро дойдет. И очень, очень, ОЧЕНЬ!!! важно правильно подготовить куски, чтоб и мясо из орешка (ну ладно, лопатку тоже можно, да и шейка), и размер правильный. И жар... Жар - это полдела, чтоб угля было в достатке, и той температуры - прям, алхимия и производство булата. Мне кажется, что правильный шашлычник легко дойдет до температурных режимов булатного священнодейства, ибо все превозмогнет и осознает по цвету углей... - певучим монологом выдал блондин. Тут же совершенно человеческим голосом, перейдя с диапазона сирены, спросил нетерпеливо:

- Угли в норме?

- Почти. А все. Можно - ответил уверенно смотритель мангала. И блондин тут же снова стал сиреной - не той, которая тревогу дудит адским воем, а мифической сирены, чей голос убаюкивал и совращал с пути истинного разных неосторожных странников:

- И - бди! Поворачивай вовремя, не захлебнись только, нельзя, друзья тогда с голоду пропадут, ты - часовой, ты страж!

Шампуры легли рядком над малиново светящимся углем, оба мужчины стали колдовать, то поворачивая мясо, то сбрызгивая на угольки из двух разных бутылочек, то помахивая опахалом, взбадривая жар. У соседнего мангала так же священнодействовали другие стрелки.

- Пустое это, баклажаны, только живот потом крутит. Шашлык должен быть с луком! И все, никакой кинзы! И маринада в полевых условиях тогда не нужно вовсе - строго заметил от соседнего мангала седоватый снайпер.

- Это как? - спросил его Паштет, который начал уже потихоньку захлебываться слюной. Бугуртщик посоветовал ему взять побольше хлеба с сыром и горячего чая, что Паша и выполнил. На шашлыки, тем более в таком объеме и в таком разнообразии он не рассчитывал. Действительно - полигон ведь, а тут и то и се...

- Лук резать тонкими кольцами, помять, я иногда толкушкой давлю. Лука - ну примерно одна к двум частям мяса. Добавляем соль и перец. Перемешиваем, в холодильник, с вечера, утром можно уже жарить. И очень не советую в закрытом пластиковом пакете, а то тогой, пахнуть начнет специфически - охотно отозвался снайпер, не отрывая при этом глаз от готовки.

- Немного не так - возразил его напарник: - Сначала нарезанное мясо посолить и добавить специи, которых у каждого любителя свой набор. Дать просолиться и впитаться минут 15. Затем перемешать с луком, нарезанным полукольцами. Пакет пластиковый использовать можно, а иногда и нужно - положил в него шашлык с ингредиентами и езжай к месту приготовления. Через два часа можно уже готовить на углях. Остатки лукового маринада (не жидкость, а конкретно влажный лук) надо аккуратно разбрасывать по уголькам, когда стекающий с мяса жир гореть начинает. Это лучше и быстрее и воды и соли. Сегодня так сделал. Самый бесхитростный рецепт, при этом надежный. Колечки лука тоже надеваю на шампур, они обгорают и выбрасываются, но работают экраном для мяса.

- Э, Доктор, это как с бабами, всем нравится своё. Самый хороший шашлык - тот, который есть и который съедобен. Все остальное уже орнамент - я знавал гражданина, которому с родины из Дагестана дрова привозили для шашлыка. Натурально дрова, и еще специи.

- Захлебнусь ведь... Или пропаду в братоубийственной никчемушной борьбе. Потому что видится мне готовый уже шашлык. Спаси шашлык, доведи шашлык! Съешь шашлык! - возопил клоунским голосом второй хозяин эспаньолки. Он как раз закончил сервировку стола, быстро и красиво разложив на пластиковых тарелках различный сыр, всякую зелень и прочее важное, украшающее добротный стол, выставил с десяток разных бутылок и теперь посматривал ожидающе на мангалы.

- Эх... Съесть-то он съесть... Токо хто ж ему дасть? - соболезнующе заметил Хорь.

- И чего спорить? Стали рядом у мангалов, наколдовали каждый по-своему, сейчас сравним - вот и сошлись бы на том, что - все хорошо, все ладно, да объять необъятное живот не может... Мясо-то над звездным жаром углей (и опять спор - береза-яблоня-вишня-ольха? Что лучше? НУ, ТОЛЬКО НЕ ЕЛКА!) защитилось скафандром корочки, и весь сок остался внутри. Важно не передержать, не пересушить, но и недодержать - погубишь ведь первобытный правильный вкус, когда и запах от углей не до конца еще превозмог аромат трав и специй маринада (Свой! Секретный! Ни у кого такого нет!), и уже не кровь, но еще не потеряна в атмосфере, нет - живая вода сока, восхитительного, да бог с ними, с не понимающими, даже и потечет она по подбородку!!! И пряного, мясного, ждущего встречи с вином и соусом победно возьмет на штык все вкусовые сосочки. И важно - не проворонить, не пропустить, собирая всех к столу - не передержать, особенно зимой, горячий, только горячий! - снова запела сирена, вызывая мечтательную истому.

- Шашлык должен быть вкусным и его должно быть много. А как его сделали - это уже детали - деликатно нюхая вкусный дымок, заметил невзначай Хорь.

- У нас на автобазе жили три дворняги. Их звали Шашлык, Гуляш и Расстегай. И вдруг зимой они пропали, а весной в лесу нашлись собачьи шкуры. Вот так имя определило судьбу - задумчиво сказал, поправив очки привычным тычком большого пальца, сидевший неподалеку мужчина с непроницаемым амимичным лицом. С таким хорошо в покер играть.

- Наши бомжи давно освоили корейскую кухню - пожал плечами хозяин эспаньолки.

- Буквально пару недель назад открыл для себя новые прокл... Ой, не о том. В общем, с бараниной не подфартило, и делал шашлык из курицы, и тут же сурка на вертеле. Оказалось, что сурок на порядок вкуснее шашлыка оказался. Понятно, что из курицы он особо вкусным и не бывает, но победа была даже не по очкам, а нокаутом. Неплохая альтернатива барашку или свинке. Только разделывать надо грамотно и не торопясь, чтоб запаха не было. До сего момента его только тушил либо обжаривал в казане. Но, как видите, полушашлычный вариант тоже в фаворе - поделился худощавый стрелок.

- Сурковская пропаганда - ухмыльнулся Хорь.

- Ну да, ну да. Риски большие, однако - хмыкнул иронично тот, которого называли доктором: - "Известно, что сурки восприимчивы к различным инфекционным болезням: пастереллез, псевдотуберкулез, сальмонеллез, эризипелоид, листериоз, туляремия, чума, лептоспирозы, риккетсиозы, токсоплазмоз, энцефалит Повас-сана". Патанатомия при разделке (вскрытии) тушки сурка в цене.

- Тьфу! Не надо аппетит портить!

- Сурки и впрямь вкусные. И действительно всякое в себе таскают. У меня отец этим занимался - контролили эндемические очаги, а я ему помогал. Ну вот, шашлык можно кушать! - заметил серьезно блондин.

Опасения насчет испорченного аппетита оказались пустыми. Ели все, оголодав на свежем воздухе, жадно и напористо. Аж за ушами трещало. Некоторое время даже и не разговаривали толком, потом, когда первый голод был утолен, стали не торопясь смаковать. Пошли застольные разговоры, которые Паштет, отдавший должное шашлыкам разных школ, слышал урывками.

- Наш тотемный политический зверек - песец. А их, лис, как-то вот не жрут. Даже звери отворачиваются. Песцов никто не любит.

- Пёсик у меня был... Тошка... вечной охоты ему... ягдтерьер. Так за милую душу съедал лисье мясо. Мутант, наверное, был. Остальные псы - да. Нос воротили от лисьего мяса - печально окунулся в воспоминания седоватый снайпер.

- И сообразил же ты куриный шашлык стряпать. И не стыдно? - укоризненно журчал голос блондина.

- Так не было баранины! - возразил поедатель сурков.

- Жалкая и нелепая отмазка - поддел его Хорь.

- Птицу по-другому готовить надо - назидательно заметил худощавый стрелок.

- Это ты про что?

- Про Паниковского.

Увидел, что не все поняли, но зато внимание привлечено полностью, не спеша и веско добавил:

- Еще в школьные годы, в ЛТО, в винодельческом совхозе на Южном Буге местные объяснили, что самая вкусная птица - краденая. Незабвенный Паниковский знал таки, что именно гусь действительно делает человека счастливым. Гусь! Гусь - выбор мастеров! С такой птицей почти нет хлопот.

- Чушь! Мы готовили его пару раз - не фонтан - заметил доктор.

- Просто неправильно это делали. Первое и важное! Гуся надо украсть! Именно - украсть. Мерзлая тушка - это не гусь, это печальный набор белков и углеводов без вкуса и смысла. Съедобное мочало! Гусь должен быть свежим и потому его надо украсть. Только так. Потом свернуть ему шею.

- В блаженном детстве я наблюдал попытку сворачивания гусю шеи, так голова сделала три обратных оборота и ущипнула обидчика. А щипается эта птичка божия мощно, у него зубы в клюве! - недоверчиво возразил блондин.

- Просто крутить в любую сторону почти бесполезно, это верно! Повернуть и нагнуть на излом.

Все оценили тонкость гуманного обращения с животными, вполне достойную умений Швейка. А рассказчик тем временем продолжил не спеша.

- Потом на ходу надрезать брюшко и вывалить потроха чохом (мы не домохозяйки, бороться, промывая и вычищая по списку, не будем). Внутрь треть жменьки соли и плотно травок. Укроп, щавель, петрушка, дикий чеснок, ревень - что будет под рукой.

- Жаль. Я уже рассчитывал, что ты нам попутно расскажешь и мастер-класс по приготовлению фуа-гра из топора! - весьма ехидно, но никак ничего не выражая мимикой, заметил потенциальный игрок в покер.

- Это в следующий раз. Не стоит мешать рецепты в кучу - парировал рассказчик и продолжил, не теряя темпа: - Обмазываем глиной. Сантиметра два-три прямо поверх перьев, сначала втирая до шкуры, а потом формуя "бомбашечку". Закладываем в ямку. Сверху разжечь костер из полешков. Что характерно - совершенно неважно береза, сосна или - не хочу вас пугать - елка. Готовность: как первые угли начнут образовываться, засекаем и ждем час.

- И потом?

- Выгребаем, разбиваем (осторожно, что бы не обвариться первым паром и не подавиться слюной). В черепках - ароматное тушеное мяско. Вкусно-о-о!!!

Пару минут все мечтательно представляли этот подвиг имени Паниковского. Потом морок развеялся потихонечку.

- Не было у меня гуся. Была курица! - поставил мечтателя на место охотник на сурков.

- С курицей, как, впрочем, и любой другой некрупной птицей в походных условиях поступают просто - душевным голосом поваренной книги о вкусной и здоровой пище заявил рассказчик: - С тушки чулком снимаем шкуру, вместе с перьями. Нужное и полезное мясо рубим на небольшие кусочки. Если добычи мало, то вместе с косточками. И в котелок - для навара. Полчаса готовки в слегка бурлящей воде, потом досыпаем имеющийся припас. Суп из пакетика или сырые овощи или крупу или что есть и варим двадцать минут.

- Помедленнее, я записываю - заявил что-то и впрямь черкающий в потрепанной записной книжке Хорь.

- ...и отставляем ёмкость чуть в сторону от открытого пламени, чтобы не варилось, а протомилось еще двадцать минут. Специи и соль по вкусу и наличию. Кулешик с дымком.... Ух!

- Вкуснее перед варкой мясо без воды немного пообжарить на дне котелка, добавив чуть жира из тушенки, или пожертвовав пару ломтиков сала. А в остальном всё так же - кивнул головой доктор.

При этом доктор протянул своему соседу бутылочку с каким-то самодельным фирменным соусом, который некоторые особо увлеченные любители шашлыков делают по своей секретной рецептуре, которой, впрочем, охотно делятся с любым интересующимся. Сосед побрызгал на душистое горячее мясо, передал дальше через стол. Сидевший рядом с Паштетом владелец эспаньолки грустно помотал головой и с печалью в голосе сказал:

- Увы, слишком остро для меня, изжога будет.

- Это что такое? - удивился услышавший странное слово Хорь. Несколько картинно удивился, как показалось Паштету.

- Это такое гадостное чувство - вежливо ответил владелец изжоги.

- Я просто не смог оценить шутку ввиду того что, ну, не знаю я что такое изжога и от чего она! - покаянно потупил глазки оппонент.

- Счастливые ребята... По-доброму завидую. Живу с язвой уже скоро 38 лет, и очень хорошо знаю, как оно, когда изжога пришла... Желаю не узнать её никогда.

- Мне тоже рассказывали - рассказывали. И при всех гастритах так ни разу и не понял, что это такое. Знаю, что надо ее содой заедать - заметил сидевший напротив стрелок.

- Не стоит, хуже потом будет. Лучше несколько глотков молока. Но в нашей компании сейчас вряд ли кто привез молоко, так что - увы, откажусь - подвел черту владелец 'Светки', эспаньолки и изжоги. Вид у него был грустный и Паштет решил сменить тему, вежливо заметив, что его удивляет отсутствие за столом алкоголя вообще. Выводы он делать из этого не стал, но, по его мнению, в картину пира на свежем воздухе вполне бы входило пиво - водки.

- Пьяный с оружием - административка сразу. Две административки за год - сиди, читай роман Хэмингуэя - пояснил Хорь.

- Я читал Хэмингуя и не понял ничего - сухо отметил человек с лицом игрока в покер. Впрочем, Паштету показалось, что такое лицо мог бы иметь и крупный чиновник или преподаватель в универе. Доцент, например. Доцент-преферансист. При чем тут пьянство и давно забытый писатель, будущий попаданец не сообразил как бы, и потому переспросил.

- Его роман "Прощай, оружие!" После двух административных правонарушений стволы изымут - суконным, протокольным голосом разъяснил доцент в очках, поправив их привычным тычком. Но почему-то прозвучало сказанное им скорее иронично, чем серьезно.

- А у вас какие стволы? - неожиданно для себя спросил его Паштет.

- У меня? Никаких.

- Таки административки? - удивился своему точному провидению попаданец.

- Таки нет. Не покупал. Я спокойно к оружию отношусь - ответил равнодушно игрок в покер.

- Тогда почему не пьете? - уже удивился Паша.

- Так я и к выпивке отношусь спокойно.

- Ничего не понял - признался Паштет.

- Мне эта компания нравится - неожиданно усмехнулся человек в очках. Улыбка у него была хорошей, как-то для такой каменной физиономии внезапной.

Пока удивленный Паша закрывал рот, стрелок, напротив сидящий, усмехнулся и сказал:

- Да, компания у нас хорошая. Мне вот и самому нравится.

Отсалютовал стаканчиком с каким-то хитрозаваренным чаем, остальные ответили тем же, посмеиваясь.

- А, ясно, кто с оружием и за рулем - те не пьют. А остальные - за компанию. Понял. Правильный подход - кивнул Паштет.

- Но это, в общем, мало что меняет - удивил его ответ стрелка, прихлебывающего чаек.

- Эээ... Это как? Все же трезвые, что такого?

- Хорошо бы так. А то вот давеча мне из моего - же ружжа в моем - же авто крышу прострелили. Сам виноват, что характерно: даже в самой вроде - бы надежной и маленькой компании ствол оставлять без присмотра недопустимо - печально заметил стрелок.

- Однозначно. Та же картина и у нас была. Ехали в Ниве, на пострелять. Кой пёс пассажира заставил примкнуть магазин к мелкану, и затвор передёрнуть, посейчас неясно. А дырка в торпеде вот она, на вечную память. Сколько слов пропустим, по причине нецензурности... И тумаки автору выстрела выдали в полном объёме... - согласился и владелец 'Светки', не без грусти в голосе.

- Вот именно. И, что характерно, все трезвые были.

- Вот потому-то "риальнэ потсоны" ездят на кабриолетах - пояснил Паштету вежливый Хорь.

- "Риальнэ потсоны" делают люк в крыше машины - разбитый кусок плексигласа можно заменить без большого напряга. И тебе, Никола, НАДО сделать люк в крыше - улыбнулся доктор своему соседу - стрелку. Тот фыркнул зло.

- Что, вот так никак объяснить не могут - нахоа делали? В смысле - зачем? - спросил Паштет. После фильма "Большой куш" к стрельбе в закрытом авто он относился с некоторым испугом, больно хорошо там стекла после выстрела повылетали.

- Для понту! "Я в Чечне три года по горам лазал, блеать!" Трейдмарк! Баивые афицеры епта - умело подпустил гопнического сленга Хорь. Надетая им на голову кепочка сильно работала на такой образ, одновременно сбивая с толку Паштета. Особенно после того, как на огневом рубеже этот самый гопник отличным литературным языком ясно и четко объяснял ему, новичку и нубу, весьма непростые вещи.

- А может действительно так - задумчиво промолвил Влад, хозяин странноватого набора из старинной винтовки, старомодной эспаньолки и почти сорокалетней изжоги. В этом Паштету увиделась некая основательность и последовательность. Поневоле вызывающая уважение к человеку.

- И хорошо, что это мелкан, а не .308 или 7,62х54R... С такой дистанции там бы и блок прошило насквозняк - неожиданно дополнил Влад и как-то задумался. Все остальные - тоже помолчали. Правда, не упуская возможность пожевать шашлык, запивая его всякими своими напитками. Паше в голову пришла мысль, что вот как раз можно бы и спросить - и он спросил:

- А скажите, в порядке бреда, вот вы к оружию привычны, люди опытные. Если бы вам представили возможность с этим оружием в прошлое податься - ну, как в популярной нынче фэнтезятине. Дернули бы в портал? Во вторую мировую?

- Во вторую мировую? Я бы нет - первым ответил человек с каменным лицом игрока в покер и преферанс - а вот в Великую Отечественную я, пожалуй, и мог бы рвануть. У меня дед пропал без вести в 41, в Воронежской области.

- А какая разница, вторая мировая или Великая Отечественная? - удивился Паштет, всю свою жизнь считавший, что это одно и тоже.

- Разница в целях - пояснил преферансист - Вторая мировая была затеяна для передела мира и захвата чужих территорий, а Великая Отечественная - для защиты своей земли . Мы сначала отстояли и освободили свою страну - это была Отечественная война, а потом вместе с шакалами поучаствовали во второй мировой, разгромив других шакалов. Вот и выбирай, хотел бы ты спасти своего деда в Воронежской или пострелять по самураям?

- Вообще, идею Юра занятную выдвинул, но только если можно выбрать место и время попадания. А то научишься минно-взрывные сетки вязать, взрывчаткой обзаведешься, хотя бы промышленной, электрозапалы откалибруешь, выберешь время и место, где немецкая штабная колонна покатит. Но по факту раз - и к динозаврам на стол, вместо того, чтобы штабной автобус Рейхенау какого на суд к Всевышнему отправить. Абыдна будет.

- Долго бы мы там не протянули. Читал про войны - такие герои были - а тоже погибали - задумчиво сказал доктор.

- Ну, насчет 'И такие люди погибали' - можно ударом кулака разваливать стены, перекусывать двутавр в прыжке, на детородном органе завязывать арматуру двадцатку, за километр попадать белке в глаз и пасть жертвой статистической вероятности от пули, выпущенной слепым ботаником наугад. Молчу про банальный артобстрел или тривиальную бомбежку - заметил широкоплечий мужик с каким-то злым взглядом.

- Тут вопрос в том, что дальше там будет. То ли останешься там навсегда, то ли обратно выкинет. Согласно петле гистерезиса - усмехнулся Никола-стрелок.

- Это что за штуковина?

- Да в старой еще фантастике тоже рассматривалось попаданство, это не сегодняшняя идея...

- Ну да, еще Марк Твен своего янки закинул во двор короля Артура, помнится - кивнул доктор.

- Так вот толковалось там, что не получится время драть, типа оно неразрывно и если попал в прошлое, то во времени образуется этакая... Док, как называется эта штука, которая выпячивается изовсюду? Черт, на языке вертится...

- Грыжа? - усмехнулся доктор.

- Во, она самая.

- Попаданец в грыжу времени. Хирургическое пособие - сказал игрок в покер.

- Но, в общем, поняли. Только вот нарваться там легче легкого. В том прошлом времени - заметил Никола.

- Нарваться можно где и как угодно - возразил Влад.

- Можно. Вопрос - зачем? Получается мародерка или прогрессорство. Или - сам риск. Но, собственно, ради риска в такое и лезут, если не по делу. В общем - риска выходит меньше, чем у тех, кто тогда жил и воевал - стал вслух прикидывать Хорь.

- Да прям!

- Практически у людей был свой приказ, своя задача. А немцы этому мешали. Попаданца никто не гонит вперед по другим делам. Не нравится что-то - не пошел. Это даже не компутерная игрушка, там что-то делать надо, квесты исполнять, а тут - сам себе командир, что решил то и делай. Не хочется идти - не пошел, отправился мародерить, или хутор какой грабить вежливо - пояснил парень в кепочке.

- Значит, за риском. Ты б пошел? - спросил его Паштет напрямую

- Ну, как на охоту с рогатиной, в горы без страховки и прочее. Можно. Но самый цимус в том и есть, чтобы не нарваться - ответил Хорь.

- Иначе проще не лезть совсем - точно не нарвешься - хмыкнул игрок в покер.

- Все равно - погибнуть проще простого - отметил и доктор.

- А кто-то вообще сумел жить вечно? Все помрем, кто-то раньше, кто-то позже - и еще не факт что тому, кто раньше, повезло меньше. Это если у человека жизнь херовая была, то ему помирать не хочется - он все надеется, что "когда-нибудь поживу по-человечески". А если жить хорошо, как в том кино сказано "у тебя все было", и добавить, а чего не было, так и хрен с ним - помереть, в общем, дело-то житейское. Бывают, правда, локальные моменты - дело недоделано, ну никак помереть нельзя пока не завершил. Но в "сафари с риском", извините за выражение, обычно отправляются не в таком состоянии. И уж всяко без четких и обязательных "планов на будущее" - ввиду нечеткости и необязательности самого факта будущего - возразил им уверенно Хорь.

- Безответственностью попахивает - припечатал человек в очках.

- И, да - эти люди полностью и абсолютно безответственны, иначе и быть не может. Тем более там портал возвращает, если возвращает вообще, вроде как в тот же день или там день спустя. Вообще удобно - тут все дела подбил, завещания там составил, рыбок в аквариуме покормил, собак выгулял, урожай на даче собрал, дом к зиме подготовил, воду там слил с систем и прочее. И даже не в отпуск - а на денек в лес уехал со всем мотлахом, записку в кабинете оставил в конверте что-то типа "вскрыть хренацатого мартобря". Один черт, если пропадешь, то дело заводить будут, нагрянут осмотреть - сказал Хорь.

- И что?

- И вперед. Не вернулся - ну и хер с ним, дома все в порядке. А повезло - ну так вернулся, да еще глядишь и с хабаром - и 'назавтра' приехал, завещания в сейф, записку в камин, и домой, дальше жить, раз уж так повезло.

- То есть ты бы согласился? - настойчиво уточнил Паша.

- А что? Я б, вполне, в таких раскладах рванул, причем с упором на "не вернуццо". Тока вот че - то чтоб все дела завершить последний год никак не выходит, накопилось. И главная бяда - порталы тока в книжках встречаются что - то... - кивнул гопник в кепке.

- Только я не очень понимаю с какой целью при такой жизненной позиции лезть в портал. Самому. Добровольно - заметил сухощавый снайпер.

- А если - с подготовкой? - глянул на него Паштет.

- Ну, не ради же любопытства?

- Так вот подумать - если таки был бы портал, я бы, пожалуй, и впрямь рванул туда. Чисто пострелять. С современным оснащением, ессесно - убежденно заявил Хорь.

- Таки калаш с глушаком бы взял? - спросил его Влад.

- Как вариант. АК-74 или АКСУ, и глухой мелкан - пистоль, маргошку, или наганий или еще какой сигнальный в переделке. И того и другого - патронов можно много брать (патрон 5,45 весит вообще как пистолетный по сути). Как вариант еще - мелкан в виде ТОЗ-8 какой - нить, есссесно подрезаной и с глухарем. Патронов к АК эдак штук 300, а к мелкану и под тыщу вполне можно.

- С оптикой? - уточнил снайпер, жуя кусочек шашлыка.

- Ага. Оптика легонькая, прицел на АК, если мелкан - винтовка есть - то и на нее - примитивный карандаш - согласился парень с перебитым носом.

- А еще?

- ПНВ первого поколения, подсветочный, они ноне дешевые и легонькие, прямо нашлемный можно. Монокуляры вообще копейки стоят. Если денег есть, то можно взять универсальный комплект - монокуляр с адаптером на прицел. Солнечную гибкую батарею и Пелтье - заряжать эту тряхомудь, извините за выражение, плюс автомобильную зарядку - авось где АКБ найдется живая. Ессесно и запасные аккумы в комплекте - они там маленькие, много не потянут.

- Про связь забыл - напомнил хозяин СВТ.

- Не забыл. Как опция - радиоприемник (рация) со сканером, но главное чтоб частоты брал нужные, иначе нафиг. Впрочем, взять на старт хороший приемник стоит - чтоб "Маяк" брал - определиться на месте по времени да и по месту можно если антенна мал - мал направленная и еще пару станций словит. Можно потом сжечь или просто прикопать, чтоб не тащить, но современные цифровые - они едят мало, да и не включать зря, весят еще меньше - а время от времени уточнять дату. В беглом режиме сбиться легко, а так неплохо - ответил ему Хорь.

- Еще удобная опция - это автономный блок датчика движения - ставишь коробочку, она на 25-30 метров в секторе 90-120* сечет перемещение цели типа "человек" и тебе на вай-вай сообщает, или по проводу. По нынешним временам есть масса противодействий, и обнаруживать есть чем - а тогда - вундервафля однозначно, а одиночке важно - на время сна периметр стоит проставить. Весит тоже не так много, можно взять чуть с запасом - неожиданно вклинился в разговор широкоплечий. Остальные стрелки не ржали, вполне заинтересованно слушали.

- А одежду того времени брать бы стал? - продолжил интервью Паша.

- Наф ин. Одега гортекс-шмортекс, горка-шморка, цыфра-шмыфра, боты бундесы, пенка, полиэтилен. Вот еще БЖ легкий, первого класса, противоосколочный - они сейчас весят вообще нифига, каска пластиковая класса "противоударная" - опять же пойдет как противоосколочная - отттарабанил Хорь.

- Ну и срубят тебя свои же из-за немецкого силуэта каски - осек его снайпер.

- Погодь, речь про участие в большой мясорубке? Или все же не на острие удара всей группы армий Центр, а чуточку в бибинях в сторонке? - стал уточнять доктор.

- Не, толку-то под гусеницы наступающей дивизии влететь. Вот как ты сказал - бибинях - ввел тему в русло Паша. Его очень увлек этот разговор.

- А тогда черт с ним, с силуэтом. Сухое горючее, сублиматы современные, таблеточки для воды, энергетики в таблетках, минимум лекарств, в основном всякие обезболи и противосральные, извините за выражение - как по - писанному затараторил Хорь.

- Карты неплохо - напомнил снайпер.

- Распечатка карты предполагаемого района, на пластике, уходя оттуда карту кинуть, авось кому повезет потом, компас ясное дело - кивнул на толковое напоминание интеллигентный гопник.

- С компаса начинать надо было сразу до мелкана и каски - хмыкнул широкоплечий и добавил:

- Возможно немного пластида и СВ - в основном электро и радиодетонаторы, да плюс несколько обычных МУВ и УЗРГМ.

- Саперное дело, гришь?

- Я не сапер и мало умею с этой всей дрянью работать. Может пару-тройку гранат, причем просто запал вклеенный в промышленную стограммовку.

- Ну, там ножик-топорик, кружки-ложки всякие, малость хабара на обмен - говорили уже - ножики простые, иголки, спирт, еще чего-то такое. Ну, и большой мешок под хабар, конечно - вдруг все же обратно? - продолжил Хорь.

- Главное, чтоб портал вовремя открылся, а не когда хабар отдельно где-то - умудренно заметил Никола-стрелок.

- А то ведь можно и не полезть туда, ибо ну его нах - иронично сказал доктор.

- Я бы тоже полез, подтянул бы физуху до былого уровня, повыдирал и залечил наглухо зубы, купил очки, вытащил бы с антресолей баян, в соседнем подъезде живет учитель музыки - пошел бы учиться на баяне и на гармошке. Гармошка дедова, к сожалению, совсем рассохлась, надо купить новую. На всю подготовку года бы хватило. Потом отдал бы дочку в хорошие руки, купил себе го-про и мешок аккумуляторов с флешками, пачку блокнотов и вязанку карандашей, да и пошел - неожиданно ответил широкоплечий, тот, у которого был колючий взгляд.

- Шутишь, Макс? - искренне удивился доктор. Видно было, что они давно знакомы и сейчас медик серьезно поразился.

- Нет. Очень мне в младенчестве нравилось, как дед под гармошку матерные частушки пел по пьяни. Чисто фронтовой фольклор, от которого не осталось практически ничего. Так - у одного автора есть сборник песен, у кого-то еще немного и всё. Захочешь в интернете найти хоть пару частушек про комаринского мужика - нету ничего. Так что я бы полез по гражданке, чисто из любопытства - серьезно сказал широкоплечий по имени Макс.

- Тоже вариант - кому пострелять, кому на гармошке вжарить - кивнул Влад.

- А еще можно по девкам двинуть, мужиков-то на оккупированной мало было, а девки остались - влез тут же Хорь.

- Это ж кому нравится поп, кому попова дочка, а кому свиной хрящик.

- Вот, сейчас на Уркаине кое-кто с радостью рванул бы - просто бандеру встретить, поручкаться. Тоже, в общем-то, мотивация - продолжил раздухарившийся гопник, сдвинув свою кепочку на затылок.

- Если уж тащить с собой артефакты, то и брать надо сразу АК-103 в полном обвесе, с нештатными ПНВ, мешок пластиковых магазинов и 3-4 цинка патронов по 400 штук в каждом. Патроны тоже брать современные, качественные - проворчал Макс.

- Для бесшумной стрельбы специальный маломощный патрон идет - напомнил всем снайпер малоизвестную деталь.

- Погодьте, а что бы там ништячить в первую голову? И какая подготовка бы нужна? - спросил Паштет, которому не очень хотелось, чтобы нужный ему разговор утек в технические маловыполнимые дебри. Ему не светил ни современный АК, ни навороченные патроны строгого учета.

- Там хабара-то немеряно. Подготовка потому конечно исключительно от задачи - съехал с рельсов длинной патронной темы Макс.

- А поконкретнее?

- То есть основное то, чего много и в том текущем моменте - нафинг никому не интересно особенно - то, что сейчас идет как "военный антиквариат". Госпаде, да заглохший, никому не интересный БТ-2 притащить - сука, это ж квартира в Москве в центре. Или самолет, И -15 в собственном соку - размечтался Хорь.

- Как только эту тварь притащить? - вернул его на землю здравомыслящий снайпер.

- А вы знаете, какая у Толстого Германа была коллекция произведений и прочих ценностей? - поинтересовался у публики доктор.

- Если Хорь завалится в портал на БТР-80, да с десятью человеками - грузчиками подготовленной команды, то за неделю они смогут метнуться в Германию и обратно. Ну, за две недели, если ехать в объезд, через Словакию - ханжеским голоском уведомил публику человек в золотых очках. Публика заценила подкол, посмеялись.

- Стволье, снарягу, цацки, технику. Матценности при случае - привычно проигнорировал его выпад парень с перебитым носом. Карие глаза у него повлажнели, видно он размечтался.

- Маловероятно, что попадется золото партии или какие - нибудь коллекции картин и тому подобное. Хотя немцы сотни музеев разграбили. Пара картин - и никаких БТ не надо и нести проще - продолжил свою тему доктор.

- А в Ерманию - вертолет нужен. Ми8МТ с полным обвесом - сказал человек в очках и потянулся за веточкой укропа.

- И четко знать, где что брать - добавил парень самой азиатской внешности.

- Давеча видел как Ми-26 тащил на тросах Су-24, без крыльев. Видать на полигон тащил, как мишень, а может еще чего. Корова. Реально - корова. Медленно шел, 100-150 км, не более. Как не ухнулась на огородик? В общем - Ми-26 для попаданства - самое то. Хабара много можно взять - сказал, наливая себя еще чая, Никола.

- Противогазы, химия в изрядном количестве, ПНВ. И еще вертолет. Нет, два. Двадцать шестых. Нет, три - один в варианте ТЗ. А, чего там. Шесть. Нет, десять 26х. Один с топливом, в остальных по паре броневиков, пороху и мясо. До места рывком чтоб к ночи там, сбросить химию и НУРСами все вынести, технику и мясо наружу, разметать все в хлам, на технике все стащить в коровы. Из ТЗ заправить и в него набить чего-то тоже, потом по бортам, технику сжечь к херам, и айда домой чтоб до утра вернуться - откусывая от укропа зеленые нежные веточки, выдал игрок в покер и поправил опять очки.

- А, фигли мелочиться, дайте мне уже Псковскую дивизию - и рванем напрямки на Берлин. И пару этих, как их там, ясень, тополь - ну по Лондону и Вашингтону заодно жахнуть, плюс Берн и Женева тоже. Брать, так все! - возвестил Никола.

- Одно другому не третье! Мне, может, обидно, за миллионы недоизнасилованных немок! Эти писаки либероидные так девчонок наеобманули. Это непорядок, так поступать! - возопил дурашливо Хорь.

Публика заулыбалась, ожидая продолжения темы, но настрой сбил широкоплечий, заявив твердо:

- Калаш с глушаком - только АКМС, под 7,62. На 5,45 ПБС не ставится, как и на прочее мелкокалиберное сверхзвуковое стреляло. Качественный пистоль с глушилом - АПСМ. У него как-раз присутствует встроенный ресивер, для уменьшения скорости пули и скорости истечения газов из ствола. Впрочем, за хабаром я б на броневичке рванул. И с большой командой.

- Вот там бы пришлось делиться. И ессесно никто воевать бы не стал, тут Неуловимый Джо в полный рост и барахолить все что плохо лежит - заметил Хорь, чуточку погрустневший от того, что не подхватили такую зачетную тему насильничания обманутых в ожиданиях немок.

- То есть ты бы не стал брать то, что лежит хорошо? - хмыкнул Никола.

- Что хорошо лежит надо аккуратно класть плохо, и тоже шыздить, извините за выражение - голосом усталого инструктора пояснил недотепе гопник. И, повернувшись к кайфоломщику Максу, заявил уверенно:

- АПСМ полное говно по слову "пистолет". Ибо, как пистолет - он не пистолет, а кочерга. Пистолет должен быть маленький, ибо им воевать не надо, надо чтоб не мешался. А на далеко стрелять с бесшумок все одно не получается толком да и незачем. Можно конечно взять ПМ с удлиненным стволом и глухарь съемный, или ТТ такой же. Но патрон к ПМ или ТТ весит почти столько же сколько 5,45. А мелкан вдвое меньше. Опять же на 5,45 ПБС ставится. Только патроны достать сложно.

- Это если самому не релодить - кивнул Никола.

- АКМС все же нафиг - там патроны тяжелые. А тащить как? Зочем? Магазинов 5 штук, можно еще пару в запасе на просер - один в оружии, четыре в подсумке. Больше незачем. Вот меньше можно, но подсумок стандартный на четыре, глупо пустой таскать. Цинк можно прихватить, точнее - сверхгрузом в пачках в полиэтилен завернув, по 900 штук расфасовав и разбросать по району, но это если удастся. И тут вес сильно скажется. Иначе фигня. Мелкана хватит вполне. А 7,62 с ПБСом нифига не бесшумка. Лязгает, мама не горюй!

- Но, для такого надо четкие гарантии что портал обратно откроется, и когда - где.

- Я вот чего думаю - если такие вот попаданцы грохнут команду Бранденбурга и задержат немецких танкистов, и наши успеют подорвать мосты через Западную Двину, как ситуация изменится. Может, не будет такой блокады Ленинграда. Финны, конечно, все едино перережут основные пути снабжения по Мариинской водной системе, но хоть не такой ад будет - отвлекся от горячей темы бесшумок Никола.

- Или вместо Павлова не дадут Минск взять - кивнул до того помалкивавший блондин.

- Не все так очевидно - буркнул доктор.

- Мне тоже любопытно насчет Западного фронта. Доводилось тут читать споры на эту тему. Спорили знатоки и эксперты, получалось все просто радужно - заметил и Юра.

- Если на войне все радужно, значит, что-то упустили очень крупное.

- Не совсем. Дьявол всегда в деталях - отозвался доктор.

- Кто бы спорил. Хотя Павлов все-таки мутный тип - кивнул доцент и опять поправил очки.

- Поясню на примере. Окружение Западного фронта немцами производилось двойным кольцом. Первое кольцо ориентировочно у Барановичей обеспечено пехотой от Гродно и с юга частью сил Гудериана, а второе - за Минском - наступающий с севера Гот и все остальное Гудериановское через Слуцкий Укрепрайон, а потом на север, навстречу. Предположим, что Павлов решил предать, отчего действовал так, как действовал. Результат известен.

Теперь будущий генерал все переигрывает. Для того он для борьбы с Гудерианом выдвигает одну танковую дивизию из 6 Мехкорпуса ближе к югу, чтоб удобнее мешать Гудериану.

Дальше надо остановить Гота. Вторую дивизию из 6 Мехкорпуса попаданец двигает на север, как счел удобным для контрудара во фланг Готу. А в лоб Готу притаскивает противотанковую бригаду. 120 стволов, снаряды тоже нашел и ставит ее, как кажется удобнее. Пока все правильно? Андрей, что скажешь? - спросил доктор человека до того помалкивавшего.

- Теоретически все минимум на четверку - кивнул тот.

- Тогда продолжим наши игры. Тут в реале оказывается, что в противотанковой бригаде не хватает тягачей. Временно что-то нашли и притащили все пушки к селу Кукуеву, где был приготовлен заслон. Это успели заранее. Время было. Что надо делать дальше? А возвращать тягачи обратно. И их вернули. Далее идет операция. У Гота есть четыре танковых и три моторизованных дивизии. К примеру, одна из них нарывается на противотанкистов, изрядно умывается кровью и встает колом. Плюс выдвигается та самая дивизия из нашего 6 Мехкорпуса. Конец?

- Нет, не похоже.

- Да, Гот может вывести побитую танковую дивизию из боя и оставить ее приходить в себя. Для заслона от дивизии 6 МК поставить еще одну танковую дивизию и моторизованную, они начинают бодаться с переменным успехом. А остальными силами уходит в сторону и снова двигается по маршруту, обойдя заслон. Противотанкисты его не догонят - не на чем. У них уже тягачей нет.

В итоге Гот, пусть меньшими силами, но уходит к точке встречи с Гудерианом, уверенно опережая наших. Потери у него изряднее, и пусть даже времени он потратит на пару суток больше. Пусть даже он не встретит Гудериана вовремя. Но впереться в Минск с тыла и совершенно порушить систему управления фронтом он в силах. В итоге получается разгром фронта (плюс-минус лапоть).

- А наш мехкорпус? Который Шестой? Ты его силы не учел!

- А 6 Мехкорпус опять же сядет в кольцо и без горючего. В окружном резерве всего 300 тонн горючки. Для мехкорпуса - легкий завтрак. Остальные запасы лежат в Грозном. Если перерезаны желдорпути все танки Западного Фронта сидят в окружении или даже и не в окружении, но все равно совершенно беспомощными. Потому что без топлива. Говорят, что некоторые моторы могут жрать все, что горит. Но Т-26 жрет токмо грозненский бензин. БТ - тоже, ибо мотор у него авиационный. Все, занавес. Можно сравнивать количество танков и стволов и играться с ними на карте. Только это детство. Или малограмотность. Не знаю, предатель Павлов или нет, но им сделано до войны все, чтобы округ слился моментально.

- Исправлять массу проблем уже под огнем втройне сложнее - кивнул молчун.

- Да, я именно об этом и толкую. Так что если бы попаданцем был я - не взялся бы одним махом исправлять проблемы округа. Хотя меня, как документалиста, больше интересовали бы картотеки НКВД и ЗАГС. Сколько народу немцы постреляли из-за прямого предательства или халатности с этими картотеками - пипец адский.

Помолчали.

- Глупо отправляться в прошлое с калашматом, даже в полном обвесе. АК - это дистанция двухстороннего боя, но тогда окружат и положат как нефиг делать, только королевские трофеи фрицам. Если и отправляться, то с хорошей снайперкой под трёхлинейный патрон: пока поймут что пуля не случайная, пока определят сектора - уже и след под кайенской смесью простынет. А для ближнего боя - "папаша" или ППС, пистоль с глушаком. Я бы так сделал - сказал снайпер.

- Ружья Толстого Германа. Это ништяк зачётный здесь был бы. Там вообще было, что посмотреть, много Герман нахапал ценного.

Слушая краем уха вспыхнувший горячий спор Хоря, Макса и сухощавого снайпера на тему оружия, которое было бы лучше для гипотетического попаданца, Паштет чуть не пропустил мимо ушей негромко сказанное Владом:

- Чего спорить? Что есть в руках, то и самое лучшее. Особенно если умеешь нормально пользоваться и знаешь что да как. Я бы хотел оказаться рядом со своим дедом в его последний день. Его ППШ, да моя "Света" - глядишь бы и отбились.

- Пехотинец был? - спросил Паша. Ну, а кто еще может быть с ППШ?

- Был директором детдома, в Ленинграде. Уже после войны поехал с приличной суммой денег на машине, без водителя, за продуктами в район Идрицы. И пропал. Потом нашли, машина на обочине, простреленная, а дед в кустах убитый и денег нет и ППШ забрали, одни гильзы только. По той информации, что была, отстреливался довольно долго, уже будучи тяжело раненым. Опять же по той информации, что была, скорее всего навел кто-то. Но и дед не промах был, не одного видимо пришиб. Правда, дела тоже пока не видел, запрос послал. Похоронили на Идрицком кладбище, вроде и могила цела, но это пока не точно, не все ответы получил. Если удастся, съезжу туда.

- Почему считаешь, что он тоже кого-то подстрелил? - не удержался Паша и пожалел, что так ляпнул. Ясно же, что любая история с предками обязана быть приукрашена. Влад пожал плечами и очень спокойно ответил:

- Был дед отличным стрелком. Некоторые вещи настрелянные им в 30-е в тирах в Сокольниках до сих пор в семье. Раньше в тирах принято было выставлять приз за очень точную стрельбу - обычным гуляющим чтоб точно не достичь. Семейная легенда про то, как деда не пускали в тиры жива до сих пор. Дед ходил пострелять в тир на результат, и всегда выбивал ровно столько сколько нужно на главный приз, или срочно необходимую в хозяйстве вещь. Когда у бабушки сломался половник деревянный, дед буквально вышел ненадолго и пришёл уже с отличным половником, на вопрос "как?" просто ответил, "настрелял"...

Мама говорила, они гуляли, в Сокольниках и в одном из тиров в призах была офигенная дорогущая кукла, да еще и в коляске. Шедевр! Дед оставил маму с бабушкой и пошёл настрелять, а его и не пустили. При его подходе сразу повесили табличку "Тир закрыт". Пошли тогда в другой и там настрелял куклу Асю, заметно проще. До сих пор цела, храню.

- Вот уж не ожидал такое услышать! - искренне удивился Паштет, тут же, впрочем, вспомнив что-то похожее, читанное давно у Ремарка, который одновременно был и Эрихом и Марией, отчего одноклассница Паши на полном серьезе считала этого писателя коллективом авторов из брата и сестры. Только там геноциду подвергались балаганы с бросанием колец, в чем один из героев достиг невиданных высот, тренируясь от скуки в периоды затишья на фронте, в бросании кепи на гвоздь.

- Не такое уж и удивительное. Я, к сожалению, похуже стреляю. А тиры у нас после войны перестали призы выставлять - коммерчески стало невыгодно, больно уж много с фронта отличных стрелков вернулось.

- Значит, за дедом бы вернулся?

- За дедом я бы пошёл, может, останься он жив, и семья жила получше, и мне перепало его ласки и внимания. Мама у меня была лучшим другом в жизни, может быть, будь жив дед, нам было бы надёжнее, хоть немного, дед очень любил с детьми возиться. Да и человек был хороший. Был очень смелый, и всегда брался за работу, которую давали, вне зависимости от сложности. Был директором кафе, во время НЭПа, что характерно, не воровал и был максимально честным, по крайней мере, мама всегда так вспоминала, говорила, хоть и был директором, а жили далеко не так хорошо, как могли бы, зато честно. Был бригадиром отделочников на станции Маяковская Московского метро, мозаичные панно на потолке его бригада делала. С тех пор остались сделанные для бабушки камни, она была без правой руки, и чтобы держать книжную страницу дед сделал ей несколько камней - держалок и пепельницу заодно. Курила бабушка, как паровоз.

- А как его звали? - зачем - то спросил Паштет.

- Иван Арсентьевич Полонский - и Влад поднял стаканчик с чаем, словно поминая никогда не виденного им деда.

- А я бы не отправился - твердо и внятно сказал сидевший неподалеку мужик. Был он округлый такой и немножко светловолосостью и белокожестью походил на блондина-кулинара, но только на первый взгляд. На второй становилось понятно, что хоть он и округлый, но ушибиться об него - минута делов. Больно уж взгляд был такой, говорящий.

- Почему? - повернулся к нему Влад.

- Говорили мне умные люди, что черту в зубы добровольцем лезть нельзя. По приказу - да, надо. А самому лезть в пекло поперед батьки - не стоит. Особо обращаю ваше внимание на то, что последняя фраза - народная поговорка, то есть это давно люди понимали, проверенная мудрость. Мы очень плохо разбираемся в тех реалиях. Сами думаем, что отлично все знаем, а на деле - вот как доктор сказал. Мехкорпус есть, по стволам и калибрам если судить - до Берлина дойти должен, всех опрокинув и растоптав, а нюанс даже один - просто отсутствие горючего - уже эти умозаключения опрокидывает. И я уверен по опыту своему жизненному, что там таких нюансов было с десяток, если не больше. И тебя, окажись ты вместе с дедом в кабине - прошили бы ровно так же. Плевое это дело - засаду устроить на грузовик без охраны - ровным голосом объяснил свои мысли мужик.

- Ну, ты, Серафимыч, и врезал - грустно усмехнулся доктор.

- Фамилия такая? - тихо спросил погрустневшего Влада Паштет.

- Отчество. Отец был у него Серафимом. Ангельского чина человек - так же тихо ответил Влад. И дальше задумался, замолчал. Сын Серафима тоже тему не продолжил, сказал - как отрезал. Количество шашлыка на импровизированном столе тем временем сильно уменьшилось, теперь, словно по инерции мужчины на сверхсыт дожевывали то, что уступило первенство шашлыку и потому еще оставалось в тарелках - резаные помидоры и огурцы, зелень, хлеб. Троица стрелков тем временем тоже уже потеряла пыл видно было что остались каждый при своем мнении, одно только их сближало, то, что каждый все-таки считал, что надо с двумя стволами идти на войну - длинномером и коротышем. Только снайпер, как человек долговязый и в оружии придерживался длинноствольных образцов, потому вместо пистолета скорее хотел бы ППС, широкоплечий гнул свою линию с пистолетами армейского образца и нормальным автоматом, а вот самый маленький из них Хорь опять же предпочитал все покороче и полегче.

- А что вы скажете о партизанах в 1941 году - спросил Паштет у доктора, который среди этой компании вроде лучше остальных разбирался в военной истории.

- Это смотря какое время рассматривать. Там партизаны июля сильно отличались от партизан декабря. В основном, конечно, партизаны образца 41-го, немцами вполне заслуженно всерьез не воспринимались. В основном это были группы беженцев, окруженцев и выживальщиков. Они могли существовать при бардаке на оккупированной территории. А вот при том порядке, который устроили немцы, партизанам, особенно гражданским, стало очень грустно.

- То есть попаданцу там солоно придется?

- Смотря что попаданец этот делать собирается. Некий бродяга, назовем его дядюшкой Хо, при этом имеет огромные преимущества перед партизанами. Хотя бы тем, что не связан обширным скарбом, малоподвижными женщинами, стариками и детьми, скотиной. Он не привязан к определенному району базирования, особенно непрагматичными мотивами. Начался кипеж вокруг базы, - смотал удочки и по заветам Ковпака, рванул маршем по 40-60 км в день. Неуловимый Джо в пампасах. А если начнет всерьез обижать, тут дело другое. Тем более что в чисто партизанской тактике, немцы попаданца перепартизанят. У них грузоподъемность транспорта, наличие танков и артиллерии, авиационная поддержка, связь с координацией, повозки для транспортировки минно-взрывного хозяйства, все на порядки выше, чем 11 маршрут партизана. И еще полная вседозволенность, разрешенная "Новым порядком на Востоке".

- Минно-взрывное хозяйство? - не понял Паштет.

- Немцы активно использовали минирование всего вокруг. Вызывает деревня подозрения - заминировать вокруг нее все тропы. Есть партизанский район - нафиг все заминировать вокруг него. Дешево и очень сердито получается. Так шта - попаданцу самая востребованная вундевафля - миноискатель. Это пригодится не только самому, чтобы не влезть куда не надо, но и предоставит очень востребованную на фронте и в обеих тылах профессию. Ибо во всех отрядах саперов всегда не хватало. Они стачивались даже быстрее разведчиков - выпал из усохшего спора о таскаемых в прошлое стволах широкоплечий.

- Не пойдеть - возразил Хорь.

- Почему? - подначил его Паштет.

- Тащить не надо минак. Во-первых строках маво письма, дражайшая тетинька, ответственно заявляю, что если попаданец идет в 41 год то там с минами он не встретится. Их в то время было выставлено ноль, да хрен вдоль, извините за выражение. Так что нефиг ему париться. Во-вторых строках - самая лучшая саперная подготовка для нуба в этом деле - увидел - отойди и не трогай. Вообще не трогай. А уж тем более не лезь разминировать.

- А если наступишь на мину? - спросил Паштет.

- Тогда неплохо иметь с собой пару санитаров в отдалении и лазерет, куда санитары тебя принесут быстро - пожал плечами Хорь.

- Нет, я в смысле - как в кино - наступил если и не сойти. Видел такое не раз - пояснил будущий попаданец.

- А, этот бред "пока стоишь на мине - она не взорвется" - усмехнулся широкоплечий, да и остальные выразили физиономиями разной степени презрение к творцам кина и сериалов.

- Черт их знает, дураков, кто такую ерунду придумал, но точно не саперы. Креаклы какие-то. Писаки сраные. Нет таких мин, которые срабатывают от схода с них. От слова вообще. Вот от того, что наступили - полно. У прыгающих мин есть задержка в несколько секунд. А сошел ты с нее или стоишь - разницы нет. Как наступил или проволочку дернул - процесс пошел - вздохнул широкоплечий.

- То есть все, что наснимали - все чушь?

Влад вздохнул, потянулся за укропом. Доктор грустно усмехнулся. Хорь изобразил лицом что-то вроде "Божеж мой, божеж мой!" Широкоплечий же просто кивнул и ответил:

- Самая настоящая стопроцентная чушь. Патентованная. Ты вообще представляешь, как эти прыгающие мины работают?

- Ну, не очень - признался Паша.

- Как одноразовый миномет. Или - проще говоря - как патрон.

Тут человек с колючим взглядом продемонстрировал Паштету обычный патрон 12 калибра.

- Есть внешний корпус- стакан, он выполняет роль гильзы. Есть заряд пороха вышибной. Есть внутренний стакан с толом и шариками, или рубленным железом или еще чем ненужным, но увесистым. Ну и капсюль в патроне, или несколько детонаторов в мине. Нажимного или натяжного действия. Впрочем - в каждом детонаторе капсюля тоже есть.

- Проволочки?

- Да. Ты за них дернул, вырвал чеку, ну или наступил, если там нажимного действия - и услышал щелчок. Сработал капсюль в детонаторе. Потом четыре-пять секунд ты живешь прежней жизнью. Пока горит капсюль - замедлитель и огонек прет к пороховому заряду. Дальше порох пыхает между двумя стаканами и внутренний стаканчик со шрапнелью вышибается из внешнего. Как пуля из гильзы. Жбан с шрапнелью взлетает вверх и бахает, как только его замедлители прогорят. И твоя жизнь сильно меняется, потому как за эти четыре секунды убежать далеко не получится, а банка с шрапнелью рванет на высоте полутора метров. И накроет все вокруг в радиусе метров тридцать. Густо накроет. Потому если стоишь ты на мине и достаточно тяжел, чтобы заряд не вылетел - полкило тола долбанет у тебя под ногами. И этого хватит, даже если ты - слон.

- Были мины с тросиками - напомнил Хорь.

- Да, такие не сработают, если на них стоишь. Даст по ногам вышибным зарядом, что тоже не сахар, но все ж не так. Но мы же про 41 год говорим? Вооот... А кино... Там творческая братия даже википедию не читает, чего говорить. Одна буйная фантазия режиссеров и сценаристов, которые к военному делу никакого отношения не имеют. Не суди по нашим современным фильмам о войне. Стопроцентная хрень в 99 процентах случаев. Лучше уж про трансформеров смотреть, реалистичнее. Ладно, вроде как все съели, не пора ли и честь знать?

- Да, можно уже...

Все зашевелились, впрочем, было видно, что сборы уже отработаны многократно, потому без суеты и быстро публика замела за собой все следы, собрала в пару мешков мусор и стала прощаться. Паштет прикинул, что ему из всех, выразивших желание залезть в портал "на 1941 год", подходит только Хорь. Взял у него номер телефона, обменялся координатами со здоровяком - доктором, чьи познания в истории сильно поразили, и поспешил к своему приятелю, уже загрузившему стволы в машину.

- Ну как? - спросил водитель, трогаясь с места.

- Здорово. Очень понравилось, так что большое спасибо! - искренне ответил Паштет. Он вообще считал, что если хочется человека похвалить, то лучше так и сделать.

- Тогда ладно. На следующие пострелушки звать?

- Обязательно. Только мне неудобно сегодня было, что на все готовое явился.

- За патроны же ты расплатился. И чай твой выпили весь. Лучше ты Сереге спасибо скажи, что он тебя сосватал - ответил латник, объезжая старательно особо мощную выбоину в дороге.

Паштет сообразил, что имеется в виду тот бугуртщик, который просил приглядеть за немцами - реконами. Собственно он и дал наводки на эту странноватую, но симпатичную компанию, как и на конюшню, к слову. Действительно, забыл поблагодарить толком, нехорошо вышло.

- Это да, надо. Как пересечемся, так обязательно пиво проставлю - заметил Паштет.

- Не понадобится. Не пьет нынче Серега пиво - хмуро ответил водитель.

- Не может быть! - удивился без задней мысли будущий попаданец. Серега и пиво по отдельности не представлялись никак.

- Еще как может. И насчет пересечься - в ближайшее время вряд ли что будет такое - буркнул рекон, крутя руль.

- Да что случилось-то? - почуял что-то очень нехорошее Паша.

- А навести его, он рад будет, скучно ему в хирургии лежать - огорошил ответом бугуртщик.

- Фигасе! - только и нашел, что сказать Паша.





Глава восемь - про больничные дела.



Любое доброе дело всегда сложно начинать, и при этом как-то неудобно, что вот, ни с того, ни с сего делаешь доброе дело. Гадость всегда почему-то сделать проще. И особенно неловкость чувствуют люди, которым надо посещать больного в больнице. Добавляется еще компот из разных чувств, то, что идешь к человеку, который болеет и ему плохо, а тебе, здоровому, наоборот вроде как. С другой стороны сама больница намекает, что и ты такой же в общем уязвимый и чуточку страшно, что можешь сюда же загреметь и чуточку приятно, что пока еще не. А вот тот, к кому идешь - таки да!

Паштет был обычным человеком и испытывал это чувство в полной мере. Хорошо еще, что Серега-латник уже перешел в разряд ходячих пациентов, дело видимо шло на поправку. Но пока Паша добрался до искомого отделения - уже успел устать от волнения. Дурацкие бахилы, невнятная поноска в руках - вроде как идти без ничего - неловко, а что нести - тоже непонятно, потому взял с собой яблок и теперь сомневался в правильности выбора. Серега всегда плотно ассоциировался у Паши с пивом. Но вроде как в больницу с пивом идти нехорошо. Как бы еще на яблоки не обиделся...

Вроде бы в больнице было и чистенько и светло и пару раз симпатичные медсестренки попались, но все как-то тут Паштета смущало. И запахи лекарственные, бахилы дурацкие и люди всякие - большей частью не в медицинской униформе, да еще грозные наименования на табличках. Наконец, добрался до отделения хирургии за номером два, где и лечился знакомый латник. Собственно, ничего удивительного не было в том, что знакомец загремел к хирургам. Паша был совершенно уверен, что огреб таки его приятель по башке или алебардой или там палицей какой. Ничем иным такого здоровяка невозможно было бы загнать к хирургам. Спросил у строгой и совсем несексуальной медсестры на посту где такой-то обретается и зашел в указанную палату, ожидая увидеть роскошную чалму из бинтов. Вроде даже такую повязку называли "Шапка Гиппократа".

Потому вид Сереги-латника с совершенно целой башкой, но какого-то при этом скрюченного, пришибленного, сильно удивил. Паштет даже украдкой, но внимательно оглядел короткостриженную голову приятеля. Определенно - ничего с верхней частью тела, то есть отростком под названием "голова", у пациента не происходило.

- Привет, Серега! - неловко поздоровался Паша.

- И тебе того же. Заранее предупреждаю, если спросишь это дурацкое "Ю окей?" - я тебя стукну по лбу. Задрали уже, шутники хреновы! - буркнул болящий.

- Ну, было бы "окей", ты бы здесь не сидел. А кто тебя донимал?

- Да ребята из команды как сговорились. Ладно, пойдем прогуляемся немножко - предложил латник.

Паша окинул взглядом палату человек на шесть, причем явно все койки были заняты, потому как на них сидели и лежали мужеска пола особи разного возраста, разного телосложения и разных привычек. Пожалуй, общаться в такой аудитории и впрямь было неудобно.

Выбрались в коридор, добрались до торцевого окошка. Грустно было смотреть, как мускулистый, подвижный Серега шаркает ногами и определенно бережет свой животень.

- Что с тобой стряслось-то, если это не секрет? - спросил Паша.

- Перитонит был - охотно ответил больной.

- Алебардой пропороли? - догадался посетитель страждущего.

- Хрена там! Не так бы обидно было. Острый панкреатит, куда там алебарде. Алебарды у нас тупые.

- Погоди, это-то с чего? - Паша судорожно стал вспоминать, что означает услышанное слово. Вроде, какая-то железа, только вот что она там делает внутри организма... нет, так сразу и не припомнишь.

- С немцев. Мы ж после тебя продолжили по нарастающей, они тоже азартные оказались. Почувствовали, что не у себя дома, строем ходить не надо и запретов мало совсем - ну, и оттянулись. Два дня гудели. Выносливые, черти. Потом, правда, когда мои ребята с команды смогли принять участие - гости уже того, в сосиску. Я и сам был тоже теплый, но соображал лучше все же. Мне позвонили - сказал, куда приехать, пока разговаривал - смотрю немец с газона одуванчики жует. Пока я его оттаскивал с газона на лавку - второй пропал. Завернул спиралью - нашел - перся мой немец, как ходячий механизм, аккурат к полицейскому участку. Знаешь, у некоторых хмель ногами уходит, как такие надерутся, так идут куда попало.

- Знаю. А другие - наоборот сном заходятся - кивнул Паштет. Сам он как раз был из сонливых.

- Точно - кивнул осторожно Серега. Видно было, что каждое свое движение он сначала обдумывает и сверяет с теми изменениями, что привнесла в его организм болезнь и хирурги.

- А дальше что? - заинтересовался похождениями своих протеже будущий попаданец.

- Вернулся, а тот, что кулинарией интересуется, по-настоящему песок жрет, в этой детской песочнице сидя. И мамашки там с дитями стоят вокруг, офигевают. Я его вытаскивать, а он мне что-то ворчит про Lwenzahnsalat. Это что такое? Я так понял, салат из львиных зубов? - покосился латник.

- Не, все проще, салат из одуванчиков - ответил Паштет, не зная, как реагировать - то ли взгрустнуть, то ли заржать.

- Заковыристо все у германцев, не по-людски - осуждающе заметил Серега и продолжил:

- Я значит, его из песочницы тяну долой, а он уцепился за край и протестует. И сильный, зараза, не отодрать. Хорошо одна из мамашек, матерая такая деваха, тертая, виды видавшая, мне помогать взялась - ейному дитенку хотелось куличи лепить, а тут такой немец на грядке вырос. Вот мы его как тот дедка с репкой и бабкой. Выдернули, я девахе от души "спасибо" высказал, а она как взвизгнет, как подпрыгнет! Мамашки врассыпную, как стайка мальков от окушка. Немец ее за ногу укусил, оказывается. Оттянул я его на газон, лучше пусть одуванчиковую ботву жрет, смотрю - второй опять пропал!

- Сильно укусил? - заинтересовался Паша.

- Да нет, она скорее от неожиданности испугалась, потом вместе посмеялись. Тут мои ребята приехали, стало куда проще.

- А второй как?

- А он, упырь крапчатый, доперся до полицейского участка и там в углу застрял. Ну, там у них крыльцо такое выступом - вот как раз там приткнулся. Что ему там медом было намазано, не знаю. Я же говорю - биоробот, механизмус!

- Хорошо погуляли! - усмехнулся внимательно слушавший Паштет.

- Так, а мы потом еще продолжили. А мне после этого стало уже дома сильно не по себе. Прикинь - я сам себе скорую вызвал. Вот никак бы не поверил, скажи мне кто до того. Но тут прижало, понял, что сильно все не в тему.

- Больно было? - глуповато спросил посетитель. Как-то не увязывалось то, что он о латнике знал с тем, что тот сейчас рассказывал. Сам скорую вызвал? Очень как-то странно. Никак не похоже на брутального и стойкого латника.

- Ну, я ж и говорю, что сам скорую вызвал. И даже успел до их приезда собраться - полис свой нашел медицинской, паспорт, щетку зубную. Вот не знаю, как тебе это толком сказать... Представь, что тебе в живот налили кислоты. Но не концентрированной, что раз - и все обуглилось, а такой, разведенной. И вот ты чувствуешь, что оно там внутри разлилось и разъедается, печет и горит. Вот у тебя пульпит был? Ну когда зуб внутри воспаляется и на стенки лезешь?

Паша кивнул, тут же отогнав всплывший внезапно в памяти грузинский анекдот про геморрой, там где бедолагу спрашивает приятель, что это такое. А бедолага именно в таком ключе и отвечает, типа зуб у тебя болел? Ну, так вот геморрой - это когда у тебя полна задница зубов. И все болят. Видимо та же ассоциация пришла в голову и латнику- рекону, потому как он в точности к этой аналогии и прибег:

- А тут у тебя в брюхе десяток пульпитов. И даже зубов нет, одни пульпиты. Даже и не поймешь, где дергает, но впору на стенку лезть, потому что пыхают одновременно и постоянно, не как елочная гирлянда вперебивку. Но лезть на стенку - еще больнее, ни сесть, ни лечь ни встать - все плохо. Скорая приехала, глянули - и тут же меня сюда, да прямо на стол. Холодно у них, на столе-то. А потом отрубился, вкатили мне чего-то этакого. Даже сны видел, пока они со мной возились. Но почему-то все сны какие-то поганые были, вспоминать неохота. Очухался - весь в трубках, в пузе три дыры, в каждой по катетеру, да еще в носу трубка - назогастральный зонд, глазами повел - под ключицу тоже катетер воткнули, капает что-то туда из подвешенной банки, потом чую - и внизу что-то всунуто, оказалось - мочевой катетер. Ну, прямо хентайная тян с тентаклями, странно, что в задницу ничего не вставили.

Паштет воздержался от вопросов, хотя язык и чесался - зачем столько трубок-то? Он себе представлял, что при перитоните пациента вскрывают как консервную банку и долго в тазу полощут рыхлые кишки, а тут вон нашпиговали бравого Серегу как гуся какого-то, а не резали вовсе.

Латник осторожно вздохнул, потом продолжил:

- И тут-то начался самая прелесть, потому что от каждого катетера свои ощущения. Ну тот, что в носу - просто чувствуешь, что вставлен шланг. В нос и дальше, в глубины чрева. Сам прикинь, какой кайф. С дренирующими хуже.

Паштет удивился тому, что грубоватый Серега так тонко уже постиг вопрос и вполне владеет докторской терминологией, но опять от вопросов удержался. Видно было, что пациенту хочется выговориться, соскучился он тут в четырех стенах.

- Один дренаж под печень, другой - к поджелудочной, оба не майский праздник и банально больно, когда шевельнешься, а третья трубка - в низ живота. В малый таз. Вот эта была полный шандец! Кирдык - байрам, финале - вагинале и полный аллес капут! Мочевой пузырь оказался такой ерзающий орган, куда там всяким легким! Катетер в члене с одной стороны раздражает, пузырь, значит реагирует, и тогда с другой стороны, изнутря, об него дренирующий трется. Это вообще неописуемо! Единственно с чем сравнить можно - это как головкой члена по шершавому асфальту водить. Долго и с прилежанием! Ну, чего ты так вытаращился? Само собой я не водил никогда членом по асфальту, просто не знаю, как тебе ощущения объяснить. Вот такое мне показалось самым похожим. При том, что от остальных тоже радости никакой ровно, разве что в брюхе стало все же полегче после операции.

- Ничего не пойму. С чего такая прелесть тебе досталась? - покрутил удивленно головой Паштет. Панкреатит для него был понятием отвлеченным, типа теории большого взрыва или относительности.

- Пиво, иху мать! Выбило мне поджелудочную нафиг. Не ожидал от любимого напитка такой подлянки, точно говорю - надо всех пивоваров на костер! На медленный огонь! На оооочень медленный! Хотя, когда поступил, лекаря в приемном стали спрашивать, дескать пил ли я "Ягуар"? Я когда в реанимации уже говорить мог внятно, с реамонаторами поговорил чуток. Те посмеялись, говорят, что в приемном ребята неопытные работают, любому врачу известно, что после "Ягуара" идут сюда на стол подростки. Он, понимаешь, быстродействующий. А я - человек солидный, взрослый, так что пиво, ясен пень, чего там в приемном понимают!

- Ты серьезно? - искренне удивился Паштет.

- А то! Лекаря тут даже уже по маркам пива знают какой будет диагноз, а по диагнозу знают, какое пиво пили. Мне реамонатор прямо так и заявил: типа каждый напиток у нас имеет свои свойства. Пиво "Охота крепкое" - дает обычно перфоративную язву, а "Арсенальное", тоже крепкое, панкреонекроз. И вообще любое крепкое почему-то опасно. Такое вот Уахигуя, Угадугу, и Диебугу в одном флаконе.

- Последнее это что такое? - просто чтобы что-то сказать, спросил потрясенный Паштет. Так-то он привык, что его приятель коллекционирует всякие синонимы и занятные словечки на всех языках и в разговоре бравирует ими. Но вот такая сторона жизни сильно поразила его воображение.

- Города в такой стране, что называется Буркина - Фасо - усмехнулся латник, обрадованный тем, что пронял невозмутимого обычно Пашу.

- А ты отлично держишься для человека, которого недавно выпотрошили - сделал комплимент бугуртщику Паштет.

- Меня не потрошили, с чего ты взял? - удивился тот.

- Так перитонит же был?

- Был.

- Так значит все в кишки вылилось? - растерялся Паша.

- Эк ты хватил! Если б у меня в поджелудочной получилась бы дырка и все б оттуда протекло - я бы тут сейчас с тобой не болтал. У меня ферментный был перитонит. То есть ферментативный, конечно. Чего так смотришь? Поджелудочная выделяет кучу ферментов - мясо переваривать, белок расщеплять для усвоения. А когда воспаляется - ее оболочка растягивается, становится чуток проницаемой и эти ферменты, для пищеварения которые - выпотевают в брюшную полость, прям в кишки. Немножко, но достаточно. Потому как белок умеют растворять. Был бы панкреонекроз - говорили бы мы тут...

Паштет только глазами захлопал, потому что не очень мог себе представить потеющую железу, особенно внутри живота. Да еще с таким ядовитым потом, растворяющим все вокруг, словно лютая кровь киношных Чужих. Поневоле захотелось относиться к своему пузику более трепетно.

- Самое странное - заговорщицким голосом сказал латник Сергей - так это то, что водку я сейчас могу пить, но как-то не хочу, но если приму, то в животе все тихо. А вот пиво только понюхал - так все заштормило внутри, прямо восстание началось в брюхе.

- Ты что, на себе такие эксперименты ставишь? - поразился Паштет.

- Так интересно же - невинно захлопал ресницами пациент.

- Но здесь же запрещено!

- Мало ли, что запрещено - философски пожал плечами Серега. Потом проводил взглядом вышедшую из его палаты скрюченную фигурку другого пациента и хмыкнул:

- Вон, гляди, модный фрукт пошел. Достопримечательность. Тут его "50 оттенков Серого" прозвали.

- Это ты о чем?

- Нас в палате сейчас из шести человек - трое с именем Сергей. Потому я просто Сергей, шофер-дальнобойщик матерый - Сергей Николаевич, а вот этот, третий - бомжик по прозвищу Серый, потомственный алкоголик, "синяк". У него обычно и так кожа сине-желтая, а его еще и отбуцкали свирепо, отчего он сюда и загремел, да у него еще и цирроз печени вроде - то есть он такой красивый и расписной и весь в разных цветовых гаммах все время. Палитра, а не человек. Вот медики его так и окрестили.

- Бомж? И лежит с вами? В одной палате? - опять удивился Паштет.

- Так он "тожечеловек". И гражданин полноправный. Лекаря тут и не таких уродов лечат, этот-то еще ничего, после санобработки не шибко и воняет. У него хоть вшей нет, и опарыши с него не сыплются. Опять же культурный - умеет в туалет ходить. Сергей Николаевич порассказывал, было дело, о том, какие пациенты бывают, так я теперь на врачей смотрю, как на мазохистов. Водила тут уже в четвертый раз лежит, всякое видал. Я б не удержался и вместо лечения по башке таким пациентам бы раз пяток наладил, а лекаря ничего - сдерживаются. Что характерно - разные гниды этим пользуются в полную силу. Вытанцовывают, как муха на залупе.

- То есть как это? - опять задумался Паштет, перед воображением которого возникла вальсирующая на сферической танцплощадке муха.

- Ну, вот был такой ухарь, который принципиально, в знак протеста против системы, срал в койке. Мог ходить в сортир, но "медсестрам за то зарплату платят, чтобы они за мной убирали!" Цыган резаный раз вместе с водилой лежал, так тут три табора паслось, мало не шатры у больницы разбивали, такое ай - на - нэ было, что половина отделения поседела раньше времени. Бабища была, которая после полостной операции ухитрилась половину торта, принесенного тайком родичами, сожрать и опять на стол пошла тут же, а потом писала жалобы на медсестер, что пока в реанимации лежала трое суток, жарким летом, те ее торт недоеденный выкинули, а торт был большой и дорогущий, и потому она требует возместить убытки, моральные и физические. Желчный пузырь у нее удаляли, к слову, с камнями, диету назначили адскую, почти как мне. Самое то после торт трескать. И хранила она его на полу под кроватью, тоже грамотно. Да много всего разного - от требования менять постельное белье каждый день, до того, что жалобу в министерство посылают на персонал - де неулыбчивый и вызывает депрессию. Ну, медикам тут же горздрав выписал пистон, и ходил потом персонал, люто скалился, зубами сверкал, пока эту пациентку не выписали. Тут, знаешь, на многотомник хватит. Интересное было бы чтиво, а то я от нечего делать взялся свой культурный багаж пополнять, так изругался весь.

- Толкина читал? - усмехнулся Паштет, вспомнивший жесткую критику латником профессорских творений.

- Обидеть все-таки хочешь? - прищурился сердито Серега, настораживаясь.

- Только и мечтал всю жизнь, придти в больницу и обидеть - примиряюще улыбнулся Паша.

- Тогда ладно - успокоился бугутщик.

- Что тебя так взбутетенило? - поинтересовался Паша.

- Да попросил, чтоб мне на флешку записали фантастики побольше и получше. Начал читать - исплевался. Сплошь герои - идиоты совершенно опупенные. Вообще без мозгов. Школота лютая, и прикинь - это в классике! Взялся в кои веки прочитать, наконец, это самое - про то, как трудно быть богом... - поморщился латник.

- А, слыхал такое. Кино еще кто-то снимал лет двадцать, потом с помпой вроде как вышло - и тишина. Даже в кинотеатры не пошло. Так что кипитишься-то?

- Сам-то не читал? - внимательно глянул на собеседника Серега.

- Не, только помнится скачал этот фильм в инете, глянул минут пятнадцать и стер к черту - с трудом припомнил Паштет.

- Почему?

- Ну как тебе сказать... Вот прикинь, что ты стоишь в выгребной яме и внимательно смотришь наверх в дырку, как оттуда серют. А больше ничего не происходит. Быстро надоест? - попытался максимально доходчиво выразить свои ощущения после увиденного Паштет.

- Да как-то мне вообще в яму лезть неохота - опять поморщился латник, заботливо придерживая распахивающийся халат.

- Ну, режиссер так видел, натуральный натурализм. Если не срут, то блюют, если не блюют, то сморкаются или свои сопли жуют. Я так и не понял в чем там соль. А что с книгой?

- Даже странно. Там такого, вроде, и не было. Обычное средневековье такое, общепринято. Сюжет-то простой - типа победил коммунизм, сплошное у всех счастье в галактическом масштабе, но на некоторых дальних планетках людишки не так живут, типа недоразвились. И туда коммуняки посылают таких прогрессоров, чтобы те способствовали торжеству гуманистической идеи. Вот все про такого попаданца в Средневековье и написано. То есть это разведчик в облике благородного дона. За ним мощь цивилизованного мира, в котором наука и техника в запредельных высотах. Гиперпространственное сообщение, телепортация и прочая такая вещь. В общем - рай земной - Серега попытался выразить в звуке утопический мир победившего коммунизма.

- И что?

- И то, что этого суперразведчика с чудовищными возможностями делает как маленького обычный средневековый интриган. Можешь себе такое представить? То есть у землянина крах во всем и везде и всегда. Что ни затеет - то кончается мощным фейлом. Он действует как последний дебил, проваливает все, что можно, но настолько глуп, что даже не понимает, что идет к полному краху. Зато он презирает всех окружающих, они для него протоплазма говорящая, дерьмо ходячее, что, значит, твой фильм наглядно показывает - а он, этот придурок Румата, считает себя Богом! О как! Все его действия при том - это только создание впечатления о себе у местных, что он офигенный дуэлянт и великолепный любовник.

- Странноватые старания для агента под прикрытием - хмыкнул Паштет, которому вообще-то дела не было до какой-то там фэнтези, но вообще-то и впрямь удивительно, когда разведчик вместо работы по сбору и анализу данных, вместо действий по заданию, только дуэлирует направо - налево, да баб трахает, как заведенный. Странное дело для подготовленного разведчика.

- Так а я о чем? При этом его так выдрессировали в фехтовании, что он, разумеется, всех местных делает, как котят, потому как пользует все лучшие наработки мира будущего, да и одежка у него особенная - хрен пробьешь, да тупо кормили его лучше. И вроде информаторы у него есть и вроде как системы слежения и даже информацию он получает, но по дурости своей просто не может сложить два плюс два и все сливает в унитаз. Я ж говорю - взялся читать про мужика, а он - школота. К слову и любовник он никакой - он брезгует с местными бабами спать, потому опять же слухи распускает. И в итоге пришедший со стороны никчемный глупый интриган Рэба - ну, как его этот придурок Румата считает - успешно проводит несколько заговоров и просвещенную монархию меняет на религиозную диктатуру, становясь властителем страны, которую Бог Румата курировал.

Тут Паштету опять вспомнился анекдот про пастуха и барана, которые играли в шахматы. Если Серега ничего не попутал, то тут баран обыграл пастуха вчистую. Латник продолжил:

- Причем этот Реба даже установил, что дон Румата откуда-то не с этой планеты вообще. Средневековый тупой быдлан в том числе установил и то, что монеты, которыми богатый дон Румата расплачивается, сделаны из такого чистого золота, которое в здешних условиях сделать невозможно! В настоящих королевских монетах примесей до дури, металлургия хромает еще, а у дона - чистое золото. То есть разведка земная настолько дегенераты, что даже фальшивые монеты сделать грамотно не могут! При том, что у тех же авторов описано, что у землян в широком ходу редупликаторы, которые в точности воспроизводят любой положенный в них предмет. Например, автоматные патроны. Абсолютно идентично делает! Ну, как так можно? Да и вообще, полное впечатление, что читаешь про очередного Марти Сью. А, да, ему еще убивать никого нельзя почему-то. Типа он над схваткой парит. А очень хочется убивать, прям руки чешутся. Ну, и в итоге он таки срывается, проиграв все и добившись, чтоб его бабу таки убили. И он, типа, мстит. Хотя до того все время ее подставлял под удар, ну, просто никак не могли ее не убить.

- Ты ж говорил, что он брезгает баб?

- Ну, вот такой он непоследовательный.

- Помыл, наверное, перед тем как пользовать - предположил Паштет.

- Не, у него здоровья не хватило заставить даже своего малолетнего слугу руки мыть, так что вряд ли. Слугу этого у него, к слову, тоже убили, да. И знаешь, почитал я это все и затошнило - покачал головой латник.

- Я почему-то вспомнил арийцев и недочеловеков.

- Нет, это ты глубоко копаешь. Банально все - элита богоравная и быдло никчемное. У нас в стране таких Румат пруд пруди. Журналиста убьют, или кого из тусовки особопорядочных, которые "небыдло" - вой всегда до небес, а несколько тысяч быдла простонародного накрывается медным тазом - да всем СМИ насрать. Не мудрено. Ты только не ржи - я вот это все почитал и понял, почему союз развалился. Эту книжку полвека тому назад написали. И все, что в ней есть, если экшон убрать - только вот и остается - есть Боги, есть протоплазма человекоподобная. Оттуда ноги растут, ей-ей!

- Ну в общем - да - задумчиво кивнул головой Паштет, которому все эти сложности бытия были не шибко интересны. Не такое уж и открытие, если честно. Его больше интересовало другое. Поблагодарил латника за учебу и спросил про Хоря - что за человек этот самый субьект.

- Слыхал поговорку: "В тихом омуте черти водятся"? - усмехнулся тихонько Серега.

- Ага - согласно кивнул Паштет.

- Вот он как раз такой. Ти-и-и-хий. Но с чертями. Я его не очень хорошо знаю, слыхал, правда, от других, что нравится ему попадать во всякие сложные ситуации, а потом с честью из них выкручиваться. В общем, кавалер известного ордена "Жопы, любящей приключения". Но скромный, не хвастается.

Паша опять кивнул, удержавшись не без труда от подъелдыривания пациента в том, что тот тоже кавалер того же ордена. Просто потому, что вовремя вспомнил две вещи. Первое - не стоит глумиться над убогими, второе - сам-то он, как будущий попаданец в этом плане хорош гусь, и как бы не в том же тайном ордене и состоит. Ну, или старательно в него стремится.

- Чего спрашиваешь - то? - заинтересовался латник.

- Да так, может вместе замутим одну хрень - туманно пояснил Паштет.

- Вот, кстати, хотел спросить - ты последнее время здорово к чему-то стал готовиться. И подборка интересов у тебя странная. Конный ножевой бой получается. Со стрельбой впридачу. Навахе ты сказал, что переезжать собираешься, мне, честно говоря, любопытно - где это на земном шарике такие умения запонадобились. Тем более, что учишься ты не показухе красивой, а вроде как практике. Колись давай, что такое у тебя намечается? Да еще в компании с Хорем, который тот еще веник реактивный.

Минуту Паша думал, испытующе поглядывая на собеседника. В общем, Серега, как компаньон, вполне годился. Здоровый лось, отличная грузоподъемность, в отличие от худенького пацанистого Хоря. Опять же не дурак, вроде. И не сказать, что болтун.

- Понимаешь, есть такое мнение у меня, что имеется в одном месте некий портал, из которого можно попасть в прошлое. А именно в 1941 год. Правда, как раз в самую задницу - осторожно сказал Паша.

- Ага - ага. И там тебя встречает несский лох в компании белошерстных босопятых "онижейети" - вроде как с усмешкой ответил латник, но посмотрел серьезно, пытливо.

- А я и не рвусь кого-либо убеждать. Я и сам не уверен. Просто один мой приятель, пухлый балбес, чистопородный офисный планктон, пропал на пару дней, а потом материализовался у меня на глазах. Причем одетый по тогдашней армейской моде и с очень заковыристым оружием в ручонках. А еще килограмм на десять похудел и обветрился сильно. И да, я его шмот и оружие изучил серьезно - таки выходит, что все аутентичное и вполне с его рассказами совпадает, вплоть до заштопанных дырочек на заднице.

- Что за дырочки-то? - заинтересовался Сергей.

- А он там в плен к немцам попал и его штыком в задницу подгоняли. Можешь не спрашивать, задницу у него я тоже посмотрел - шрамики там остались, причем хорошо зажившие. И да - у меня хватило ума сопоставить дырочки и шрамики. Совпали, в точности. И опять же можешь не спрашивать - это не основной признак его там нахождения, а второстепенная деталька. Маленький кусочек паззла. Я к процессу серьезно отнесся. Ну, и раритетную винтовочку он оттуда притащил, такой антиквариат, что диву даться. В общем, я склонен считать, что он точно там был.

- А потом вернулся?

- Да. По моим прикидкам - а он все-таки балбес и дни не считал - провел он там пару месяцев. Отпорталило его назад в другом месте. Не там, где был первоначальный вход. Но в нашем времени он оказался в той же точке, откуда ушел. Так сказать, замыкая круг - нашел удачный оборот речи Паша.

- Интересное кино - задумчиво протянул Серега.

- Не без того.

- Значит, собираешься туда податься. А что твой приятель не сподобился, как полагается нормальному попаданцу, открыть глаза товарищу Сталину, выиграть войну в одно жало и вообще всех построить? - не без ехидства, но с явным интересом спросил Серега.

- Он, тащем-то, чудом жив остался. И, к слову, его выкинуло обратно аккурат тогда, когда немцы на хвосте сидели, айнзатцкоманда из матерых охотничков, егерей. Такие ягдкоманды нашим партизанам кровищи пустили - мама не горюй. Так что два этих месяца гоняли его там, по лесам и болотам, как вшивого по бане. Говорит - с товарищами повезло тамошними, выручали не раз, сам бы подох быстро и бесславно. Так что куда там до Сталина. Самый старший чин, который ему там попался - капитаном РККА был, да и того повесили быстро. Разве что немцам мог бы что рассказать, когда к ним в плен попал, но...

- Патриотом, значит, оказался? - уточнил латник, усмехаясь криво.

- Нет, никто бы его там слушать не стал. У немцев другая задача была - угробить пленных побыстрее. А слушать какого-то сумасшедшего дикаря, вряд ли кто из немцев бы стал. Они уже были уверены, что победили, охота какие-то бредни слушать унтерменьшевские, время зря терять. Немцы, знаешь, не фантазеры, трезвые ребята, практичные, насчет фантастики у них всегда было никак. Да и сообщить ему было нечего, кроме разве что того, что Рейх войну проиграет. Кто б ему тогда поверил, он туда влетел в одних трусах и майке. Льняных, что характерно - пожал плечами Паша.

- Гм... Как ни странно, а похоже на правду - признал латник.

- Мне тоже так показалось. Только не факт, что портал открывается не раз в сто лет, например. Или за сто километров левее каждый раз. Короче говоря - я туда собираюсь попасть. И этот Хорь, как мне кажется, вполне годится в компанию - подытожил решительно Паштет.

- Может и я на что сгожусь? - блеснул глазами Серега.

- А зачем я тут тебе все это рассказываю? - ответил вопросом на вопрос попаданец.

- Понял. Ты не пытался сообщить наверх, что такой портал есть? Типа привлечь внимание серьезных структур с серьезными людьми?

- Нет. Потому что не знаю, как эти структуры отреагируют. Это, знаешь ли, серьезная гостайна, на минуточку, получается. Молчу о том, что вообще не пойму, что там наверху творится, и как бы в рамках их этой десталинизации, в портал не ушла бы группа по физическому устранению этого самого Сталина. Ты ж сам читал, что народ в той войне победил вопреки Сталину, так что самое оно выходит. Слыхал такое? - спросил Паштет.

- Да слыхал, конечно, и что нашей стране двадцать лет и прочие штукендрачины залихватские... Насчет гостайны я как-то не подумал, верно. И в общем-то нахер мы потом никому не нужны, как портал покажем. Хрен потом нас отыщут - задумался бугуртщик.

Паша отметил, что латник уже говорит "мы".

- Знаешь, я так думаю, что вполне можно набрать информации в компактном виде. Могу этим заняться. Только подумать надо, что подобрать. Прикину, думаю, что годится то, что было открыто в 50 - 60 годы. Технологическую цепочку ведь достаточно одним звеном не обеспечить - и все, конечного продукта не будет. В общем - прикину что да как.

- Типовой ноутбук - презентер, ага? - засмеялся Паштет, вспомнив кучу книжек, где попаданцы с комфортом тащили в прошлое чуть ли не серверные целиком со всей периферией.

- Где-то так. Ну и подумаю, что из снаряжения с собой прихватить, поход будет непростой. С оружием пойдем? - деловито осведомился рекон.

- Этого пока не знаю. Думаю с Хорем потолковать, он вроде какие-то мысли толковые на стрельбище высказал. Я там типа в шутку спросил, какое оружие попаданцу нужно в 41 году, а такой спор разгорелся, куда там.

- Дело. С голыми руками негоже, как мне кажется. Что за местность-то будет, хотя бы приблизительно? - заинтересовался Сергей.

- Стык Белоруссии и Украины. Леса, болота и всякой сволочи полно недружелюбной - неопределенно сказал Паша..

- Ясно. У меня оттуда родня, так что понимаю. Что ж, тем интереснее - подмигнул пациент.

- Не боишься? Ладно, если портала не будет. А вот если будет? Понимаешь, что не вернуться оттуда - как два пальца об асфальт. Война на полном ходу, немец бодрый, еще не трепаный толком. Можем попасть между молотом и наковальней - как те твои тупые эльфы в фильме - серьезно спросил приятеля Паштет.

- Да понимаю, не маленький. Но возможность такую упустить не хочу. Ты ж и сам так думаешь? - глянул внимательно болезный.

Паша только вздохнул.

- Ладно, пойду, мне на процедуры пора - с неохотой проворчал рекон, глянув на часы.

- Выздоравливай! И насчет информации прикинь. Ну, и не трепи языком особо - стал прощаться Паштет. Мыслишка всерьез поговорить с Хорем после этого визита в больницу сильно укрепилась.

- Это понятно. Ну, бывай! - протянул крепкую пятерню задумчивый рекон. Видно было, что он уже обдумывает что будет с собой брать в прошлое. На том и простились.



Глава девять. Сборы перед финишной прямой.



Время ожидаемого появления портала приближалось вроде как и неторопливо, но одновременно - очень стремительно, что вызывало у Паштета ассоциацию со снежной лавиной, вроде величественно - неспешной - ан глядь - и вот она рядышком, опаньки! Хорь согласился без промедления присоединиться к экспедиции, особенно когда Паша подробно изложил все рассказанное Лёхой и показал некоторые артефакты - немецкие сапоги и пару тупорылых патрончиков к Маузеру выпуска конца 19 века. Деятельность Хоря после этого можно назвать сразу и бурной, и кипучей, и очень интенсивной. При этом - и плодотворной.

Совершенно неожиданно для самого себя Паштет стал владельцем легального оружия. Когда он рассказал, что там, у места отправки приныкана двустволка, Хорь сначала фыркнул своим ломаным носиком, выражая презрения к штатской дудке, потом немного подумал и буквально заставил Пашу купить себе похожую двустволку, чтобы за оставшийся огрызок времени привыкнуть к этой пукалке и потренироваться в обращении с ней. Лепет будущего попаданца о том, что приобретать оружие - хлопотно, долго и не успеет он, был сметен решительным натиском. Вообще активность Хоря даже и пугала, тем более, что он фонтанировал идеями, с первого взгляда - бредовыми, со второго - имевшими рациональное зерно. Мнение Паштета о том, что надо по возможности не выделяться, он облил презрением, заявив прямо, что это лучший путь сдохнуть без толку от любого подлеца с вилами. Сам он собирался явиться в прошлое экипированным по оптимальному:

- Некомфортно бегать по лесу ободранным и с тощим сидором. Лучше уж в цифре, разгрузке-БЖ и кевларовой каске, с ПНВ и оптикой на глухом калаше, берцах - бундесах, и с пайками-концентратами в достаточном количестве. Иначе ноги протянешь.

Паштет спорил периодически с компаньоном, но как правило тот не переубеждался. И когда разговор зашел об оружии, Хорь четко сказал, что собирается тудла с современной самозарядкой на базе калаша. И без вариантов.

- А гладкое... С одной стороны гладкое нелегальное - глупо, ибо легальное завести раз плюнуть. С другой - если не переться туда с концами, то возвращаясь надо притащить и свое ружье - иначе огребешь тут геморроя. Самое неприятное в этом варианте - потерять там где-то ружье - по возврату поиметь геморрой в ОЛРР. Хотя... За гладкое не очень серьезный геморрой - заявил уверенно Хорь.

- Да прямо, раз плюнуть! Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу - возразил Паштет, впрочем немножко уже поколебленный.

- Идеальный вариант - купить с рук паленку, и купить той же модели (плюс-минус) легальную дудку. И на обеих один номер чтоб был. Самое банальное, взял тупо и неоригинально оформил все документы и купил себе ружье. Двустволки сейчас есть совсем дешевые. А подержанное, комиссионное - вообще гроши сущие. И все. Вопрос снят напрочь. Если не будешь жалеть немного денег на патроны, натренируешься с двустволки стрелять быстрее чем лопухи с винтовки. Особенно если ружо с экстрактором.

- Да геморрой какой, а у меня и времени нет! - возопил горестно Паштет, которого откровенно пугала перспектива хождения по каким-то бесконечным коридорам с ворохом бумаг. Почему-то именно такая картина возникала у него перед глазами.

- Не надо говорить о том, о чем понятия не имеешь! Не так все сложно и ужасно как мудаки всякие в интернетах пишут. Это я не конкретно, но регулярно втыкаюсь в высказывания "как все ужасно, оружие запрещено!" Это чушь! Пара часов на получение справки медкомиссии, потом участковый, которому ты покажешь свой железный оружейный ящик и смешные пошлины. На самом деле не столь и ужасно, очереди небольшие, девушки в ОЛРР симпатичные и вежливые, если и несколько муторно с непривычки, то не смертельно. Не проблемнее получить загранпаспорт в общем-то. И делают теперь это в ЕЦД даже, быстро просто и за деньги. А так ведь тебе со СВОЕГО ружья толком, без риска получить кадухес на ровном месте - и пострелять не выйдет. Ну, чего морщишься? - наседал уверенный Хорь.

И Паштет капитулировал под таким натиском.

К его немалому удивлению покупка ружья и впрямь оказалась совсем не сложной. Единственно, что упустил Хорь, так это прохождение курсов по обращению с оружием, что встало еще в несколько тысяч. Впрочем, сами по себе эти курсы тоже не удивили ни грамма. Проблема возникла тогда, когда Паштет отправился купить себе ствол.

Он отлично понимал, что надо купить такую же машинку, что лежала смазанной у него в тайничке недалеко от портала. Но в магазине, куда сгоряча Паштет пришел, держа в руках зелененькую бумажку, которая делала его не просто кем-то там, а покупателем оружия, от количества самых разных стволов глаза разбежались.

Скучающий продавец даже как-то и обрадовался новому лицу и Паша, слегка очумев, перетискал и перелапал почти весь гладкоствольный арсенал. И как же чертовски уютно ложились в руки эти механические железяки!

Но среди ружей магазинных, самозарядных, двуствольных и одноствольных ни одного с внешними курками не было. В принципе. Даже уже знакомая мосинка была под странный 410 калибр. А вот такой, чтобы с курками - не было. И Паша отчетливо почуял, что в его душе пустило корни лютое сомнение - а не стоит ли пойти по пути уверенно заявленному Хорем. Типа взять самое лучшее, что можно, а там либо вернешься, либо не вернешься, а если не вернешься - то и плевать на проблемы с разрешительной системой, которая не любит, когда теряют официальное оружие. Как-то легонькая двустволка проигрывала всяким этим самозарядам по всем параметрам. Тяжелый молотовский Вепрь производил куда более серьезное впечатление. Вот просто пулемет гладкоствольный! И Паштет не удивился, когда продавец подтвердил - да, это ружьище сделано на базе ручного пулемета Калашникова. Да и калибр у лежащей в лесу двустволки был куда меньше страшного 12.

К огорчению продавца Паша не купил ничего. И когда тот шел домой то плевался от души, потому что почему-то уверился, что впарит этому растяпе дорогущий Бенелли, но рыба сорвалась с крючка. А Паштет находился в растрепанных чувствах. Такое было в подростковом возрасте. когда гормоны заставляли вожделеть почти каждую мало-мальски симпатичную попадающуюся навстречу деву и даму. Какая тут физиология вмешалась было непонятно, но Паше хотелось стать обладателем всех этих стволов. Хотелось - и все тут. Хотя трезвая часть сознания все-таки спрашивала - а зачем весь этот арсенал? В лесу с ним запаришься бегать. Но - хотелось и все тут. И выбрать было сложно.

Отзвонился Хорю. Тот привычно пофыркал и заявил, что курковки искать надо в комиссионных магазинах, по инету пошарить. Когда Паштет занялся именно этим - обалдел еще больше, потому как среди кучи всяких предложений нашел двойника своего ружья. Цена удивила совсем - старая двустволка стоила всего 3500. И Паша тут же ее купил. Сказать точно - совершенно одинаковы обе или нет он не смог бы, потому как оказалось, что у одинаковых, в общем, ружей была разная маркировка в зависимости от года выпуска. Та тулячка, которая сейчас лежала у Паши на столе, была выпущена после войны и называлась, судя по всему ТОЗ - БМ. И если с первыми буквами было все понятно - тульский оружейный завод, то что такое БМ было непонятно. Впрочем, это было совершенно неважно. Опять позвонил компаньону, тот серьезно поздравил с получением личного оружия и прозвучало это так торжественно, что Паша покосился на ружье, нет ли там пластинки с гравировкой "За заслуги перед Отечеством награждается наградной наградой в виде оружия..." И вроде иронии не прозвучало, хотя черт его поймет, этого странного парня. Хорь посоветовал потренироваться дома именно в перезаряжании. Сделать несколько массогабаритных муляжей патронов и поработать над собой и техникой. Зарядил, приложился, разрядил.

- А как насчет пострелять? Может съездим на тот полигон? - спросил Паша.

- Там сейчас сложности. Уроды из тактической стрельбы ухитрились влепить пулю в стену дома, аккурат рядом с хозяином. Тому не понравилось. Вызвал ментов. Те прискакали на полигон и повязали всю компашку. Пьяную, к слову, компашку. Теперь пасут поле. Как стрельба не в урочное время, так деревенские кавалерию кличут - и те набегают с протоколами - зло отрапортовал Хорь. Что было странно, когда они общались без посторонних, парень с перебитым носом не пытался вклеить в каждую фразу свое "извиняюсь за выражение" и вообще речь его приобретала некую афористичность.

- Погоди, какого дома? - не понял Паштет.

- Деревня там в полукилометре. С тыльной стороны полигона. Так-то они к пальбе привыкли. Но обстрел их шокировал.

- Вот гондоны! Они, значит, назад стреляли? Это ж совсем без башки надо быть!

- Ага. Одна радость, что ружья у них поотнимают. Но теперь с полигоном надо договариваться. Ладно, есть там подвязки. Пока готовься - ну и патронов запаси, калибр нынче не ходовой.

Некоторое время Паша приноравливался к тулячке. Она нравилась все больше и больше. И когда ложился спать, положил ее рядом - на табурет, не в постель, конечно, но рядом.

И потом очень удивился, не обнаружив ее. А она была очень нужна, потому как по дороге должен был через час проехать фельдмаршал Манштейн, и Хорь категорически не хотел упустить свой шанс. Бежать до нужного перекрестка было тяжело, и Паштет взмок. Как ухитрялся все время нестись впереди легковесный компаньон, на котором была куча сумок и мешков, да еще на боку тяжело болтался охотничий ДШК с круглым коробом для ленты, было совершенно непонятно. Но он мчался как легконогий олень, прошибая кусты словно стрела.

На перекрестке тоскливо мялся одинокий голый мужик в драном носке. Под левым глазом у этого странного типа был совершенно роскошный синячище. И Хорь определенно встревожился. Тип с синяком затравленно посмотрел на выскочивших из кустов и затрясся всем телом.

- Ху а ю и ват ты тут делаешь, извиняюсь за выражение? - грозно зарычал Хорь.

Мужик задрожал губами, сел на обочину и заплакал. Руками он не лицо закрывал, а прикрывал как-то очень привычно голову, словно совсем недавно привык получать пинки, оплеухи, затрещины и пендали.

- Кто это? - не понял Паштет. Компаньон пхнул в плечо плачущего стволищем ДШК и голый завалился набок.

- Группа крови вытатуирована видишь? Эсэсовец, сука! И похоже - регулировщик из фельджандармерии. Плохо все, очень плохо! Ладно, сейчас я его допрошу. Эй, ты ю! Хаву дую вду? Ватс юр нейм? Майн нейм Игор? Увеа стей юр рокетс? Вот зе тайм хеар Манштейн, юр андерстенд, тупое животное? Не понимает, козлина, травматический шок!

- Ich verstehe das nicht ! Was ist passiert? Ich war bereits zum vierten Mal erst heute geschlagen! - забормотал растерянно голый человек.

- Что этот нудист бубнит? - деловито спросил Хорь, поддергивая плечом ремень тяжеленного охотничьего пулемета. Пламегаситель, размером с здоровенную грушу, маятником качнулся перед лицом голого и тот шарахнулся в сторону.

- Ничего не понимаю! Что происходит? Меня бьют уже в четвертый раз только сегодня! - добросовестно перевел Паштет.

- Я тоже не понимаю. А тебя никто же не бил, чего ты тут втираешь? - поднял бровки домиком Хорь.

- Я перевел просто, что он говорит - пояснил Паша.

- А, ну да, ты ж на ихнем балакаешь. Спроси, танковая дивизия "Мертвая голова" уже проехала?

Паша добросовестно спросил. Не понял ответа. Опять переспросил.

- Да что ты телишься, вопрос-то простой! - нетерпеливо и требовательно влез Хорь.

- Он говорит, что да, дивизия прошла. Только теперь ее называют не "Мертвая голова", а "Голая жопа". А перед ней прошла эскадрилья истребителей, ну та, что с Хартманом.

- Помню, "Грюнхерц". Их еще "Зелеными жопами" называли. Погодь, как это эскадрилья прошла? Что он плетет? - опять бровки изумленно взлетели вверх.

Голый мужик громко захлюпал носом. Забубнил что-то голосом и тоном провинциального трагика в финале драмы. Звучало это надрывно.

- Он говорит, что теперь их называют "Синие жопы", потому что очень холодно и они замерзли. А так как там все аристократы малосильные, то они мерзнут сильнее простолюдинов из эсэс. Танкисты не такие синие шли, так, чуточку голубые - деловито перевел Паша. Потом минутку помолчал и недоуменно произнес:

- Не могу понять как перевести идиоматический оборот "Тоталь ферфиккен". Тоталь то ясно, а вот фиккен - это неприличный синоним слова "сношаться".

Хорь хлопнул себя по лбу с такой силой, что все комары в радиусе километра панически рванули прочь, но не успели, и их сшибло и смяло мощной ударной волной.

- Это москвичи - горестно сказал Хорь и зло плюнул. Плевок со свистом пробил навылет здоровенную березу и улетел в лес, калеча и валя ни в чем не повинные деревья.

- Извините, пожалуйста, вы не могли бы сказать нам - не проезжал ли тут фельдмаршал Манштейн? - раздался сзади очень вежливый голос. Паша быстро развернулся, увидел несколько силуэтов в лохматых маскхалатах. У того, кто спросил, за спиной висел здоровенный, но совершенно пустой рюкзачище литров на триста, а в руках неизвестный человек держал наперевес охотничий пулемет Гочкиса.

- Еще нет - лаконично ответил Хорь.

- А вы не его ждете, простите мою назойливость?

- Ждем. Его.

- Мы тогда за вами будем! - кивнул человек с пулеметом, не без зависти поглядывая на ДШК у Хоря.

- Вы из Питера, верно? - спросил тот безнадежным тоном.

- Да, а как вы догадались? - искренне удивился питерец.

- Интуиция. Только ничего нам тут не светит! - печально ответил Хорь.

- Но позвольте, почему вы так считаете?

Вместо ответа Хорь ткнул пальцем в небо. Над головами, свистя винтами и ревя моторами, пронеслись десять грузовых вертолетов. У переднего на тросах под брюхом раскачивался беспомощно танк "Тигр", Паштету показалось. что он услышал испуганное мяуканье, другие вертолеты, что шли сзади, волокли бронированную технику помельче, связанную потому пучками и гирляндами. Из вертолетов донеслось что-то издевательское и рядом с попаданцами шлепнулась бутылка из-под "Клинского".

- Москвичи! - огорчился догадавшийся питерец.

- Tagiiiil! - завыл голый немец, раскачиваясь из стороны в сторону. Его глаза были полны безумного ужаса.

- Божья матерь! - охнул один из компании питерцев. А второй совершенно неожиданно выдал длинную матерную тираду минуты на три без повторов, привычно извинившись в конце.

- Наш товарищ - моряк! - тоном адвоката заметил питерец с охотничьим Гочкисом. Видно было, что ему неудобно держать машину на весу из-за разлапистой треноги.

- Но как, как москвичи сумели протащить вертолеты? - вопросил один из маскхалатов.

- Они - москвичи. И с них станется. Они на все способны. Черт, говорил же я тебе - на БТР надо было ехать, а ты - портал не пустит! Вон, смотри, что портал пускает! - напустился на растерявшегося Паштета покрасневший от злости Хорь.

- Позвольте, но танковая дивизия! - возопил человек с Гочкисом.

- Пустое - в тон ему отозвался Хорь. Тяжко вздохнул (трава у дороги сначала качнулась в одну сторону, потом в другую), потом пояснил:

- Вывезли контрабандой с Украины три полевых "вашербрейнов марк 10", а четыре "филдмануфекчэр зомбиз" еще раньше через одесситов прикупили, те давно торгуют крадеными американскими психобастерами. Тут не то, что на дивизию хватит - вон Киев пять минут облучили и двадцать лет там не уймутся. А говорят - тут Хорь опасливо понизил голос - что кроме этого как-то из бибиси сперли порядка 400 переносных "дудок Гаммельнского крысолова". Если так - то ничего удивительного. А кто умом крепок, тех, ну твердолобых, которые излучение экранируют, скорее всего залили строительной пеной.

Тут все присутствующие с неодобрением уставились на Паштета. Он оглядел себя и с удивлением обнаружил, что стоит в честной компании совершенно голым. Попробовал прикрыться руками, но как-то получилось странно. Руки не слушались. Паштет дернулся - и некоторое время очумело хлопал глазами.

Было уже достаточно светло, тульская двустволка, как ни в чем ни бывало, лежала на табурете - а вот руки он точно ухитрился отлежать, и они были как чужие. Морщась от проходящего онемения лег поудобнее, задумался.

До возможного времени открытия портала осталось уже совсем немного. В общем-то все уже было готово, сам Паша уже собрал свои пожитки и невзрачный сидор с одежкой и припасами был уже упакован, стоял в шкафу в полной боеготовности. Компаньоны тоже вроде наготовили всего всякого, каждый в своем роде, особенно Хорь, который вообще решил прибыть к порталу на машине, а если получится - так и в портал заехать на колымаге.

Честно говоря такие могучие планы даже и попугивали как-то. Так же смущало и то, что внятно определиться, кому чего надо в том прошлом времени, не получалось. Хорь, похоже, собрался пошалить на манер Карлссона с мотором, Серега - бугуртщик смотрел отстраненным взглядом сосредоточенного самурая из японских фильмов, а сам Паша толком не мог решить - а нафига все же ему в портал? Пытался разобраться - но не получалось. Зато было ощущение, что если засбоит и не решится, то сам себя будет попрекать всю оставшуюся жизнь. Дурацкое чувство, но весомое. Вдвойне дурацкое в сравнении с компаньонами, которые свои интересы чуяли явно.

Тем не менее, несмотря на то, что вся троица была на редкость различными людьми, как в плане темперамента, стиля жизни и так далее, подготовка шла быстро и на удивление успешно. Серега какими то правдами и неправдами раздобыл отличные сканы с карт именно тех мест и именно того времени, при том еще и заламинировал их. Сбор информации шел, по его словам, еще более мощно, он накопал чего-то малоизвестного, но важного, что не шибко интересует журналистов и ширнармассы, но очень важно для технологов, Паша даже не стал и влезать во все это. Хорь, когда они выбрались на стрельбы, немногословно проинформировал, что все идет согласно купленным билетам.

На полигоне было довольно людно, но местечко себе найти сумели - сразу за шумной компанией крепких короткостриженных мужиков в камуфляже, среди которых странно выделялся ровно такой же парень, но почему-то единственный, носивший обычную армейскую стальную каску, весело бликовавшую на солнышке.

- Странно, мы такие знаешь лебедь, рак, да щука, а воз стронулся, господа присяжные заседатели - сказал Паша. Хорь по своей привычке пошмыгал носиком, потом задумчиво выдал:

- Однажды лебедь рака щупал... Точнее - однажды лебедь щуку раком. Как так получается, что весь профит этому гусю лапчатому - не понимаю. Ладно, раз они пальбу не начали, неплохо бы нам пострелять. Полчасика у нас есть, пока они там учебой мучаются. Ты готов?

Паштет был готов, тулячка была уже извлечена из потертого чехла и собрана, о чем ее новолепленный хозяин и сообщил вслух.

- Надо говорить "тулка", а не "тулячка" - назидательно заметил Хорь, доставая уже набитые патронами магазины.

- Мне так удобнее - буркнул Паштет. Погладил потертые стволы, на которых вороненье местами протерлось до серого боевого цвета. Заворчал себе под нос на манер степного акына:



- Как у вашей тулки

Лопнули все втулки!



А у ихней финки

Порвались резинки!



Кто тут к моей светке

Тянет свои ветки?



Опять у нашей моси

Расшатались оси!



Но зато у калаша

За душою ни шиша!



Хорь тонко улыбнулся, забабахал частыми выстрелами. Глядя на него и Паштет прервал свой военно-сельский рэп, приложился и нажал пальцем на спуск. И ничего не произошло.

- Это внешние курки. Их надо взводить перед стрельбой - скучным тоном учительницы младших классов заявил Хорь. Паша кивнул, чувствуя себя немного туповатым первоклашкой, не без труда взвел курок, тугой и непривычный. Клацнуло и железячина курка замерла в крайнем положении. Опять приложился - и тут двустволка грохнула от души, выбив тугое полупрозрачное дымное облачко метров на пять вперед, мало того, что закрывшее обзор, так еще его и поволокло ветерком в сторону, на других стрелков, откуда немедленно раздались смешки и отчетливо слышимое: "ну, чисто Бородино!". Добавил из второго ствола.

- О, вполне аутентично - отметил Хорь. И добавил опять-таки не пойми - иронично или одобрительно:

- А заодно отходить легче под дымовой завесой. Достойно пыхнул, красиво. Почти Трафальгар. Или Наварин. И пахнет Чесменской бухтой!

Насчет запаха Хорь преувеличил, воняло откровенным сероводородом, а не морем. Паша не сказать, чтоб растерялся, но как-то удивился. Заметил про себя, что первым выстрелом попал в шарик, а вот второй заряд ушел "в молоко". Переломил ружье, выдернул горячие гильзы. Они кинематографично дымились, да и из стволов, словно в старых вестернах, лениво выползал сизо - голубой дымок. Заряженные латунные цилиндры скользнули на место моментально, Паштет хорошо натренировался в смене боезапаса, вот только обильный дым немного сбил его с толку. Взвел курки. Жахнул дуплетом, обеими стволами сразу. В плечо толкануло сильно, но все равно слабее, чем лупили отдачей винтовки. Зато дыма шибануло, словно и впрямь корабли старинные бодаться натеяли борт к борту. Ассоциация пришла в голову не только стрелку, со стороны кто-то воскликнул: "На абордаж! На абордаж!!!" Послышался смех. Паша, сквозь дым с трудом увидел, что шарик исчез, опять же быстро перезарядил, взвел - и опять шарнул дуплетом.

- Друг, у тебя еще много патронов с дымарем осталось? Не видно ж ни хера! - недовольно обозначили свою позицию стрелки с наветреной стороны.

- Четыре осталось, сейчас закончу! Дедушка навертел после войны еще! - отмазался Паша. На самом-то деле дымный порох он купил сам, своими руками, да и патроны снаряжал тоже собственноручно, что оказалось не так и сложно. В интернете написано было, что в старом довоенном времени охотники именно дымным и пользовались в СССР, потому Паша и гнул свою линию по максимально схожем детализировании своего снаряжения под время высадки.

Ахнул двумя картечными выстрелами, быстро перезарядил, уже не забывая про курки и добавил пулями. Эти стукнули в плечо посильнее, но тоже - терпимо. Отдача была не как у калаша, но вполне сносная. Не отобьешь себе плечо, точно совершенно.

Привел ружье в рекомендованное безопасное состояние - раскрыв казенники, опять полюбовался нежным дымком из стволов и переломленную тулячку положил на плечо. Только тут обратил внимание, что на его экзерсисы собрались посмотреть очень многие из бывших на полигоне. Видно пальба с дымным порохом была тут не частым зрелищем.

Зрители заржали - оказалось, что Хорь раскланивался, словно оперный актер после арии. Это смягчило ситуацию, поэтому никто не ругался на вонючую дымовуху.

Убрать двустволку, тем не менее, парень с перебитым носом Паше не дал. Успели еще пострелять из калашоида, благо Хорь намекнул достаточно прозрачно, что если удастся убыть туда, куда хотят, то там на руках будет именно похожая машинка. Потом на рубеж огня поперли те самые мужики в камуфляже и пара будущих попаданцев уступила им место, словно кабаны на водопое перед стадом буйволов. Впрочем, патроны к тому времени уже и кончились.

Дальше душный зануда Хорь буквально заставил Пашу всерьез прочистить стволы его "тулячки". Где-то Паша читал недавно, что после стрельбы дымным порохом металл вроде как даже и чувствует себя лучше и потому не очень рвался возиться с этим ружьем-двойником, считая его практически одноразовым, но тут напарник всерьез насел и пришлось драть грязные стволы стареньким шомполом, выданным впридачу к оружью при покупке.

- Чуял, как сероводородом воняло? - спросил Хорь.

- Ну, нос ведь у меня есть - буркнул Паша и проглотил окончание фразы "и целый нос, не ломаный!" Да и состав дымного пороха был прочитан - уголь, селитра, сера. От нее при сгорании этот самый вонючий газ и прет. Даже от одежды немного еще припахивало тухлым яйцом. Не успело выветриться.

- Вот. Добавь к нему немного атмосферной воды - и получишь серную кислоту. А она стволы разъест за милую душу, особенно за долгое время. Оружие любить надо, тогда оно тебя не подведет в пиковый момент.

- Да где этот пиковый момент? Ладно там, куда хотим, так и там тоже, знаешь, заржаветь не успеет. А сейчас, тут... - фыркнул Паштет.

- Вот тут ты не прав. Оружие обеспечивает защиту. А неприятности - всегда рядом.

- Ну да, война на пороге - как можно ядовитее проворчал Паша. Нет, так-то он понимал, что оружие чистить обязательно, но вот по чужому приказу как-то не хотелось.

- Ага. Она всегда рядом. И совсем недавно мы от нее открутились буквально чудом - невозмутимо заявил Хорь. Сам он уже вовсю, ловко и четко, разбирал и смазывал свой агрегат. Видно было, что делает он это привычно, не мешает ему чистка думать и разговаривать.

- Это когда? Я что-то не заметил - удивился Паша.

- Война с Украиной должна была начаться.

- Не надо было Крым забирать - выдал Павел известный рецепт.

- Вариантов там было ровно два, с Крымом. И один вариант - очень плохой, а другой - еще хуже. Потому и сыграли по плохому варианту, что альтернатива совсем гадкая получалась. А хорошего не было вообще - не очень понятно заявил Хорь.

- Гм...

- Наши руководители любят Запад больше, чем сам Запад себя любит. Просто искренней и нежной любовью, аж боготворят. И вдруг отбирают Крым, что явно на Святом Западе будет воспринято крайне негативно, при том, учти, что этот самый Запад влез на Украину всеми четырьмя ногами и уже сделал ее своей вотчиной. Тебя это не удивило?

- Ну, немного... - согласился Паштет. Резкость поведения либерального руководства и впрямь была непонятной.

- А теперь прикинь простой такой расклад, прямо на пальцах. Как только Крым стал российским, оттуда спешно выехало никак не меньше 5000 самых мусульманистых мусульман - ваххоббитов. И из них крымских татар Джемилев, да Чубаров. А остальные - старые знакомые, в основном ичкеры - дудаевские головорезы, которых из Чечни Кадыров выпер. Причем у большинства из них руки в кровище не то, что до локтей, там уголовных статей у каждого, как блох на Барбоске. Следишь пока за извивами моей прямой как лом мысли?

- Слежу. Но они же уехали и из Крыма?

- Так потому и уехали, что основной план провалился. А был он простой и отработанный. Эти самые ичкерийские деятели, которые прославились тем, что провели этническую чистку своей страны от русскоязычных - и сейчас русских в Чеченской Республике остался мизер, потому как четверть миллиона выгнали в чем были, а тысяч тридцать просто поубивали коренные жители, которые и есть "крымские беженцы". То есть это мастера геноцида и этнических чисток. И их уже было накоплено 5000. К тому же по открытым данным планировалось прибытие нескольких "поездов дружбы" с бандеровцами- рагулями. Это еще тысячи три боевиков отмороженных. Оружия в Крыму в украинских частях - хоть попой жуй, на любой вкус. Военнослужащим украм было объяснено, чтоб не рыпались перед волей народа. И, кроме того, склады с оружием в Крыму потом и нелегальные находили.

Теперь прикинь - уже получается 8000 откровенных палачей и убийц. Хорошо организованных, да с оружием. Даже если они зарежут, изнасилуют и покалечат хотя бы пару тысяч мирняка - это вызовет реакцию у местных? Как будет реагировать моряк - офицер, если его детям головы поотрезали, а жену вспахали на видео впятером и потом забили, весело хохоча, бутылку в промежность?

- Ну ты как-то очень уж... - немного растерялся Паштет.

- Нет, просто насмотрелся ранее на продукцию документальной студии "Ичкерия". Там были знатные режиссеры - Бараевы, например. Операторы говно пахорукое, конечно, но фильмы получались, куда там Хичкоку и прочим мастерам хоррора. Так вот, дружище, началась бы резня...

- Этих бы ублюдков наши, что в Крыму, вынесли бы враз - уверенно заявил Паштет.

- Это смотря как бы пошло. И какой бы получили приказ из Москвы, например. При Ельцыне русских резали за милую душу, еще и похвалялись, видео издевательств и убийств в Москве свободно продавались, а наши и не петюкали. И не только в Ичкерии. Но, даже если б и приказ пришел, и всыпали бы бандеровским рагулям по первое число это уже было бы неважно. Потому как ВСЕ зарубежные СМИ хором бы завопили о том, что русские изверги режут и насилуют бедное татарско-украинское население. Думаешь, немецкий гражданин разберется на фото - чьи там голые женские и детские трупы кучей? Да он и заморачиваться не будет. Как и вся остальная западная гопота. Пока все излагаю правдоподобно? - вежливо поинтересовался Хорь, глянул внимательно, при этом его пальцы работали как бы сами по себе, приводя оружие в чистый вид.

Паша не задумывался как-то на эту тему, хотя вранье СМИ на тему сбитого "Боинга" и полная слепота в плане обстрелов городов с мирняком, которые практиковали укры, в общем, ложились в картинку рядом с тем, что бандеровцы убивать безоружных любили давно. Это Паштет тоже знал. Вояки никакие, а палачи знатные. Хоть лехиных Гогунов вспомнить. Хорь кивнул и продолжил:

- Естественно, что украинский народ не потерпел бы такого зверства беспричинного со стороны лютых москалей, и потребовал бы убрать военно-морскую базу нахер с пляжа. То есть - из Севастополя. И, скорее всего, такая агрессия русского медведя вызвала бы волну праведного гнева и - вот тебе и нормальная война. Хохлам не зря промывали мозги последний век, думать они разучились. Я вижу, что ты хочешь сказать, что вполне возможно, Украину бы и разгромили быстро? Одну Украину - да. Но ты не думай, что демократическое мировое сообщество бросило бы несчастную девушку в венке и вышиванке с голой жопой на растерзание лютым кацапам. Сами бы они не полезли воевать, для этого есть тупое хохляцкое мясо, а вот по просьбе украинского народа в Севастополь бы вошел уже не наш флот, миротворцы бы тут же влезли кучей, а по всему миру началась бы вербовка - как и во время войны в Чечне было, к слову - добровольцев для войны святой и правой против русского злого медведя. Да ее уже и вели активнейшим образом, наемников вна Украине уже чертова куча. Был такой инцидентик, знаешь ли в Одессе, когда тамошние партизаны, которые устраивают взрывы бандеровской собственности, взорвали зарядик рядом с хостелом, в котором обычно правосеки жили. Тут как раз точно было известно, что хостел стоит пустой - новые радетели за Одессу не приехали еще на подмену. Ну, и бахнули, аккурат у входа. Собственно, не собирались, шли бахать в другом месте, а тут повезло, очередное отключение электричества в городе и все видеонаблюдение и освещение усохло (охранялся хостел отлично). Получилась гадко - в момент взрыва из необитаемого хостела неожиданно вышло четыре человека, у них сдаданило прямо под ногами. Один на месте помер, трое - в больнице. Полный завал, потому как местные менты, которым рагульская наглость осточертела, не шибко рвались расследовать ущерб селюковской собственности. И когда одесситы бахали, расследование тут же заходило в тупик, но теперь менты были вынуждены зачесаться. Четверо погибших, да как на грех - американцы вроде. Полная жопа. Ан нет! От амеров ни писка, ни шороха, трупы из морга утащили непонятные люди с самыми широкими полномочиями - и тишина. Мертвая тишина, остались только окровавленные бинты и все. Как и не было четырех американских трупов. Смекаешь? И как такой расклад?

Паштет глубоко вздохнул. Мир опять оказался и проще и сложнее, чем на первый взгляд.

- Вот, теперь понимаешь. И весь мир в возмущении русской агрессивностью и жестокостью, вводятся всякие санкции, создается изоляция, экономику рвут в клочья, только все еще и искренне, и с задором, а не так как сейчас, вяло и без огонька. А еще у нас война с Украиной - длинная и разорительная, причем выиграть нельзя - всяких правозащитников и журналистов везде полно, не бахнуть никуда без визга по всему миру, да чужая база в стратегически важном месте, и правительство наше в полном этом самом. Ну, и сами в себя придти не можем, потому как опять нам устроили безнаказанную резню баб с детьми, а мы ничерта в ответ. Вот и суди - как было с Крымом поступать?

- То есть ты считаешь, что нас вполне принялись щупать за вымя? Вот прямо так, всерьез? - недоверчиво спросил Паштет.

- А чем мы лучше той же Ливии или прочих Ираков? Наши жирные поросята еще не до конца поняли, что в чужой волчьей стае они если и будут вместе на празднике жизни, то только в виде кушанья. Но что-то уже начали заподазривать, дрыгаться стали, а то уже бы на манер Каддаффи красовались в камере для охлажденного мяса. Что удивляешься? Война всегда рядом, и особенно близко к тем, кто этого не понимает. Ты народные сказочки любишь? Я вот люблю, мне бабушка их на сон грядущий рассказывала. Душевная была у меня бабушка, хоть и воевала на Невском пятаке, но трогательно и нежно внучонка своего обожала. Меня в смысле. Что так глядишь? Думаешь, меня такого обожать невозможно? - подозрительно уставился Хорь.

- Ну я-то не бабушка - буркнул Паша не самое удачное в этот момент.

- Значит, не обожаешь ты меня, оказывается! - искренне огорчился Хорь. хотя черт его знает, может, опять бутафорил.

- Ты про сказочки говорил - вернул его Паша на рельсы разговора.

- Так вот народная вековая мудрость помогает нам понять сложные пертурбации мирового хитросплетения политики. Даже не нужно прибегать ко всяким тонкостям и конспирологии. Просто вспоминаем сказочку про зверюшек, которые в яму попали. Ну, была в лесу яма, вот туда и свалились волк, кабан, лиса и заяц. А жрать охота. Лиса прикинула что к чему и предлагает: А давайте съедим того, кто тоньше всех крикнет? Большинством голосов - одобрили, крикнули. Тоньше всего у зайца вышло. Его и съели. Опять жрать охота. Лиса опять подумала, прикинула, что критерий отбора теперь не в ее пользу и предлагает: А давайте съедим того, кто толще всех крикнет! Опять же большинством голосов принято, кинулись кабан (тот тоже перспективы оценил) с лисой на волка - одолели и схарчили. Кабан-то свою долю съел, а лиса мозги волковы припрятала, потом достала и ест. Кабан удивился, а она ему: Это я головой треснулась об пол - вот мозги и выскочили. Не волнуйся, они нам без особой надобности - видишь я вполне себе норм! Кабан поверил, хрясь репой - и убился. Схарчила его лиса - крутя рулем и не шибко старательно объезжая колдобины и дыры в асфальте мурлыкал Хорь.

- При чем тут политика и эта нелепая сказка? - удивился Паша.

- Как при чем? Это алгоритм мировой политики. Слабые государства соседи жрут и не давятся. Вот тебе Ливия с Ираком. Сильные государства одолевают сообща. Вот как Рейх, например. А если силой не одолеть - идет в дело обман. Как с СССР. Здорово нас надули, куда там простоватому кабану, а? Самоубились за милую душу, безо всяких яких, сами отдались на поток и разграбление с плясками, песнями и радостью. Всем жрать охота, вот и идет искони века по накатанной. Готовая рецептура. Золотой миллиард привык жить хорошо, а откуда взять ресурсы? Земной шарик маленький, тесный. Разгромили СССР - хватило на двадцать лет. Одних финансов откачали на триллионы, не говоря про всякие другие ресурсы - от урана и титана до головастых ученых, которых получили уже в готовом виде, не тратясь на обучение и воспитание. А разгромили Ливию - и на пару лет еле-еле награбленного хватило. Значит надо кого-то еще громить. Выбор не так и велик. И ничего нового не придумаешь. Война чем хороша? Проигравший платит за все. Вот ребята и стараются не быть проигравшими, а им тут вдруг про какое то там непонятное, про гуманность там или взаимопонимание с добрососедством и партнерством. Смешно, слов таких в лексиконе нет. У них вон любимый герой - каннибал Лектор. Он своих партнеров очень любит. Кушать под кьянти. Пока не забыл - после выстрела дымарем смещайся на пару шагов в сторону. И тебе виднее и по тебе влепить сложнее - как всегда неожиданно сменил тему разговора Хорь.

- Вот не пойму я, чего ты хочешь набрать в то время всякого такого, что не приведи бог немцам попадет в лапы - буркнул Паштет.

- Ты о чем?

- О калаше, патронах к нему и прочим СОВРЕМЕННЫХ вещах.

- Во-первых, я не собираюсь все это отдавать немцам. Я жадный. Во-вторых... Ты знаешь, сколько всякого стрелкового оружия у немцев было после захвата Европы? Если не совсем память изменяет, только на вооружение ими принято было несколько сотен разных видов ручного огнестрела. Поэтому - ну еще один образец, эка невидаль. Отстреляют имеющийся боеприпас - а я его беру небольшой - и выкинут ствол. Даже - заметь - это маловероятно, но если оружие попадет в лапы грамотному немцу - все равно ничерта у него не получится, потому как я беру охотничий вариант с охотничьими патронами. То есть он сознательно ослаблен и ухудшен, и работает максимум на 400 метров. И патроны такое же говно, уступающие боевым во всем, вплоть до засирания ствола. И на испытании получится, что это очередной какой-то экспериментальный пистолет-пулемет (которых наделали десятки, да все неудачные в массе) и городить огород, меняя патронное производство во время войны и вводя не пойми чью марку оружия - а там свои конструктора жаждут славы, денег, орденов и почестей - никто не будет - уверенно оттарабанил Хорь.

- Но промежуточный патрон!

- Первым его создал не то Манлихер - до Первой мировой, то ли Винчестер - тогда же, то ли наш Федоров, то ли Риберойль - эти уже в ходе Первой мировой. Совершенно не новость, не меньше десятка разных к началу Второй мировой. И все - не фонтан. Но чтоб ты был спокоен - я спецом подобрал патрики с латунными гильзами. Как ты любишь говорить - аутентичные. Вот лакированные гильзы я светить не буду. Цени.

- А маскхалат - ну то есть камуфляж? - уперся Паштет.

- К 41 году несколько десятков вариантов уже в деле. А эсэсовцы так вообще назывались из-за камуфла "древесными лягушками". Опять же ничерта нового. Но - замечу - я ничего не тащу такого, чтоб не ровен час прорыв в технологиях получился только из-за трофеев моих. Хотя - между нами - если нас там положат, то будет нам уже пофигу что и куда и как. Ты туда что - воевать лезешь? Так это зря, нам бодаться даже с отделением пехотным будет не комильфо. А уж если ты решил там пару дивизий разгромить, так я сразу - пас - косо глянул Хорь на собеседника, тот растерянно спросил:

- А зачем тогда ты самозарядку с собой потянешь? - осведомился Паштет.

- Не видишь разницы между словом "воевать" и "быть предусмотрительным"? Еще не хватало, чтоб нас деревенский полицай взял и обидел до смерти. Я - скромный человек, но и моя скромность имеет пределы. В то же время я помню бабушкину сказочку про великанов.

- Это какую?

- А жил в деревне здоровенный мужик. и не было ему ровни. Вот пошел он по миру, силой своей хвалиться. Шел-шел...

- Семь железных сапогов истоптал, семь чугунных шапок сносил и семь каменных хлебов изглодал - буркнул недовольно Паштет. Разговор как-то обескуражил его.

- Странные привычки у твоих кумиров. Ты им не подражай, боком выйдет - сурово глянул на пассажира водитель и продолжил:

- Шел-шел, а тут ему навстречу вдвое больше его детина идет. И сразу видно - лютый да злой. Мужик-здоровяк от него бегом, тот за ним, хорошо лес попался, детине в нем продираться сложнее было - ан скоро лес кончился, выскочил человек на поле - деваться некуда. Но тут повезло - идет совсем громадный человек-гора. Наш мужик его слезно о помощи попросил, человек-гора его посадил в карман и спас таким образом. Злой детина из лесу выпутался, выругался, делать нечего - силенкой уступает. Плюнул, да обратно пошел. А мужик великана поблагодарил, говорит, никогда таких громадных людей не видал. Великан засмеялся и отвечает, что его отец еще больше был и отправился вместе с купцами в дальние страны. Началась песчаная буря с самумами, весь караван сумел добраться до холма с пещерами и в одной пещере все и спрятались с поклажей, конями и верблюдами. Буря кончилась, пошли дальше, когда отошли дальше и оглянулись - это они, оказывается в здоровенном человеческом черепе прятались. Не успели толком подивиться, а земля задрожала и идет человечище ростом до облаков. Караван не заметил, а череп поднял и сказав: "Что это за фигня на моей земле валяется?" - закинул его за край земли словно камешек. Мораль басни понятна?

- Ну да. Есть и великаны повеликанистее и лилипуты полилипутистее, это я и так знаю - буркнул недовольно Паша.

- Вот и ладно, если понял. У тебя груза вроде мало, а?

- Все в вещмешок влезло.

- Ты туда когда собираешься? - спросил Хорь.

- В пятницу. Самолетом. Серега после приедет - в понедельник.

- Тогда захвати ящик - вон сзади на сидении.

Паштет оглянулся, разглядел нехилых размеров картонный короб. Вопросительно поднял бровь. Глянул на водителя.

- Если не влом - забери с собой. Я тоже в понедельник прибуду, мне с ним получается не с руки таскаться, есть сложности. А у тебя багажа все равно мало.

- Там что? -подозрительно спросил Паштет. Он бы не удивился, если б шалый Хорь всучил ему ящик с патронами или еще что залихватское.

- Да получил посылку с сублимированными харчами и моток проволоки трансформаторной - для болотоходов - развеял его подозрения Хорь.

- Каких еще болотоходов?

- Фиговины такие на ноги. Плетутся из веток, можно по болотам шастать, не проваливаясь. У тебя как раз пара дней - насобачишься. Глядишь и пригодится - болот там до чертовой матери. Да и погоню хорошо обставить можно, если что. Плести всерьез я не умею, а вот проволокой прутья вполне легко крепить. Мне действительно никак не утащить, я там много чего и так привезу - несколько просительно сказал Хорь.

- Ладно, прихвачу - кивнул Паштет, прикидывая какие же горы припрет Хорь и не приедет ли он на самосвале пятитонном.

- Вот и славно. Компас не забыл? Спички?

- Не, все по списку - серьезно ответил Паштет.

Помолчали, думая о своем.

- А менты что-то не прискакали на звуки выстрелов сегодня - сказал Паша.

- Мы с тобой примазались к официалам, те, которые в камуфляже были - казаки. Вроде как они вспомогательные силы правопорядка. У меня там знакомые есть, вот и срослось.

- Слушай, а почему там парень в каске? - усмехнулся Паштет. Хорь усмешку не поддержал, сказал печально:

- У этого парня, как мне говорили, была тяжелая черепно-мозговая травма. Контузия, вроде. Он после этого сильно изменился - малословный, угрюмый, загруженный, юмор пропал напрочь, зато разозлиться может моментом из-за сущего пустяка. А как наденет каску - словно меняют человека на того, прошлого. И веселый и разговорчивый. Только снимет - опять бирюк сундуковый. Ему нравится на стрельбище поэтому.

- Тогда надо ему мотоциклетный шлем таскать - предложил Паша.

- Это не работает. Пробовали. Прежний в нем просыпается только когда вокруг военщина, постреливают и на голове - стальной армейский шлем. Такие дела...

Паштет вздохнул, стал смотреть в окно. Когда подъехали к его дому он на всякий случай все же проверил, что в картонной коробке на заднем сидении. Оказалось и впрямь - картонная коробка с пакетиками готовых сублимированных кушаний, моток тонкой блестящей проволоки и какая-то странная серая хрень, весьма потасканного вида.

- А это что за вот зе фак? - удивился Паша.

- Ху из эпсин? Это эпсин хуиз - нимало не удивился Хорь. Встряхнул грязноватую фигню, развернул. Получилось что-то вроде странной жилетки на широких лямках.

- Это Кора, старая бронежилетка мвдшная. Предложили по смешной цене, вот я тебе ее и взял. А то из нас троих ты без бронежилета, нехорошо выходит.

- Я думал без этого ходить.

- Она скрытого ношения, аккурат под ватник. Никто не заметит. Заодно и теплее будет по осени-то.

Паштет пожал плечами, сунул невзрачную вещь в коробку. Попрощались.

- Ружье ты мне на память оставляешь? - невинно-ехидно спросил Хорь в спину уходящему Павлу. Паштет чертыхнулся вполголоса, поворачиваясь обратно. Чехол с разобранной двустволкой мирно лежал там, куда он сам его и положил. Сбил его с панталыку чертов Хорь со своей коробкой. Беря поудобнее свою ношу, буркнул улыбающемуся детской, светлой улыбкой водителю:

- То-то ты мне недавно во сне снился!

- Надеюсь, не в эротическом? - встревожился парень с перебитым носом.

- Ну, как сказать... Голые мужики там были, это помню. Мы, понимаешь, стали таки попаданцами и у тебя было охотничье ружье, под названием пулемет ДШК, и мы устроили засаду на Манштейна и танковую дивизию "Мертвая голова", но нас обогнали москвичи на вертолетах и обобрали немцев до нитки. Вот голые немцы и бегали...

- Это абсент, точно. Разведенный, но абсент - уверенно заявил Хорь.

- Ты про что?

- Абсент на ночь пил?

- Нет.

- Тогда ты просто извращенец и сны у тебя неправильные. Вот у меня - сны такие, как надо! - с чувством превосходства заявил водитель. Паштет очень захотел обидеться, но любопытство победило.

- И что тебе снилось? - спросил он.

- Я позавчера попал в плен и ехал с немцем на опель-капитане, он меня расстреливать вез. И тут навстречу - танковая атака русских!

БТ-5 и БМД-2 в одном строю, страхИужыс. В первой линии. А во второй - Исы. А дальше черт разберет, но многобашенное что-то. И до горизонта. Штук семьсот, ну, как немцы в мемуарах пишут. Я отнял у фрица его МПху, а за это выпихнул его из машины, которую тут же смачно пережевал гусеницами ИС-3, и велел лечь ничком, не дав красноармейцам тут же замочить столь полезного фрица - тот мне, с пониманием, что ему оно больше не надо - и подсумок с магазинами передал. Врываемся мы, значит, во двор этой заготконторы, красные по сторонам побежали, а я - тут же во флигель, в приямочек и через подвал на лестницу, мне туда надо, зачем - не помню, но знаю точно. А там все летит, эсэсовцы мечутся, папки тащат куда-то, разноцветные, с орлами и "Штренг гехайм", хватай вокзал, мешки отходят. Ну, я и давай лупить по ним длинными от пуза.

Тут-то я ее и зацепил. Тощенькая белобрысая немка, Гертруда. В живот ей, одной пулей, через стопку папок, что она тащила. Ну, остальных добил, сапогами и всяко, а ее пожалел.

Чую - ломятся в двери зомби - ну, те эсэсовцы, которых красные постреляли. Красные-то ушли, а эти и ожили, сволочи. Ну, как ожили, зомби, они же дохлые, но вполне себе так шустро бегают и зубами клацают злобно. И смотрят своими бельмами нехорошо, кушать хотят живого мяса.

А вернутся красные через месяц.

Я Гертруду на плечо, она морщится от боли, но терпит - и наверх. А там - опа - лаборатория! Там напарница Гертруды, толстая некрасивая обаяшка-брюнеточка, и профессор Зибель. Лохматый, как Энштейн, и рассеяный, ничего не понимает. Ну, тут я Гертруду на стол сгрузил, сам к двери, на шпингалет ее, очередь через дверь - все, нормально, зомби не страшны. Зибель кудахчет, ничего понять не может, я за ним бегаю, все его установки отключаю, легонько стволом по голове бью - неудобно как-то сильно бить, пожилой человек, ученый и добрый в общем-то, дезинтегратор межконтинетального масштаба придумал.

Ну, вроде все, я этой толстенькой Мари, кажется, только чаю заказал - Зибель к двери и шпингалет открывать - насилу успел поймать и проволокой замотал. А потом к Гертруде - пулю из нее вынимать, лечить ее.

Ну, и тут все заверте...

Вылечил, пульку достал, но Гертруда коварно забеременела - эсэсовка, что с нее взять. И ее подружка тоже (а вот не надо всякого думать, Зибель к тому времени уже куда-то исчез, и потому забеременеть не смог!) А потом сирена включилась, гимном СССР - будильник, сука - вот какие сны нормальные люди смотрят - победно глянул свысока Хорь.

- А абсент при чем? - удивился Паштет.

- На сон грядущий, снотворное. Сны творит отменные. Свояк в то же время, даром что убежденный коммунист, в Зимнем вместе с юнкерами отражал наступление матросни, орал "За Царя и Отечество!" и когда патроны кончились в штыковую пошел. Утром сам рассказал, с подробностями. Так что это однозначно - абсент, мы его вместе пили.

- А зомби куда делись? - хмыкнул Паша.

- Не знаю, честно. Это же сон. Может, растаяли как вомперы на солнце. Как только начал раздевать немку для лечения - как-то зомби пропали из сна, совсем. А вот как пулю доставал помню хорошо. Пуля-то неглубоко вошла, в папках энергию потеряла - в итоге чисто в мышцах, у девушки весьма физкультурный пресс был. Так-то дырочка маленькая и практически не кровоточит. А там в глубине, если ткани раздвинуть - там донце пульки видать.

Ну, я значит, обколол каким - то промедолом из шприц-тюбика вокруг, рассек входное вдоль волокон, а потом эдакими медицинскими щипцами, как оно там, кохер, чи нахер? - туда полез. У меня лежат такие - бабка с госпиталя отцу принесла, в аквариуме камушки ворочать и водоросли пересаживать. Таки длинные щипцы-ножницы, на конце такая зубчатая насечка.

Вот такими же вот ножницами (а точнее, тем же самыми, конечно) я пульку-то захватил, и тащу. А она даром что неглубоко, а сидит довольно-таки плотно. Соскальзывают щипцы, девчонка дергается. Ну, потом нажал посильнее, снизу ножницы подхватил, потащил эдак всем корпусом вверх, ногами - опа, выдернул пульку. Потом даже вроде не тампонировал, промыл чем-то антизаразным, и забрызгал сверху коллоидным спрееем каким-то, повязку сверху чисто так, для порядку. Вот это все точно помню, приснилось очень натурально.

Ну, а вот потом, конечно, таки заверте...

Хорь мечтательно похлопал ресницами, томно вздохнул, после уже нормальным, неожиданно деловым голосом заявил:

- А еще нашел я одно местечко, в реале, вот там все продается, диву даться. Жаль, не обучен я всякими астролябиями владеть, а то б взял, заместо жипиэса - на карте захоронки отмечать, на случай вернуться.

- Рынок что ли какой? И прямо все-все можно купить? - уточнил Паштет.

- Ага. Библия с автографом автора, например попалась. Сумочка из крокодиловой жижи. Канализационный люк из Казани. Схема бесконечности - ну, короче, все что может пригодиться - кивнул задумчиво головой Хорь.

- Не знаю. Вот зачем тебе, например, схема бесконечности канализационного люка? - усомнился Паша.

- Да уж. Надолго псу красное яйцо? - задал риторический вопрос водитель и закончил прагматическим вопросом:

- Ты, Павло, компас и веревку припас?

- Компас - да. А веревка зачем?

- Возьми обязательно. Случись что - будет на чем повеситься. Шутка. И в хозяйстве вещь нужная, так что метров двадцать хорошей веревки прикупи, я серьезно говорю. Сам не знаешь, что может пригодиться и когда. А иной раз предмет вроде и ненужный, а оказывается, что почище нужного нужен. И стоит дороже. Поди, знай.

- Да ладно тебе мозги пудрить - вздохнул Паштет.

- Откопали как-то под Псковом захоронку царских червонцев. Товарищу перепало от копаря в благодарность за нечто важное. Ну, хранил на чОрный день. Настал этот день, он понес червонцы сдавать к знакомому старому еврею. Тот посмотрел и говорит - подделка. Я, говорит, 50 лет в ювелирке - так вот подделка. Но очень старая, очень качественная и, говорит по опыту - возраст соответствует. Того времени фальшак, царского. Пошли по знакомым - в итоге оказалось - это еще кайзеровцы наклепали такого чтоб какую - то там диверсию финансовую устроить, в ПМВ. А потом как-то оно там под Псковом осело. Ушли червонцы дороже, чем если б настоящие были. А ты говоришь - бублики! Ну, ладно, до встречи! - пожал лапу и, лихо развернувшись, уехал. Паша задумчиво поглядел вслед колоброду, вздохнул и двинул домой. И веревку все-таки перед самым отлетом купил и сунул в карман притороченного к сидору палаточного чехла.



Глава десять. Опять странный старичок.



Туман выпал густой и тяжелый. Машины, шедшие в аэропорт, тащились непривычно медленно, видимость была убогой и Паштет, глядя на ватную пелену в окне автобуса, уже обреченно понимал, что в таком молоке самолеты не летают. Над головой было тихо, что тоже подтверждало внятное подозрение. Так-то пока едешь, штук пять - шесть металлических птиц успевало прореветь, взлетая или садясь.

Равнодушный женский голос быстро подтвердил задержку рейса. Паштет сходил, посмотрел на электронное табло - мало ли что. Но и табло не порадовало. Публики было много, отменялись все рейсы уже несколько часов, потому обычно полупустой корпус аэропорта производил впечатление рынка в базарный день. Чертыхаясь, Паша брел мимо рядов кресел, выискивая себе местечко, но сограждане сидели плотно, словно кукурузные зерна. Орал какой-то неугомонный младенец, вертелись под ногами малоразмерные пострелята, багаж лежал кучами и в воздухе носилось напряжение, воспринимаемое словно атмосферное электричество. Пока было объявлено о задержке на пару часов, но равнодушное табло указывало, что не улетели еще и те, кто должен был свалить шесть часов назад, еще ночными бортами. Впрочем, Паше, как постоянному летателю в разные концы страны, это было привычно. Всякое бывало, потому раздражения особого не было, хотелось найти себе тихое местечко и либо покемарить, либо почитать, благо всякой литературы в мобиле было закачено много. Проблема была только в том, что публики оказалось слишком много. Впрочем, Паштет точно знал, что рано или поздно, а он себе найдет уголок, надо только поискать. Возникшее вдруг ощущение пристального взгляда заставило поднять глаза и осмотреться. Оказалось, что на Пашу смотрит тот странный старичок, который помирал несколько раз и помог преодолеть боязнь полетов не так давно. Попаданец кивнул, улыбнулся, подошел поближе. Старичок ответил тем же, продолжая внимательно вглядываться в лицо Павла.

- Странно вы на меня смотрите - встревожился Паштет. Как-то не хотелось ему убывать в портал, зная, что на его морде уже написано 'Помрет в ближайшем будущем'.

- Знаете, сам не пойму, что вижу. Но поспешу вас успокоить - что-то не так, но совершенно точно, это не привычное мне. Точно - не маска смерти у вас на лице, а вот что - не пойму. Такого раньше ни разу не было - тихо и быстро сказал старичок.

Паштет постарался улыбнуться бодро и задиристо, но сам почуял, что получилось кисло и криво:

-Может вы стали различать, кто от чего помре, и у меня просто будет что-то заковыристое? Типа деревом придавило, или каток переехал?

Старичок успокаивающе помахал сухонькими ладошками:

- Вы отчасти правы, я теперь умею видеть причину смерти. Разделяю уже маски от болезней и огнестрела, даже аварии теперь отличны, есть такое, да. Но тут у вас совсем иное. Понимаете? Совершенно иное. Это не маска смерти, как вы выразились. Сам не пойму - что. Но не та маска. Это могу дать гарантию. Так что не волнуйтесь, очень вас прошу.

Паша почесал затылок, нельзя сказать, что слова собеседника его сильно успокоили. Уточнил:

- А вы так многих предупредить успели?

-Предупредить людей? Шутите! Я всю свою сознательную жизнь этим занимался - с совершенно мизерными успехами. Пока гром не грянет - мужик не перекрестится! Да еще и не всякий гром годится. Иным даже если в башку молния ударит - не убедит. Даже если и дважды. И трижды! Еще и издеваться над вами будет высокомерно. Ей-ей, проверено, стаж врачебный у меня большой. Совсем недавно вижу масочку на лице у молодого мужчины. И даже просто, как врач, вижу симптоматику серьезного нарушения работы сердечно - сосудистой системы в придачу к тяжелым проблемам в обмене веществ. Такие симптомы, которые называют манифестными. Типа демонстрации орущих футбольных фанатов на улице - не заметить трудно. И сдуру ему посоветовал все-таки изменить привычки, которые у него сплошь вредные, что тоже было видно невооруженным глазом.

- А он что? - усмехнулся Паштет.

- Старичок, не надо мне тут моросить! - сказал этот молчел весьма высокомерно. Я и заткнулся. У каждого свои тараканы в голове, а мужчины... Знаете, мужчины - это чудом уцелевшие мальчики. Каждый ведь может легко вспомнить десяток случаев, которые вполне могли оказаться трагическими, но - просто неслыханно, сказочно повезло.

- А старики - это чудом выжившие мужчины?

- Да - уверенно кивнул старый врач.

Паштет был вполне обычным мальчиком, потому, только на миг задумавшись вспомнил, не сходя с места, с десяток ситуаций, когда действительно чудом выжил. И визг тормозов, когда сгоряча выскочил на спор через дорогу, и мутный свет через толщу воды, и деревянные по твердости пальцы, больно тянущие за волосы наверх, и странный привкус собственной крови во рту, медный какой-то, и ватность ног после режущего удара в лицо... Опомнился, глянул на собеседника

- Вы явно собрались в поход - заметил корректный старичок. Понятно было, что в лоб спрашивать не станет, но явно связывает странность в облике пациента ( а для врачей - все люди - пациенты), с каким-то мероприятием в ближайшем будущем. И хочет понять эту связь, уточнив, что за новая маска им увидена только что.

Паша вздохнул, жестом предложил отойти к мутно-молочному из-за тумана окну. Там никого не было, говорить можно было бы спокойно.

- Мне бы не хотелось, чтобы вы считали меня полоумным - начал издалека Паштет.

- Давайте опустим прелюдию, вступление и прочие завитушки - улыбнулся врач.

- Если по сути - у меня есть сведения о том, что в определенной местности периодически открывается возможность попасть в осень 1941 года. Можно назвать это порталом или еще как, вневременным континуумом (вспомнил Паша к месту заумный ученый термин, правда не очень зная, что он означает в действительности) или черт его знает еще что. Факт такой - парень мой знакомый туда влетел, а через пару дней вывалился обратно. Там для него прошло порядка двух месяцев. Насколько я могу судить - не врет, так что я собираюсь попробовать туда влезть тоже. Другое дело, я не уверен, что портал там будет - два года его не было, может он вообще однократный.

- Тогда понятно, что я увидел. Могу предположить только, что в этот раз портал окажется на месте. Это единственное объяснение, которое вполне подходит по всем параметрам. То есть вы отсюда исчезнете и вас не будет "среди нас", но при том - это не смерть. Интересно... - задумался старичок.

- К слову, а вы сами мне компанию составить не хотите? - усмехнулся Паштет, вспомнив, что врач - вещь в походе и на войне вдвойне полезная. Вообще-то он не был уверен, что лекарь станет спокойно воспринимать сказанное им, было подозрение, что все же посчитает сумасшедшим. Но старичок воспринял сказанное совершенно адекватно, так же спокойно, как если бы этот молодой мужчина с архаичным сидором на плече заявил, что собирается лететь в Урюпинск по срочному делу. Может еще бы и больше удивился, благо черт его знает - летают ли самолеты в этот Урюпинск, может уже эффективные собственники там и аэропорт закрыли.

- А не хотите со мной дернуть? - повторил Паша.

- Был бы моложе - пошел бы. А сейчас не хочу вас ставить в неприятную ситуацию паршивого выбора, когда каждое решение - гнусное. После моих сердечных дел велика вероятность, что даже от физической нагрузки я там завалюсь с очередным инфарктом. И даже если за нами никто гоняться не будет - все равно вам придется выбирать, что делать. Либо корячиться с безнадежным пациентом, а в тех условиях шансов выздороветь у меня не будет, либо как-то ускорять мою кончину, дабы не терять время зря, что тоже никак не годится в маленьком коллективе. Это в кино инфарктники помирают быстро и красиво, на деле все не так просто. И мне не хочется быть пресловутым чемоданом без ручки, знаете ли - серьезно и задумчиво ответил старый врач.

- Вам не обязательно по лесам бегать. Тем более у вас столько знаний, можно было бы попытаться донести их до руководства, сделать прорыв в медицине - загорелся Паша.

- Прогрессорство врача штука более, чем проблематичная. Лекарское общество - весьма консервативно и к новшествам относится более чем осторожно. А к тому же зачастую всякие выскочки с их новомодностями впрямую угрожают благосостоянию и положению в обществе столпов медицины, профессуры и академиков. Кому это понравится? И за это может прогрессор получить по башке более чем солидно. Такого умника общими усилиями просто сотрут в порошок. Вот был такой врач Игнаций Земмельвейс. Принимал роды у дам из порядочного общества в престижном, столичном заведении для богатых. После родов дамы мерли в изрядных количествах от 'родовой горячки', как тогда величали сепсис. И на свою беду Игнаций узнал, что по соседству с их родильным домом 'для дам из приличного общества' в таком же заведении для простонародья смертность у рожениц в разы меньше. Об этом и другие высокомудрые врачи давно знали, но объясняли это просто - 'бабы из простонародья ближе к животным и животные процессы у них идут ближе к природе'. Все ясно, понятно и верно с научной точки зрения. Опять же тешит тщеславие образованных. На свою беду Игнаций проанализировал ситуацию как следует и пришел к простому выводу - не имевшим врачебного образования бабам - повитухам было запрещено проводить вскрытия умерших рожениц, а вот врачи это делали, дабы установить причину гибели. И рук после вскрытия, естественно, не мыли. Не было тогда в Европе такого глупого обычая. И после вскрытия умершей от сепсиса, лезли принимать роды у очередной дамы с трупным материалом на лапах. Диво, что кто-то вообще живой уходил.

Паштет, обладавший вполне развитым воображением передернулся от отвращения, представив себе эту картинку в красках. Старый врач вздохнул и продолжил:

- Игнаций стал мыть руки - его роженицы стали выживать, словно простонародье. И он сгоряча об этом заявил во всеуслышание.

Его тут же выперли из профессии, 'беруфсфербот' - тоже старое европейское изобретение. И заклевали мужика до сумасшествия, ибо он посягнул на святое - на корпоративную этику. Вынес сор из избы. Ну и все - был врач, известный профессор - и нет врача. Есть сумасшедший, слушать которого глупо. Ходил потом некоторое время, уговаривал всех встречных мыть руки. И кончил быстро и плохо, тогда сумасшедших лечили радикально. Заманили обманом в сумасшедший дом, повязали и очень быстро вылечили. Ногами вперед ушел моментально.

- А как же мнение общества? - удивился наивный Паша.

- У общества нет своего мнения. Только то, что ему дадут признанные титулованные эксперты. И даже если эти эксперты - полные дураки, титулованность их перевесит любую глупость. Было тогда и никак не изменилось сейчас. И не только в медицине, что характерно. Меня всегда удивляли, например матерые финансовые аналитики, которые при всем своем мощном знании почему-то еще не миллиардеры. Или политические обозреватели, всегда попадающие пальцем в небо. Или военные эксперты, не знающие военного дела хотя бы на уровне сержанта, но лезущие рассуждать о генеральских просчетах. И ничего, никто их из телевизора не гонит - грустно усмехнулся старый доктор.

- Но ведь Советский Союз был не таким государством, как эта средневековая Германия, или где там Земмельвейса затравили - возразил Паштет.

- Ну что вы, это совсем даже наоборот прогрессивная Австрия, столичная клиника в Вене, и никак не Средние века, а уже конец 19 века, "серебряный век"! Всего-то чуть больше ста лет назад. Что касается Советского Союза... вы слыхали о "деле врачей"? - глянул старичок остро.

- Ну, арестовали кремлевских врачей - евреев по надуманному обвинению, так вроде. Для того, чтобы Сталина уморить было проще, без врачебного контроля - вспомнил не без натуги Павел.

- Это одна сторона вопроса. А пусковым моментом оказалось, что молодая докторша поставила, пользуя достаточно новомодную технику типа электрокардиографа, пациенту Жданову диагноз "инфаркт" и потом, когда Жданов помре от прописанного ему столпами кремлевского врачебного синклита лечения, начала выступать против косных старцев, отвергнувших ее "механический" диагноз. Ну, знаете, старики не очень любят всякие новшества, тем более старики с титулами и званиями. То, что высокопоставленные врачи в Кремле были с пятым пунктом как бы понятно. А тогда как раз шла кампания против "низкопоклонства перед Западом", попутно шел раздрай с сионистами, которым СССР решительно и веско помог создать Израиль, но потом дорожки разошлись, вот оно разом и вспухло. ЭКГ все равно потом вошел в широкую врачебную практику, но, как видите, не сразу. Это вы еще не вникали в массу подобных, но более мелких конфликтов интересов, будет время - ознакомьтесь с разногласиями по поводу банальной мази Вишневского, или поинтересуйтесь как аппарат Илизарова принимали. Что либо менять в медицине - это надо плотно каши покушать и потом иметь сторонников и мощное здоровье. Сказочки про осиянного вдохновением одиночку, который открывает всем глаза и те возносят его на руках - не более, чем сказочки. На серьезную борьбу у меня здоровья не хватит. Вот посоветовать вам взять с собой антибиотики и шампунь от вшей - это я могу. Вон как раз аптечный киоск. Если у вас со средствами нехватка, могу одолжить.

- Ну, что вы, я уж как - нибудь сам. А консультация - это да, к месту была бы - сказал Паштет.

- Эх... Понимаете ли, мне и самому хочется поучаствовать в вашей эскападе. Вы не понимаете простой вещи, я же как гусь с подрезанными крыльями. И гляжу из загородки птичника, как собратья по небу летят. А ведь самому-то ой как хочется, но крылышки хлоп-хлоп только, а не поднимают. Так хоть чуток влезть краешком, вроде как и сам авантюрист. Пока еще с порохом в пороховницах - печально улыбнулся старый врач.

- Да я понимаю... - начал Паша.

- Не можете вы этого понять - отрезал старичок - Как говорил один мой пациент, тоже инфарктник, глядя на молоденьких медсестричек: "Глазами всех хочу, а сердце не стоИт!" Мне тогда по простоте моей смешно было. Пока самого не приперло. Теперь - понимаю, а что толку. Впрочем, вы ведь к финансированию своей вылазки никого не привлекли?

- Частных лиц - скромно ответил Паша. Эмоциональная отповедь немного его озадачила. Доктор производил впечатление очень сдержанного человека, а тут вон как вспыхнул!

- Ну, так я тоже частное лицо. Пойдемте, наберем медикаментов. Я думаю, еще левомицитина вам надо будет захватить, тетрациклина, вполне вероятно, что с дизентерией столкнетесь. Вы уже аптечку собрали?

- Ага - сказал Паштет.

- Далеко запихнули? Показать можете? - заинтересовался лекарь.

- Запихнул глубоко, но сейчас достану, раз такое дело - полез в свой мешок попаданец. Потом затормозил, глянул на врача, у которого как-то не очень хорошо глазки заблестели.

- Вот только начинаю я опасаться, что вы, доктор, мне сейчас столько всего напокупаете, что получится несколько мешков, побольше рюкзака. Что-то у вас энтузиазма много, а я все-таки не полевой госпиталь - осторожно высказал свои сомнения Паша.

- Не бойтесь, у меня с собой не так много средств, да и голову я не потерял, пока она на плечах еще. Только и вы имейте в виду, что есть очень железобетонный медицинский факт - на всех войнах, всегда и везде от болезней гибло в разы больше людей, чем на полях сражений. Это некрасивый момент, без ярких мундиров, звонких литавров и развернутых знамен, потому ни в кино, ни в книгах о нем стараются не упоминать, но смею вас заверить - болезни страшнее пуль. Я понимаю, что вы здоровый и молодой, но банальная дизентерия выведет вас из строя ровно так же, как горсть осколков.

Оно вам надо? Воевать, имея ангину и бронхит, может быть и интереснее, но тяжелее. Да и помочь вовремя хворому товарищу - знаете ли очень не вредно - напористо и убедительно сказал врач.

И Паштет сдался.

Впрочем, старикан знал, в общем, меру - купленных таблеток оказалось не так и много, да и по цене они были грошовые по большей части. Инструкции прилагались и врач не стал все разжевывать подробно, напомнив только, что одна таблетка - одна доза, давать три - четыре раза в сутки, и что важнее Паштету будет мыть руки, потому как кишечные болезни и антисанитария военного времени скажутся очень вероятно.

- Вам, главное , не сожрать чужое говно! - закончил краткий курс экстремальной медицины пожилой доктор.

- Это в смысле как? - поразился Паша. Не вязалась грубость такая с лекарем.

- В прямом смысле. Практически все ОЖКИ - острые желудочно-кишечные инфекции бактериальной или вирусной природы. Возбудитель должен попасть к вам в организм. Из зараженного организма - в здоровый. Так что вы должны слопать то, что вывалилось из зараженного организма.

- Даже так? - немного растерялся Паша.

- Разумеется, для этого вам не нужно жрать ведро говна. Как изысканно говорила наша рафинированная преподавательница инфекционных болезней - для инфицирования вам надо скушать микробутерброд с зараженным калом. Я не такой воспитанный, говорю проще - для переноса инфекции нужно немного возбудителей. Но вот переносятся они именно с чужим говном. Потому мыть руки, пить только чистую воду. Если не повезло, и вас распоносит - внимательно рассмотрите свой выделенный продукт. Во время войн царица полей и окопов - дизентерия. Частые позывы облегчиться, зачастую - без результата. Если с результатом - то сверху будет слизистый такой плевочек, часто с кровью. Тогда принимаете либо эти антибиотики, либо вот это - ткнул врач в упаковку левомицитина и в пачку с надписью "фуразолидон". Можно и сочетать, если состояние паршивое. Но лучше, чтобы вы в свой организм не пустили просто так этих вражеских десантников с их говняным транспортом.

Лекарь глянул усмешливо, добавил:

- Ну а если это сравнение вам не близко - то считайте возбудителей ОЖКИ нелегальными эмигрантами. Так доходчивее?

Паштет кивнул.

- А в каком районе вас ждет прошлое?

Паштет назвал.

Врач удивленно присвистнул. Покачал головой, потом признался:

- У меня бабушка оттуда. И мама там родилась, надо же как совпало. Через год после начала войны. А потом чудом выжили, когда их немцы пытались ликвидировать. Если застрянете там - про карателей помните.

- Я помню. Хотя сейчас все больше рассказывали про добрых немецких солдат, которые угощали детишек шоколадом - кивнул Паштет. Его немного позабавило то, как спокойно и даже буднично отнесся врач к возможности попаданства в прошлое.

- Возможно, кого-то немцы и кормили шоколадом. Мою маму - нет. Чудом жива осталась. Разными способами их убивали - и авиация гонялась, и каратели с собаками облавы устраивали и войска с танками с фронта присылали и деревни выжигали и вымораживали и голодуху обеспечили, кровь для своих раненых зольдатов у детей откачивали, а вот насчет шоколада как-то не очень рвались угощать - задумчиво заметил врач.

Паштет усмехнулся, потом захихикал.

Старый доктор вопросительно посмотрел.

- Приятель мой там шоколадом трофейным угостился. Такой приход все получили, атас, правда, на следующий день все чуть от отходняка не сдохли, хорошо один был в компании, который вместо шоколада сигареты взял - курил он как сапожник. С первитином шоколад оказался - пояснил Паштет.

- Знаете, в свете вашего этого уточнения история с кормлением немцами детишек шоколадом как-то приобретает другой оттенок - удивленно заметил врач.

- В смысле?

- Первитин вызывает эйфорию, развязывает язык, резко снижает критическое отношение к поступкам. Чем вырывать ногти или долго бить, потея и уставая, проще дать кусочек шоколада и грамотно раскрутить в разговоре - все выложит маленький человечек, что знает, с радостью и гордостью. Опять же совпадает - как давно читал - пик употребления первитина у немцев - как раз 42 год. И вал разгрома партизан - тоже тогда же. Бабушка говорила, да и ее знакомые тоже - что как раз тогда большую часть потерь немцы нанесли. В смысле и партизанам и местному населению. Мертвые зоны.

Паштет промолчал. Такой неожиданный взгляд сильно удивил. решил для себя - если подвернется первитин и будет возможность попробовать для проверки этой теории, то обязательно воспользоваться.

Доктор, что-то вспомнив, торопливо заговорил:

- Дед один рассказывал. Как они так по снегу от полицаев ушли. Точнее не от полицаев, а от ягеров. Снег по пояс почти в прямом смысле слова, дистанция между - ну полкилометра, а может и триста метров. Наши впереди, эти следом. Скорость движения - от силы полкилометра в час. Немцам проще по следам идти, чем нашим по целине, но у них снаряжения больше, пулеметы перли и патроны, а рвануть налегке вперед не решались - численность примерно плюс-минус равная и без пулеметов немцам шансы не очень.

Но ясно что если спекутся наши - то немцы не спеша догонят и писец отряду. Патронов в отряде мало, пулемет один - ручной ЧеЗет. До темноты еще ого - немцы всегда начинали облавы на рассвете, чтоб весь день впереди.

Ну, вот дошли до болота, замерзшего - но один хер - поле. Открытое пространство - тут не уйти, не успеть до того края - немцы выйдут с пулеметами и все, стрельбище воскресное.

То есть походу пора последний бой принимать. Однако, опытные были - сначала кто-то сообразил - ватник снял, на снег бросил, ноги в рукава вставил - и шажочками мелкими, но не проваливаясь по пояс - все быстрее гораздо. Так перебрались через поле, там потом одним своим пулеметом немцев немного подержали, заставив развернуться в порядок и всерьез выцеливать, что задерживает. Еще причем - натоптали вдоль опушки натурально "траншею" - потому пулемет перетаскивали с места на место довольно быстро, введя немцев в некоторое сомнение насчет численности.

За это время, меняясь, все привязали к валенкам лапник, и дальше рванули что любо-дорого, про гансов даже не вспоминая. Там только главная хитрость - не наступать самому себе "на ноги". И ходьба смешная получается если наспех сделано - словно в ластах по земле идешь.

- Так и ушли? - спросил Паштет. История, конечно, забавная, но до снега вряд ли дело дойдет, если вход и выход будут как у Лёхи.

- Да, так и ушли. Помню еще только, как дед живописал тихий ужас - лес зимний, тихо же все - и СЛЫШНО как каратели идут, ругаются, переговариваются - негромко причем. Ельник невысокий - то есть летом - то в рост а сейчас типа по пояс, в снегу елочки - звук гасят, непонятно откуда, ничерта не видать - а СЛЫШНО. Вот-вот догонят, щаз из-за елочки выйдут - а сил-то совсем нет. И кажется, что выйдут не спеша, не усталые, а ты мол такой что и винтовку поднять сил нет, пот льет, дыхалка все, в глазах плывет кругами. От этого, говорил, еще сильнее вперед рвешься - метров двадцать прошел, устал - а все так же СЛЫШНО. И не постоянно слышно - а то там звякнет то отсюда кто-то скажет что-то. Дед, думаю, ужастиков не смотрел, а то бы наверно сравнил. По его рассказу - натурально хичкоки все курят в стороне. Меня тогда до костей пробрало. А кто отставал, тех немцы застрелили. Несколько человек отстало и, естественно, никто и не подумал оставаться или тащить. Только патроны забирали, если рядом кто был.

- Ходил я по такому снегу, тяжело даже с небольшим грузом, даже на лыжах. Тропинку тропили по очереди, минут через пять я был сырой насквозь, хотя морозяка был градусов двадцать с лишком - кивнул Паштет.

- Тропинку им командир запретил сразу - по тропинке бы нагнали и все, кранты. Нельзя врагу тропинку давать - уверенно сказал врач. Паштет присмотрелся к собеседнику.	Что-то ему показалось, что его собеседник стал дышать чаще и вроде как губы посинели. Или показалось?

Старый лекарь привычно вытащил из кармана пластиковую пробирку с белыми таблеточками, сунул одну из них под язык, словно бы прислушался к себе.

- Валидол? - спросил знаток медицины по имени Паштет.

- Нитроглицерин. Валидол - мятные конфетки, толку от них нет. Сейчас лучше станет, ничего особенного - прошепелявил синими губами доктор, опять же это - говорить, прижимая языком таблетку, было у него отработано.

- Может, вам лучше сесть? - закрутил головой попаданец.

- Пустое. Сейчас будет легче. Просто, я немного разволновался. Столько всего вспомнилось и хочется вам рассказать самое важное, а поди знай, какую и где вам соломку стелить. А то потратишь кучу времени, нарассказываешь всякого разного, а вам оно и не понадобится. а вот то, что нужно - и не рассказал. Поди знай! Вот еще вспомнилось, что говорили те, кто выжил. В лесу можно ночью даже бегать, даже в ельничке. Наклонив башку и руку ладонью вперед. Один хрен смотреть кроме как под ноги незачем, все на слух, а если осмотреться то все одно с места. Кстати, я не верю во всякое это экстрасенсорное - но вот как ни крути - выставленная вперед ладонью расслабленной рука - как-то повышает чувствительность на.... ну присутствие или следы присутствия. Наверное, это что-то сродни лозоходству, когда воду или клады ищут. Как и то, что говорят про ощущение чужого взгляда на себе.

Что-то пока еще не изученное, биолокация или черт его знает. Полагаться на это, конечно, глупо но факт имеет место быть.

- Как вы считаете, а Советский Союз можно сохранить? - просто чтобы заполнить возникшую паузу, спросил Паша. Сам он, по молодости, не застал той страны, но по попаданческой литературе точно уже запомнил - попаданцу просто положено убить Гудериана, убить Хрущева и вразумить Сталина. Ну и конечно, СССР становился под лучами попаданца галактической империей.

- Знаете, тут я вам ничего не посоветую - грустно сказал старый лекарь. Подумал и пояснил, подбирая слова:

- Просто марксистко - ленинское учение было выполнено в полном объеме. Бесплатное образование и медицина для всех, отсутствие голода, гарантированный мир, восьмичасовой рабочий день, оплаченный отпуск, пенсия и уверенность в завтрашнем дне, гарантированное жилье и ты пы. Задачи, бывшие акуальнейшими в девятнадцатом веке, когда у работяг жизнь была лютой и ужасной и жили работяги, хуже, чем скоты, были выполнены блистательно и качественно. Больше выполнять было нечего, план исполнен с походом. Целей больше нет. Скучно стало. Вот наши и закутили. А тут дружелюбные соседи еще и с угощением подоспели. Дескать, давайте кончим собачиться, лучше вместе выпьем - вот мы вам нектар "Демократия" принесли! Мы и обрадовались, раньше-то соседушки все с топорами грабить ломились, приходилось их дубьем на путь истинный ставить, а тут в кои веки с добром пришли. Правда, ихняя выпивка изысканная оказалась на деле метиловым спиртом, да еще и с клофелином на сахарине, зато с ароматизаторами и красителями аналогичным натуральным. Вот мы только сейчас потихоньку в себя приходим от лютого похмелья. И видим, что и выпивка была херовой и квартирку нам соседи обнесли, пока мы в остолбенении валялись.

- Да, нас победили в холодно войне - кивнул Паштет.

- Нас не победили. Нас нае..., в смысле обманули. Подсунули красивый фантик, купили своей рекламой, как дикарей раньше - зло сказал лекарь. Посопел носом, добавил:

- Если нет никаких внятных человеческих задач, остаются задачи скотские. Отнять у соседа, забрать себе и величаться тем, что натырил больше. Но на этом далеко не уедешь.

- Сейчас у нас официально нет идеологии - напомнил Паша старому ворчуну.

- Чушь. Идеология есть всегда. И у нас она сейчас есть.

- И какая?

- Да старая, Бухаринская еще - "обогощайтесь!" Дальше все просто - воровство и грабеж дают большие доходы в короткий срок, чем ежедневная работа. Выбор очевиден. И лидеры тоже. Только на грабеже перспективы не будет. Золотой миллиард уже всех ограбил, кого мог. И именно за счет грабежа он золотой. Меня всегда удивляло - как роскошно жила семья Джеральда Даррела - вдова с четырьмя детьми на пенсию по потере кормильца. А вот недавно прочел у Черчилля, что для нормального функционирования Великобритании на одного англичанина работают 13 аборигенов из колоний - и стало понятно, откуда роскошь. Американцы кичатся тем, что они в бога веруют и потому он их поддерживает. Очередные богоизбранные. Потому не читают библию, как должно приличным людям - со вниманием - уверенно сказал врач.

- Странно, знаете ли, что эта древняя книга дает что-то сейчас - хмыкнул Паштет, слушая вполуха и судорожно прикидывая, что лучше бы у лекаря выспросить, пока самолеты прикованы к земле туманом. Слушать про библию было как-то не вовремя. Старичок же почему-то считал иначе.

- Был такой злобный здоровяк Самсон. Может помните про такого?

- Да, слыхал. Там вроде у него вся сила была в волосьях, бабу его подкупили, она ему во сне сделала короткую стрижку, и его повязали - напряг дальние закоулки своей памяти Паша. И немножко возгордился, что он - такой начитанный. Даже всякое бесполезное помнит.

- Совершенно точно. Можно ли считать, что его победили в войне? Да как-то не получается, знаете ли. Одолели хитростью - но не победили. Так что и с нами похожее получилось, и тут наши западные партнеры пролопушили - волосья у нас успели отрасти.

- Ну, не очень-то они и старались нас обрить - хмыкнул Паштет, которому в общем такой подход нравился больше, чем тупое - "нас разгромили и победили", но вот терять время на отвлеченные древние байки было откровенно жаль.

- Нет, доза яда была выдана с запасом. И мы просто обязаны были сдохнуть по любым прикидкам. Вы не в курсе, что все долги СССР были навьючены только на Россию? Остальные республики начали жить с чистой кредитной историей. А на России - все общие долги повисли, сумма там была сильно большой и возвращать ее было обязательно. Правда и право дали получить с разных должников все, что те СССР задолжали, там тоже суммы были здоровенные. Только вот должники откровенно РФ послали в долгий путь прямой дорогой, к слову - и Муаммар с Саддамом тоже, типа долги в основном за советское оружие и заводы, а оно все советское нечистое и греховное, потому возвращать не будем. Итого родилась РФ в долгах, как в шелках. Уже одно это экономику должно было убить увереннее, чем тапка - таракана, но там все было еще мудрее закручено - грамотные люди для нас умело яму с кольями заготовляли. Потому пару лет братские республики работали как дети Америки и ковали свой доллар - получили право печатать рубли самостоятельно и на эти фантики покупали у РФ вполне себе реальные ресурсы, платя резаной бумагой, которая тут у нас только инфляцию вздувала. Такое было милое время, что все здесь были миллионерами, но при том многие банально голодали, потому как на миллион хрен чего можно было купить.

Попутно оказалось, что из братских республик ресурсов-то хрен за рубли получишь, как-то вот так вышло. Игра в одни ворота. Вы небось не запомнили анекдот того времени - "ось, кляты москали, не хочут менять состав нефти на шмат сала!" Ну да, вы же молодой, а я вот помню. А попутно, чтоб Рашка утонула точно - на шею ей повесили несколько добротных гирь. Оставили ядерное оружие и флот, а вот военную технику, которую продать можно легко, очень умело оставили в тех округах, что перешли в самостийные республики. И оказалось, что тех же танков и самолетов в России меньше, чем в Прибалтике, Украине и Белоруссии, потому как приграничные округа снабжались лучше и полнее. Если б не техника из выведенной в чисто поле Группы советских войск из Германии, так совсем бы смешно вышло - Украина по танкам и авиации покрыла бы РФ с походом.

- Странно, что вы называете это гирями. Украинцы вон как переживают. что у них ядерного оружия не осталось - фыркнул Паштет. Доктор явно нес околесину. Да и флот тоже штука полезная.

- Представьте, что мужик после развода переехал из поместья в маленькую квартирку. И волкодавов своих - свору - держит теперь на малых квадратных метрах. Надо псов кормить-поить, лечить, отходы убирать. Выгуливать нельзя - соседи против. Сами-то соседи держат своих волкодавов, а некоторые - даже и волков, но им выгуливать свое зверье можно, а мужику несчастному - нельзя, потому как он же получил заверения, что все вокруг его друзья, а он вдруг с волкодавами. Агрессивно очень получается. Как, расходная картинка? Вы считаете, что флот и арсеналы с ядерным оружием проще в обиходе, чем собаки, никаких трат не требуют? Типа, оно железное и что с ним сделается? Серьезно?

- Я как-то не готов сейчас это обсуждать - буркнул Паштет, вспомнивший, как его отец и он сам, лет десять назад возились с дедовской машиной, простоявшей в гараже несколько годов. Прокорячиться пришлось сильно и менять пришлось кучу деталей, начиная со сдохшего аккумулятора и кончая всякими мелкими резиновыми финтифлюшками и шлангами, пересохшими за время хранения. А потом, когда выехали - гавкнулся ремень генератора. В общем, не порадовала стоялая машинка.

- Тогда просто примите на веру то, что это миллиардные расходы. Попутно наши братья продавали советскую технику по демпинговым ценам, чем посадили на скудный рацион наш собственный ВПК. Так что украинцы могут стенать сколько угодно - но они потому от этого добра в виде флота и атомных ракет избавились, чтоб расходы не нести. А у нас - это очередное чудо и привычный слом точных расчетов наших партнеров по нашей окончательной могилизации - уже в который раз. Опять отросли волосики.

- А толку-то - хмуро ответил Паштет.

- Что вы имеете в виду? - заинтересовался лекарь, поглядывая в затянутое молочной пеленой окно.

- Выросли волосики и Самсон вроде как на себя и своих врагов храм обвалил. Ну, положим, хватит нам сейчас сил устроить с врагами взаимную аннигиляцию, какая в этом радость?

- В общем уничтожении радости нет. Но Самсону деваться было некуда - он был ослеплен, да и постарел, будучи в рабстве. Сил и хватило на разовую акцию. Мы ведь в несколько лучшем положении? - усмехнулся доктор.

Паштет пожал плечами. С одной стороны все сказанное доктором было очень похоже на правду, а с другой - толку от всей этой информации Паша не видел совершенно и не вполне понимал, зачем старый лекарь об этом распинается так старательно.

- Все это, конечно, хорошо и всякое такое, только пока не вижу особой зрячести у нас. И пока, извините, мы от слепого Самсона не шибко отличаемся. Наломать дров можем, а толку? Тем более, что вы сами же толковали про отсутствующую идеологию. Куда двигать-то, если не ломать все подряд. Да и то - если мы будем сидеть на попе ровно - нас начнут долбать. Уже начали - вспомнив баечку Хоря про Крым, сказал Паша. Доктор заинтересовался, потому попаданец быстро и кратко лекарю пересказал ситуацию с взятием Крыма. Что странно - старичок нимало не удивился, принял как должное. Настало время Паше удивленно поднять бровь.

- Вы словно и сами об этом знали? - спросил он собеседника.

- Нет, так в деталях не знал. Но алгоритм поведения старый, обкатанный и повторялся многократно и раньше и сейчас. Очень это действенно - в самом начале мятежа или войны совершить кровавое злодеяние самого отвратительного свойства, чтоб пути назад не было, и чтоб обе стороны в крови мазанулись сразу и ожесточились до зверского состояния. Чтоб никакого примирения и быть не могло. Чего-чего, а такого даже я знаю не один пример.

- Средневековье давно прошло - поставил Паштет старичка на место, но тот возразил:

- Нравы у европейцев средневековые, это верно. Но польское восстание, когда русских солдат в Страстной четверг резали в церквях Варшавы, воспользовавшись церковным праздником и тем, что солдаты были безоружны, было недавно сравнительно - это восстание потом Суворов давил. А были примеры и позже - тот же Венгерский мятеж, когда демократические студенты, а на деле недобитая фашистская сволочь, первым делом в Будапеште вырезала наш армейский госпиталь и семьи офицеров. 1956 год, совсем недавно. Медичек изнасиловали, убили заковыристо, а полуголые тела повыбрасывали в окна. Еще потом и поглумились над трупами, благо среди демократичных студентов оказалось до черта военных преступников. Ясное дело это способствует кровопролитию. Мне когда фото убитых девчонок наших показали, так кровь в голову бросилась, и я бы с удовольствием бы сам пару - тройку этих демократичных венгров бы пришиб своими руками.

- Венгры? - удивился Паша.

- Они самые. У нас очень любят болтать, что нет плохих народов, но вы имейте в виду, если ТАМ столкнетесь с венграми - им в плен лучше не попадаться. Они были такими выдумщиками, что наши их тоже в плен старались не брать. Именно поэтому венгров у нас в плену было мало...

- Я слыхал, что эсэсовцев в плен не брали - удивился опять Паша.

- Скорее эсэсовцев брали, чем венгров. Немцы - они этакие киборги. В них вложат программу убивать - будут убивать старательно. Вложат иную программу - будут мирными. У немцев нет полета фантазии, задорной выдумки в деле садизма. А у венгров она была. Потрошили они мирное население и военнопленных наших с размахом и вариациями, удовольствием и весельем. Симпатичный народ, да. И соседи их любят очень. На фронте немцам приходилось выворачиваться, чтоб румыны с венграми не стояли рядом - сразу же начиналась драка, причем с резьбой по живому мясу. Наши потом этим творчески воспользовались - когда Румыния немцев предала и переметнулась на нашу сторону, советские генералы старались румын не против немцев ставить, а против венгров. Тогда румыны воевали отлично, от души и с остервенением. А до этого у нас в Гражданскую и красные и белые диву давались на дружбу европейцев. Когда чехи закатили мятеж в Сибири, и встали на сторону белых, венгерские военнопленные дружно подались к красным. Не потому, что большевистские идеи им нравились, но против чехов. И что характерно - если сталкивались в ходе боевых действий чехи с венграми, то к удивлению и белых и красных тут же забывали все воинские премудрости, бросали пулеметы и винтовки и сходились в ножи. Пленных после таких встреч не было, раненых заботливо добивали. И наши боялись соваться в эти разборки. Что белые, что красные.

- Вы прямо как сапер Водичка говорите - улыбнулся Паштет.

- Гашек очень точно описал ситуацию. К слову сам он был храбрым человеком - чех, а пошел к красным. Его за это и сейчас в Чехии недолюбливают, не простили. Так что я серьезно говорю, к венграм в плен не попадайте.

- Учту - кивнул хмуро Паштет.

- Да уж будьте так любезны - сказал воспитанный старичок.

- Но тем не менее вы так и не сказали, с чего нам вдруг должно повезти. В смысле не вижу я, чтобы мы прозрели и увидели куда двигаться.

Говоря это Паштет полагал, что старик даст внятный совет - на тот случай, если попаданец доберется до верхнего начальства. Другое дело, что скорее всего этого не произойдет, но пример Лёхи, просто откровенно не знавшего - что говорить этим странным предкам, стоял перед глазами. Толку-то убить Хрущева или наябедничать на Горбачева с Ельцыным. Сейчас Паша понимал, что процесс движения такой громадной страны не только персоналии того или иного руководителя.

- Вот вы заговорили про сапера Водичку и Гашека, так я сразу вспомнил недавний случай. Угощали меня недавно адски навороченным кушаньем невиданной стоимости. Предел мечтаний любого современного креативно мыслящего человека. А меня смех разобрал, когда увидел, что подали.

- И что там было? - спросил Паштет, весьма уныло оценивающий современные кухонные креативы. Ему не нравилось, что в ресторанах подают громадные тарелки с сиротливо затерявшимся на просторах фарфора кусочком чего-то невнятного, но люто дорогого. А съел - и не заметил. И не сказать потом, что обалденно вкусно было.

- Это была черная икра и золотая фольга. Тоненькая из чистого золота. Типа станиолевой для шоколадок, но не из алюминия. По замыслу шеф - повара это было пределом мечтаний любого. А я, знаете, вспомнил почему-то, как денщик Балоун сожрал у своего обер - лейтенанта Лукаша печеночный паштет (Паша вздрогнул, услышав свое прозвище) прямо со станиолевой оберткой. Помните такое?

- Помню, конечно. Этот обжора потом блевал и из него летели куски фольги - кивнул Паша. Как ни странно, а ассоциация врача ему понравилась.

- Именно. И когда нам повар стал рассказывать о тонком контрасте вкуса изысканнейшей икры и чистого золота, с которым наш язык впервые встречается в таком сочетании, мне очень хотелось рассказать ему, что по аналогии надо было бы подавать бифштексы с медными шурупами, а супы с железными гвоздями. Оттеняя вкусом благородного металла всякие харчи. Промолчал, однако, повару ведь невдомек, что я точно знаю - золото инертный металл и вкуса никакого не имеет, потому из него и делают зубные коронки. Это пара стальных зубов тут же устраивает во рту гальваническую батарею. А золото - нет. Да и с икрой вышла несуразица, я еще студентом был, когда оказался в Астраханской области с приятелями в пиковой ситуации - несколько дней вынужденно питались только черной икрой и коньяком. Больше ничего не было. И если в первый день все было круто и мы собой гордились, то потом с удовольствием махнулись бы на борщ с жареной картошкой. Так что мы опять возвращаемся к прошлой теме. Можно изменить сознание людей, чтоб жрать алюминиевую фольгу было позором, а золотую - пределом мечтаний, можно выставить приоритетом потребление всего и вся, но на этом человек просто превращается в свинью. Меняющую раз в год авто и айфон на более навороченные марки, но от этого не перестающую быть свиньей. Самый большой грех американцев на мой взгляд в том, что им была дана уникальная возможность действительно стать лидерами человечества, колоссальные ресурсы, полная безопасность - за обе мировые войны на территорию США упало полтора десятка снарядов которые выпустил полоумный японец с подводной лодки, то есть это оранжерейные условия жизни, а они все прожрали и просрали в буквальном смысле этих слов, и вместо уважаемого лидера превратились в мирового гопника, от которого всем соседям одни проблемы.

- У нас тоже ничего не получилось, вы же сами сказали. Коммунизм не построили, страна развалилась - метко подметил Паштет.

- Не скажите. Первоначальная задача была выполнена. И мало того - мы вынудили и соседушек, как им ни горько было, а тоже выполнять социалистические преобразования. Иначе их работяги устроили бы тоже раскардач, вот и пришлось тратить на чертовых пролетариев деньги и силы, давая этим мерзавцам то, что получили наши - и тот же восьмичасовой рабочий день и запрет детского труда и оплачиваемые отпуска и массу всего такого же.

- Вы уже говорили про восьмичасовой рабочий день - буркнул Паша.

- Знаете, сейчас это кажется вам данностью. Типа "неба голубого" и "солнце греет". Но совсем недавно всего этого и в помине не было. И это - именно наша заслуга, так бы черта лысого западные работяги бы получили все эти блага. Другое дело, что это вымарывается из памяти и старательно заваливается ворохом всякой шелухи, создающей белый шум. В СССР были только жюткие рЭпрессии и больше ничего хорошего, а солнце всходит на благословенном Западе. С распадом страны тоже не все гладко, чем дольше живу, тем подозрительнее мне становится. Понимаете ли, у меня все сильнее крепнет уверенность в том, что нашу страну гробили наши же правители, наша же элита самозабвенно пилила сук, на котором сидела. И соседушки нам помогали всемерно и от души, просто выкладываясь в рвении помочь нам сдохнуть.

- Знаете, это попахивает конспироложеством - хмыкнул Паша. Разговор чем дальше, тем страньше становился. И при этом Паштет вдруг понял, что он получает возможность, попав в прошлое - реально изменить будущее. Только вот беда - не знает он о том СССР, как получается, ничерта. Нет, честно читал, запоминал, но все, что толковал сегодня странный старичок как-то не вписывалось в устоявшееся впечатление. Врач между тем выкопал в кармане еще пару блистеров с таблетками. привычно вылущил пилюли и всухую, без запивки, привычно проглотил. Усмехнулся тенью улыбки, сказал:

- Я, изволите ли видеть, живу в центре Петербурга. А там, на небольшом пятачке всего лишь за триста лет в результате заговоров устроили несколько дворцовых переворотов, убили двух царей, с нескольких сорвали короны, угробили и посадили толпу членов монарших фамилий, не говоря уже о куче разного менее титулованного народа. И не только цари от заговоров страдали, это просто известные фигуры. Эсэр Канигиссер застрелил председателя ЧК Урицкого тоже не по бытовухе, опять же заговор был. Да в центре Питера куда ни плюнь - попадешь в историческое место с заговорщиками. Молчу про города с более древней историей - ту же Москву, а уж Лондон или Рим - так и вообще сплошной заговор на заговоре и заговором погоняет. Вас не удивляет простой факт, что почему-то всякие утверждения про несского лоха или инопланетных аурочистов нимало не вызывают массивного воя и лавины возражений? А невинное и научно обоснованное утверждение о том, что заговоры - составная часть политической жизни государств и вообще человеческого общества - просто самум ненависти и опровержений. Дыма без огня не бывает, потому лично мне кажется, что это специально стараются затоптать весьма обоснованные подозрения, взамен выдав ерундовый бред о случайности и хаотичности всего происходящего. Марионетки сами по себе пляшут, никаких кукловодов нет и быть не может, нет влиятельных групп, нет действующих элит, нет корыстных интересов, нет корпоративных и государственных интересов - все само, волей божией. Но такой взгляд вызывает очень неудобные вопросы.

- Хаос ведь был у нас и бардак. Много раз слыхал, что вся система прогнила - подначил его Паша.

- Не надо повторять глупости. Иначе придется вас спросить, почему это у нас в России только в двадцатом веке трижды под соусом "система у вас прогнила" приходили соседи нас грабить до костей, а в Англии та же монархия с чего-то не прогнила ни разу. И боюсь, что у вас не будет ответа на этот вопрос, разве что кроме "Королева у них авторитетная была". Или еще более иррациональное - англичане - оне особенные и все тут. Ну как, есть что ответить?

- Да ладно. Вы хотели сообщить что-то о своих подозрениях. Я, честно сказать, не надеюсь, что сразу же со Сталиным встречусь, но знать как СССР умирал может быть мне полезно - ответил уже серьезно попаданец. Врач кивнул.

- Так вот должен заметить, что в 80 годы у нас в стране прокатилась волна катастроф - сказал старый лекарь.

- Человеческий фактор. Катастрофы есть везде и у всех, хоть и в той же блаженной Швейцарии бывают, а уж японцы со своей Фукусимой и совсем корку отмочили - хмыкнул Паша. Он чуточку троллил собеседника, что-то он слыхал о Чернобыле, но чтоб вот так, валом катастрофы и все злоказненные - ему казалось все же преувеличением. Чего - чего, а идиотов у нас в стране полным - полно. Любой, кто поездит за рулем машины, легко в этом убеждается за пару часов.

- То-то и оно, что катастрофы перед развалом Советского Союза были из ряда вон выходящими. Вопиющими и очень такими, кинематографичными, словно сценарии писал опытный мастер по хоррору. Разумеется, аварии и катастрофы всегда будут там, где человек портачит. Но это не означает, что отсутствует злой умысел напрочь. Тем более, что задача стояла вполне понятная - население должно было наглядно видеть, что их государство - дерьмо бесполезное. Причем во всем. И эти катастрофы 80 - они из ряда вон, как в тогдашнем анекдоте, где "поезд столкнулся с пароходом, потому что на них сверху самолет упал". Понимаете, государство должно обеспечивать безопасность, это его основная задача. Что можно сказать хорошего про государство, если в нем поезд столкнулся с пароходом и так все время? Вот вы смеетесь, а к слову такая катастрофа была в США, еще до первой мировой - но там все ясно и понятно - из-за разлива реки так вышло. А у нас теплоход "Александр Суворов" во время круиза по Волге впилился в железнодорожный мост на полном ходу - не в тот пролет пошли. И стальная ферма как бульдозерным ножом срезала всю верхнюю палубу с рубкой, танцзалом и кинозалом. Только убитых - 176 человек, в том числе и штурман с рулевым, которые как бы в катастрофе и виноваты. По мосту шел товарняк с бревнами и от удара бревна посыпались в тот фарш из кусков теплохода, зрителей из кинозала и танцевавших. Жуткое получилось месиво, матерые судмедэксперты и то обалдели, когда там работали.

- И при чем тут заговоры? - удивился Паштет.

- Да я тоже считал, что не при чем. а оказалось, что было еще достаточно светло. В рубке два человека, трезвых, что характерно, опытных, обученных. И они полным ходом прут прямо в мост, отлично видя из окон рубки, что идут в стальную стену. И ни удрать не пытаются, ни повернуть, ни задний ход скомандовать. Словно их и нет в рубке. У меня достаточно моряков было в пациентах, должен вам заметить - странно такое для этих мужчин. Их неплохо готовят. И психологически они не барышни сопливые. А тут - словно их и нет в рубке, словно они "кайтеном" управляют. Но ведь наши моряки - не камикадзе. Зато если предположить, что некто зашел в рубку и вырубил обоих, что в принципе несложно сделать, все становится вполне объяснимым. Или попались мне фотографии по взрыву в Арзамасе, где на железнодорожной станции бахнул состав с взрывчаткой. 774 раненых, 91 погибший. Из ряда вон случай, хотя взрывы и раньше случались, но не с такими жертвами. А тут снесло кучу домов.

- Сами же говорите, что и раньше такое бывало - скептически сказал Паштет.

- Да, но на фото запечатлен гриб взрыва сразу после этого бабаха - многозначительно сказал врач.

- И что? Я таких фото в инете много видал.

- Но это 1988 год! Тогда не было у людей мобил с встроенным фотоаппаратом. Чтобы пленочный фотоаппарат подготовить к съемке - его расчехлить было надо, взвести, выставить диафрагму и выдержку, навести самому на резкость - а это все секунды. И гриб должен бы подняться высоко, а тут словно стояли наготове и ждали, и щелкнули сразу, как бахнуло. Понимаете? Словно как с тем самым терактом по башням - оказалось, что в нужных точках стояла аппаратура и сняли со значительным операторским мастерством. И повторюсь - что ни катастрофа, то прямо хоть фильмы снимай. К слову и снимали, да. По тому же утонувшему "Нахимову". И по Чернобылю, где вроде бы тоже можно списать на молодецкую глупость, но опять же, как вспомнишь, что рядышком с АЭС был крупный и секретный военный объект, очень неприятный для наших соседей - а именно станция загоризонтного обнаружения пуска ракет - тоже задумаешься. Ведь понимаете ли, заговор - это не обязательно адская машина с часовым механизмом и не снайпер на крыше дома.

- Мне кажется, что вы что-то намудрили - заметил Паштет, судорожно думая, а что толку с рассказов об этих вычурных происшествиях.

- Вот, к примеру, царь Алексей Михайлович решил жениться. И серьезные люди ему и невесту правильную подобрали. А царю молодому другая невеста понравилась, неправильная. И этой невесте при подготовке к выходу так туго заплели косы, что у нее ожидаемо произошел спазм сосудов головного мозга и она упала в обморок, выйдя к царю. Этот казус случился прилюдно и очень вовремя, несчастную девушку тут же объявили "порченной" и сослали в монастырь, а царь женился на удобной серьезным людям невесте. Лишнее свидетельство тому, что и тогда не дураки жили, сейчас эта методика - тугое сжатие головы, пользуют дамы, страдающие от мигрени.

- Ну, изящно сделано, если и впрямь специально, а не от избытка усердия. Хотя опять же никакого документального сопровождения и твердых свидетельств. И получается опять голимая конспирология - примирительно, но твердо ответил Паштет. Он глянул в окно, с грустью убедился, что туман стал еще гуще, хотя казалось бы - некуда уже. С другой стороны на душе было как-то тревожно, слова странного старичка убеждали в том, что портал будет в этот раз. Это с одной стороны радовало, с другой стороны напоминало те секунды, когда год назад перед открытой дверью спортивного самолетика Паштет решался прыгнуть с парашютом. При том зудело от понимания того, что надо как говорится в поговорке "перед смертью надышаться", не в смысле, что Паша собирался помирать, а в том плане, чтоб подготовиться лучше перед броском.

- Говаривал один римский император, что заговор до той поры не виден, пока не свершился. А потом уже поздно доказывать, потому как императора-то уже убили. И поди знай - коварных ли заговорщиков превентивно казнили перед самым тем как, то ли невинных зарезали зазря. Хотя есть способы прикинуть - было оно или не было - задумчиво сказал старый врач.

- Это вы о чем? - немного рассеянно спросил Паша, прикидывающий судорожно, что было бы лучше у этого собеседника узнать, не слишком углубляясь в дремучие дебри медицины и истории. Честно признаться, уже то, что врач рассказал про желудочные и кишечные беды, громоздилось в сознании Паши здоровенным ворохом и надо было спешно распихать знания по полочкам, пока не забыл, что да как. Поэтому попаданец не стал мешать лекарю болтать, в это время незаметно приколачивая гвоздиками на видные места памяти основные положения лекции об инфекциях.

- Научный подход, он же - здравый смысл.

- А вы - ученый? Я полагал, что вы практик, судя по вашей информации о лечении дизентерии - усмехнулся Паштет.

- Конечно. Ученые бывают блестящие (тут врач погладил себя по гладкой лысине), выдающиеся (выпятил животик яичком) и сложившиеся ( по-покойницки скрестил руки на груди, закрыв глаза и приняв постный вид). Так что, как видите - я блестящий ученый - улыбнулся довольный розыгрышем лекарь.

- И что подсказывает вам здравый смысл? - посмеявшись, спросил Паша.

- Здравый смысл, если уж толковать о конспирологии и ее основных темах последнего времени, говорит мне, например, что любое научное открытие обязательно дает "круги по воде", это такое шило, которое в мешке не утаишь. Изобрели обжиг глины и черепки от горшков с кирпичами подтверждают это открытие. Научились плавить медь - и вот уже везде археологи находят кинжалы, шлемы, бусы и браслеты. А мы пользуемся медными проводами. Изобрели порох - пожалуйста, батальоны мушкетеров, батареи орудий, фейерверки по праздникам. Даже секретные изобретения о себе дают знать - появились радары, а сразу же за ними - микроволновки, использующие один из побочных эффектов этого процесса. И тут же меня пытаются убедить, что американцы катались на Луну, словно студенты на трамвае - и это никак себя не проявляет, хотя доставка нескольких людей на Луну и возвращение их живыми обратно означает колоссальный прорыв сразу в нескольких областях. Это означает потрясающую систему жизнеобеспечения, сверхмощное средство доставки, великолепную систему управления, что возможно применить в самых разных областях. Да с такой системой жизнеобеспечения можно легко колонизировать морское дно, к примеру. Ан вдруг оказывается, что через сорок лет эта система лучше у русских. При том, что мы о высадке на Луну и мечтать пока не можем. И средства доставки - лучше у нас, как выясняется. Типа американские шибко дорогие, ага. И получается, что все это фиглярство и балаган. Тогда сразу понятно и почему народу так много "возили", да еще и с автомобилем, куда ж американцы без автомобиля, и грунта 400 кило привезли - если все это не в реале, то чего стесняться. Это когда все происходит в действительности. а не в киностудии - то каждый грамм на счету, а тут - грузи кулем, потом разберем. Не говорю уж о том, что наши космонавты после работы в невесомости возвращались с серьезными проблемами и нуждались в серьезной реабилитации - трудно человеческому организму без гравитации, мышцы моментально слабеют без нагрузки и тонуса. А американцы - как огурцы. при том, что система оздоровления космонавтов и поддержания их организмов в порядке при невесомости разработана совсем недавно - причем у американцев она от нашей отставала, когда сравнили.

- Не верите, значит? И насчет того самого теракта 11 сентября - тоже? - уточнил Паша.

- При чем здесь вера? С какой стати мне кому-то верить, тем более - американцам, которые сильны в рекламе себя, как никто. А реклама и ложь - родные сестры. Я просто не вижу никаких внятных подтверждений американским бредням. Если уж говорить о теракте... Просто представьте, что в кардиологической клинике кто-то сделал виртуозную операцию, по одновременной пересадке трем пациентам сердец. При этом вы знаете, что там есть три бригады высококачественных хирургов, такие операции не раз делавших. Но сами хирурги утверждают, что операцию сделал залетный чувак - парамедик, недоучка, скальпеля в руках не державший. Вы поверите этому? Скорее всего - нет, потому что недоучка без практики просто тупо не знает, как эту операцию делать, тем более в одиночку ему не сделать сразу три операции - и не налажать при том ни в одном движении. Так логично?

- Логично - согласился Паша.

- А в случае теракта нам рассказывают об арабах, которые ни до, ни после такие теракты не устраивали, пилотов среди якобы террористов не было, и как они с легкостью необыкновенной таранили три здания, особенно Пентагон, который весьма низенький. При том, что сами американцы собаку съели на дистанционном управлении разными летающими объектами, да и не только собаку и не только съели. А если добавить, что тем же арабам теракт принес кучу высыпанных им на головы бомб, а американцам - наоборот мировой профит и карт- бланш для развязывания войны где угодно? Да в придачу тот факт, что чертовы Близнецы были убыточным предприятием и требовали люто дорогого ремонта, а так снос этих недоскребов дал владельцу зданий чистой прибыли в три миллиарда страховых выплат - уже как -то версия про гениальных арабов сильно тускнеет и жухнет.

Я, знаете ли, арабов- студентов учил. И к слову видел, как они водили машину, получив права, то есть пройдя полный курс обучения вождению именно этой машины. Потому рассказам про блестящее вождение пассажирских самолетов после пары уроков на легкомоторной авиетке внимаю как чистую фентези про эльфов и гоблинов. Мне как-то свой опыт ближе, чем болтовня всяких брехунов, любой, кто долго общался с пациентами, не очень верит словам. Араб кидающийся с ножом на израильтян, или подрывающий себя в автобусе - да, вероятен, потому как таких инцидентов сотни. Внезапно гениальные арабы, блестяще выполняющие виртуозное пилотирование тяжелых "Боингов", при том, что они априори этому не учились и не умеют - это уже из сборника Тысячи и одной ночи сказок. Потому как такого не было и не будет, без учебы и практики нет профессий - хмуро сказал лекарь.

- Я думал, что вы будете рассказывать про всякие уголковые отражатели. колышущиеся флаги или про арабские паспорта, уцелевшие там, где сталь поплавилась - усмехнулся Паштет.

- Зачем? Научные открытия всегда о себе заявляют, я же говорил. Если по прошествии 40 лет наша система жизнеобеспечения оказывается лучше американских - которые должны бы быть на три головы выше даже в то время, будь оно правдой - то это означает только одно - не было тогда высадки людей. Летали железяки. Остальное - фикция. Точно так же - у американцев была внятная и многократно проверенная возможность направить три летательных аппарата куда надо, а у арабов такого не было. Плюс оценка профита. Стройность мышления совершенно необходима. Иначе можно доболтаться до чего угодно, но на хлеб это никогда намазать не удастся.

- Интересно это все, только я не очень себе представляю, как мне это может пригодиться в моей авантюре - заметил Паша.

- Знал бы, что вам там может пригодиться - говорил бы только об этом. А пока единственное в чем уверен - так это в том, что регулярное мытье рук в пять раз уменьшает шанс подцепить какую-либо кишечную инфекцию. Вот за это - отвечаю. А то, что я говорил... Не надо садиться играть с шулерами в карты по их правилам. Это обязательно плохо кончится. И верить мошенникам тоже нельзя. Хотя, конечно, можно бы сказать и проще - если на клетке со слоном написано -"буйвол" - не верь глазам своим - усмехнулся печально врач. Помолчал немного, задумавшись поглядел в белое молоко за окном. Потом продолжил:

- Знаете, мне кажется СССР погиб еще и потому, что мы не знали куда идти. По определению нам был обещан рай, который называли коммунистическим обществом. При том никто понятия не имел, что это такое. Люди вообще легко могут описать ад - тут у нас фантазия работает как надо, разве что в средневековье рассказчики про адские муки понятия не имели о бормашинах, стоматологах и асфальтоукладчиках, поэтому их фантазии имели серьезные технические ограничения. Это, к слову, лишний раз доказывает, что и ад и рай придумывают люди, было бы это божественным явлением, оказалось бы описание чего-либо непонятного, а не банальные котлы со смолой, вполне бы в описании могло бы быть не столь привязанное к моменту рассказа. Типа описания телевизора человеком из глухих мест Африки, который до того зомбоящик не видал.

Да еще и за долгий срок переврали, что можно. Так вот в описании рая только скандинавы мало-мальски современны. У них Хелльхайм - явно зависший сервер, а Вальгалла - практически компьютерная игра с прохождением уровней, респауном игроков и бонусами в виде виртсекса и виртуальной еды. Правда, надо заметить, так себе игрушка - всю бесконечность днем драться на топорах, а к вечеру оживать и идти жрать кабанятину - несколько однообразно, практически "День сурка" - задумчиво сказал старичок.

- У мусульман таки девственницы для праведников - блеснул информированностью Паштет. Как ни странно - а он и сам задумался на эту тему - а что такое - рай?

- Часть ученых считает, что тут есть банальная ошибка при переписке. На языке корана "девственница" пишется очень похоже на "гроздь винограда". Так что они считают, что усталому путнику, прошедшему свой земной путь, предлагалась не толпа дев, что немного странно для уже утомленного, а кисти освежающего винограда. Не берусь судить, но у нас в анатомии есть несколько очень характерных ошибок, которые явно возникли при переписке рукописей, но укоренились настолько, что менять их на правильное нет резона. Проблема тут в том, что для каждого человека рай представляется не так, как для других. Одному хочется массы путешествий и приключений, для другого истинный рай - полежать спокойно на диване и чтоб никто не дергал, а для третьего - это возможность безнаказанно насиловать малолетних детей, вытаскивая потом из разорванного ануса жертвы ее кишечник. И как создать общее счастье для всех троих, чтобы было однообразно?

- Ну, последний не попадет в рай - уверенно заявил Паша.

- Да? А если жертвы - это гнусные язычники и язычницы? Нехристи и неправоверные? Не буду распинаться про развлечения христианнейших крестоносцев в Константинополе или Альбигойе или Пруссии и тех же испанцев в Южной Америке, просто спрошу - вы в инете смотрели на то, как понимают коран ваххоббиты? Вижу, что смотрели. Так что вопрос о том, кто попадет в рай - опять же открыт. Та же проблема - что такое коммунистический рай - оказалась неподъемной и для советской элиты. В итоге элита плюнула на такие сложности и решила просто наворовать побольше, чтобы строить рай не для всех, а для своих семеек. Понимаете ли, модель и христианского и мусульманского рая - это мечты бедняка. Человека, который никогда досыта не ел и не отдыхал. Для христианского короля или мусульманского султана представляемый рай был банальным привычным житием. Такой рай реально было построить на земле - что и сделала секта гашишинов. Всего-то нужен сад, покладистые девицы, еда - питье и немного гашиша. И все - ассасины готовы жертвовать собой, чтоб так жить. Но султан и так живет не хуже. У него есть сад, девицы и еда с питьем. Получается не очень толково. Вот и советский человек стал сыт, пьян, нос в табаке - и заскучал. А советская интеллигенция оказалась совершенно бесполезной. Вы не читали советскую фантастику?

- Я - нет. Но мой приятель, лежа в больнице, перечитал все, что смог и злобно ругался, что персонажи у советских фантастов - инфантильные придурки - вспомнил попаданец булькающего злобой Серегу.

- У вас наблюдательный приятель. Проблема была в том, что воспитание советского человека шло странным образом, готовился какой-то идеалистический идеал для свершений в идеальном мире...

- Сферический конь в вакууме - хмыкнул Паша, внимательно слушая.

- Совершенно верно. Такое впечатление, что правила поведения советских людей были придуманы рафинированными старыми девами, живущими в хрустальной башне из слоновой кости. Такое толстовское непротивление злу насилием популяризовалось, что великого графа бы стошнило. И не только в целом, но и в быту. Представьте себе, что правила самозащиты в Советском Союзе были доведены до каких- то чудовищных вершин, переплевывая по формализованности правила рыцарских турниров. И суды свято за этим следили, карая за самозащиту самым лютым образом.

- На дуэлях всегда были правила. А рыцари (тут Паштет вспомнил знакомых бугуртщиков) - они грубые по натуре вояки.

- Дуэльные правила просто полное отсутствие правил, по сравнению с советскими установками на самооборону. Понимаете ли, если на вас напало трое, но безоружных, вы не имеете права схватить палку - потому как у них оружия нет! - начал доктор.

- Но их трое!

- Для суда это было неважно. Если на вас напал боксер - вы тоже не имеете права хвататься за камень или палку, он то безоружен! Если на вас напали с ножом, а вы нож отняли - то вы не имеете права ударить врага его ножом - потому как, потеряв свою железяку, он стал безоружен. И больше одного удара по лицу наносить нельзя, потому что автоматически все следующие удары - уже превышение обороны... Я, честно говоря, помню только один - единственный случай, когда советский суд в деле о самозащите принял вполне нормальное логичное решение. У нас на кафедре судебной медицины был небольшой музей экспонатов, очень помогали при обучении. так вот там имелся череп хулигана, который организовал нападение деревенской молодежи на студентов нашей альма-матерь, которые туда были посланы "на морковку". Хороший такой череп, неандертальской лепки, видно красавчик был при жизни тот еще. Стоял как раз слева от женского с несколькими десятками насечек на теменной кости и небольшим переломом височной...

- Зачем в мединституте черепа? - удивился Паштет.

- Как зачем? - искренне удивился старичок.

- Ну я думал, что врачи лечат...

- А судмедэксперты занимаются следопытством и по ранам и переломам выносят вердикт что и как происходило. В принципе каждого врача этому учат, все мы чуточку Дерсу Узала, да и диагноз поставить пациенту - тоже то еще следопытство - пожал плечами лекарь.

- А что происходило с женским черепом? - полюбопытствовал Паша, не удержавшись.

- Свекровь невестку била топориком. Топорик легкий, женская рука слабая. острием не получалось пробить, опять же теменная кость крепкая. А когда догадалась развернуть обухом и ударить в висок - добилась свого.

Так вот деревенские напали на группу студенток и попытались их снасильничать. Того не учли, что неподалеку была и группа студьозусов и на девчачий визг они прибежали. И, как ни странно, не струсили, как положено интеллигентам, а устроили добротную драку, тем более, что избитые полуголые девчонки в рваной одежке сильно подогревали инстинкты. Деревенским наваляли, как ни странно, поле боя осталось за медиками, а главарь аборигенов получил люлей, несовместимых с жизнью, хотя помощь медицинскую ему оказали быстро. Дальше начался долгий суд с многократными медэкспертизами, башку главаря возили туда- сюда, в итоге превышения самообороны найдено не было, пока суд да дело, покойничка схоронили без головы, а его жбан так и остался на кафедре. К слову сами деревенские не шибко горевали о потере, был им этот главарь хуже горькой редьки, так что земляки его только обрадовались такому течению событий.

- Вполне вероятно, что среди студентов просто был сын или внук кого-то весомого - заметил мудрый Паша.

- Вполне возможно - согласился задумавшийся доктор.

- Странно как-то это слышать. Принято говорить, что Советский Союз был агрессивным. пропаганда у нас была агрессивной и тому подобное - усомнился Паштет. Собственно говоря, ему только сейчас стало как-то понятно, что он собирается в совершенно иную страну, а знает про нее очень мало, и как бы ему не погореть на таком незнании, как тому туристу, что сгоряча въехал в Саудовскую Аравию, имея в чемодане две шоколадки с алкогольной начинкой из дьюти-фри, а получил за это 75 ударов плетью и четыре месяца в тюрьме.

- На моей памяти наша советская пропаганда была все время антисоветской последние лет тридцать. И постоянно работала как раз против страны. А уж сейчас это и тем более заметно. Вы ведь слышали, наверное, что сейчас многие говорят, что в СССР говорили все верно про капиталистическую жизнь, только мы не верили? Ну так ведь подать информацию можно по-разному. Вот например идет скучная болтовня про экономический кризис и тыры-пыры и заканчивается все фразой "Да, невеселое рождество нынче в Нью-Йорке!" И сопровождается вся эта, в общем-то, верная информация веселым видеорядом с праздничными елками, радостными неграми, которые улыбаются ртом до ушей и тащат груды красиво упакованных подарков. Или такой же нудный анализ с кучей цифр и резюме: "Над Парижем светит яркое солнце, но не радует оно парижан!" - и все это под видеоряд с нарядной эйфелевой башней, счастливой целующейся парочкой и улыбающимися солидными мужчинами, явно довольными жизнью. При этом сам анализ верен и да, проблемы есть, но не зря же раньше говорили "Лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать!". К слову с точки зрения медицины виденное запоминается в 15 раз лучше услышанного, а при эмоциональном окрасе виденное остается в памяти еще глубже и крепче - вздохнул старый врач.

- Россия - родина слонов! В здоровом теле - здоровый дух! - усмехнулся Паштет.

- Да, и это тоже. Хотя только в нашей стране есть настоящее чучело мамонта - причем еще и две мумии мамонтят в придачу, чего больше нет ни у кого. Так что со слонами не все ясно, хотя сама фраза заведомо дурацкая и для того и пущена в обиход. Видите ли, нередко бывает так, что фраза, имеющая внятный смысл и практическое применение обрезается, и уже поэтому становится идиотской. Вы слыхали такую глуповатую фразочку: "Бокс - это не шахматы! В боксе думать надо!"

- Слыхал - кивнул Паша.

- Так вот это говорил очень умный человек, тренировавший наших чемпионов. И в его устах она звучала чуточку иначе: "Бокс - это не шахматы! В боксе думать надо быстро, а то будет очень больно!" Чувствуете разницу? То же самое и со здоровым телом. Пропаганда - мощнейшее оружие, которое оказалось посильнее авианосцев, ракет и танков. Вообще промывка мозгов - страшная вещь. Очень страшная. Вот как сейчас в халифате или вна Украине. Такое я видел уже. У сектантов "Белого братства". И это было жуткое впечатление, когда я с ними общался - понял я, что это чистые зомби. Вот реально - мне было страшно. Я ведь им хотел морды бить - весь город загадили своими плакатами с Марией Дэвил Христос. Подошел, когда подловил, глянул - тощие подростки. С совершенно мертвыми глазами и промытой психикой. Инопланетяне. Биороботы. Зомби. Бить - бесполезно. И мне стало страшно, как со мной редко бывает - поежился от воспоминаний доктор.

- Я не слыхал про таких - признался Паштет.

- Сейчас я думаю, не было ли "Белое братство" полевым испытанием новых психотропных средств. Больно похоже с нынешним бедламом и территория та же - задумчиво проговорил старичок. Потом посмотрел на Паштета, сказал спокойно:

- Черт с ними, секта, как секта. Киевская. Сейчас там зверье пострашнее.

- А немцев тоже тогда оболванили и зомбировали? - спросил Паша.

- Нет, с немцами хуже. Они сюда шли сознательно и воевали потому отлично.

- И почему? Что им вообще тут маслом и медом намазано. Чего они сюда лезут - Наполеоны, Гитлеры? - прищурился Паштет.

- На мой взгляд причин две. И обе - важные. Первая - у нас много ресурсов. На любой вкус. Мы и сами зачастую не понимаем, насколько мы богаты. К слову, вы не были в Версале? - спросил почему-то старый доктор.

- Нет - удивился вопросу Паштет.

- Так вот воду в фонтаны Версаля качают насосами. Получается дорогое удовольствие, потому фонтаны запускают на несколько минут и только тогда, когда подходят группы экскурсантов.

- Не совсем уловил, в чем соль - признался попаданец.

- Я сравнил с фонтанами Петергофа, которые снабжаются самотеком из нескольких озер, питаемых десятками родников, хоть круглосуточно фонтанируй, и почувствовал эту самую разницу, глянув глазами французов. Вы бывали в Петергофе?

Паштет кивнул. Он что-то слыхал про водные ресурсы, но как-то с такой стороны не заходил. Чего-чего, а воды всегда вокруг было, хоть залейся. Поди ж ты.

- И подобное за что не схватись. немецким воинам было обещано после войны по поместью и по 50 рабов-туземцев каждому. Что интересно - Гитлер не обманул своих избирателей и уже в ходе войны в Германию прибыло несколько миллионов острабов и каждый немецкий крестьянин легко мог стать феодалом - рабовладельцем, получая восточную рабскую силу за гроши. Причем, что еще более интересно - треть этих рабов померла, хотя отбирали только здоровых. Оказалось, что дешевле рабов и рабынь не кормить, а морить экономно голодом и закупать новых. Так что надо глядеть со стороны - тогда видно, насколько мы богаты. Вторая причина - эти Наполеоны знают, что пока мы есть - они - ненадолго. И знаете, мне так кажется, что тут вся проблема в том, что у нас другое отношение к людям привито. Ну вот не воспитали нас так, чтобы мы считали туземца с Кавказа нечеловеком. И азиата тоже. Они для нас - все равно люди. И рабов мы не держали как-то. И неотгеноцидили никого толком. Нет у нас в истории таких свершений, чтоб какое -то племя вырезать поголовно с бабами и детьми. А у наших соседушек такого полным полно и они совершенно этого не стесняются. В этом и разница. Есть очень хорошее определение: "Людоедские методы могут привести только к людоедским результатам". Математическое, я бы сказал. Вот у Пол Пота получилась мумба-юмба какая-то. А, например, у Сталина никаких людоедских результатов по факту не выявлено.

Результаты наоборот по высшему цивилизационному уровню. А говорят - людоед был. Но по формулке этой весьма правильной получается - лгут. Когда покопаешься в подробностях, то получается, что жестокости нашей истории людоедскую черту отнюдь не переходили. Все по уму делалось, жертвы приносились весьма скупо, я бы лично пошире размахнулся. Ведь реально посмотришь, кого и сколько шлепнули, разочарование наступает. И где эти сотни миллиардов расстрелянных командармов? Сванидзе так обнадеживал, а на поверку вышел пшик. Но кто-то усиленно лепит антирекламу сталинизму - наиболее удачному периоду нашей истории. Зачем - нетрудно догадаться. Чтоб мы где угодно ходили, только не по правильной дороге. Лгут напропалую, чтоб дрожь брала, какие тогда ужасы творились. А вот хрен там. Сотни и сотни нормальных людей, которые жили при сталинизме, с которыми я общался лично, которым уже не только не запрещалось рассказывать ужасы про то время, но даже приветствовалось, ужасов не рассказывали. А у них ведь всякое бывало. Кого фильтровали полгода, у кого заградотряд сзади поселился, на кого доносы писали, а кто и под суд попал, но был оправдан. В военное время, между прочим. Не было гнетущего ужаса. Была нормальная жизнь. С лагерями-карцерами, как и сейчас, впрочем.

Система была демонтирована по смерти Сталина. Там один гвоздь выдернули - ответственность высшего руководства. Ее не отменили, а сильно снизили порог. Вру. Второй гвоздь - непримиримость к западным упырям. Хрущ еще не был полным соглашателем, но шаги сделал. Захотел, не разоружаясь, не сдувая бицепсов, но все же мирно соревноваться с западом. Но это лажа, если не махать дубиной перед носом у соседей, они начинают думать, что все, можно с мешками приходить, обносить квартиру. А потом уже совсем соглашатели пошли. Наша страна начала сыпаться в 1953 году. Около 30 лет шла стагнация, во время которой народ успели обыдлить неимоверно, потом устроили катастройку. Потом лихие 90-е. А вот потом самое интересное. Наверху стопроцентных проституток отодвинули ребята, которые хотят поиграть и что-то выиграть. Но мне их игра не нравится. Выиграть ее нельзя. Карты отравлены, а они их руками мацают - грустно сказал врач.

- У меня такое впечатление, что там наверху опять велосипед изобретают - заметил Паша.

- Знаете, я к тем, которые велосипед выдумывают, нежные чувства питаю. Сам такой был. А вот есть такие дубы, они только путь в преисподнюю открыть могут. Дело не в тупости их, хотя есть маленько. А вот нацеленность какая-то внутренняя, прошитость. Как бы они ни шли на Одессу, выйдут обязательно к Херсону. По самые уши - и лекарь показал руками печальный результат выхода к названному городу.

Паштет усмехнулся, потом спросил: "Так что, опять революция должна быть?" Старый лекарь задумался, помолчал. Потом осторожно подбирая слова ответил:

- Революция - это дело такое непростое, в нем разбираться вовсе не легко. Бирюльки натуральные. Чтобы хоть что-то понять, надо представить, что люди вовсе не сошли с ума, а в крайнем случае немного затупили. А кровавость революций обусловлена вовсе не кровавостью грядущей идеологии. Идеология вообще ширма. Главное, чтоб много крови было, это самоцель. Ну, в смысле, что некая часть общества подлежит неизбежному истреблению, ибо другие способы исчерпаны. Эта часть является несомненной раковой опухолью, потому народ так отчаянно режет по себе же. Чем кровавее и радикальнее рубанули, тем надольше хватит. Через какое-то время паразитическая опухоль опять начнет расти, но, пока ее почти нет, страна делает рывок. Потом паразиты доводят ее до полного паралича, а там либо гибель, либо новое кровавое очищение. Вроде, грустная картина получается, а как подумаешь - фигня это, мелочи жизни. Ежедневное маленькое зло, помноженное на миллионы и на годы, гораздо страшнее. Впрочем не обязательно революция. Знаете, чем отличается мир от войны? Когда война - можно мочить врагов. Даже нужно. Когда мир - врагов мочить нельзя. Независимо от того, что они творят. Может, бывает такое, чтоб врагов нет совсем? Не бывает никогда. Вывод?

- Надо лепить образ врага? - хмыкнул Паша.

- Когда враг есть, а образа у него нет, это называется слепотой.

Безразличный механический женский голос стал монотонно перечислять очередной перенос сроков вылета и прибытия. Публика притихла, слушая нерадостную информацию, даже дети вроде бы угомонились.

- Экая получилась ектенья - заметил доктор, когда услышал и про свой рейс.

- Так понятно, что пока туман не рассосется, нам придется тут сидеть - вздохнул Паштет.

- Да, разумеется. Пойдемте в кафе, съедим чего-нибудь - предложил врач.

- Не факт, что стоит это делать. Все эти кафе в наших аэропортах люто дорогие и совершенно все там невкусное. Да и за рубежом так же. Пользуются. что деваться некуда - возразил Паша.

- Не спорю. Но тем не менее, времени прошло уже много, надо чего - нибудь положить на зубы, режим соблюдать надо.

- Я могу весь день не есть ничего - брякнул попаданец и подумал, что это получилось как-то чересчур хвастливо.

- Конечно, вы же молодой еще и у вас организм изношен не сильно. Вот и давайте не будем его портить раньше времени. Обойдетесь без гастрита. Я угощаю! - ухарским голосом, но тихо сказал лекарь и его глаза блеснули усмешкой.

- Да не в деньгах дело. Досадно их, подлецов, рублем поддерживать - пояснил упрямо Паша.

Но сдался и вскоре оба сидели в кафе, которое было полупустым - цены и впрямь были живодерскими. Единственно, что все же убедил старика не разыгрывать тут из себя бабушку, обильно кормящую своего внучка. Согласился на чай и круассан. Себе старик взял то же, уселись, принялись жевать черствоватые круассаны.

- Странно это - задумчиво сказал Паштет.

- Что именно? - деловито спросил старичок.

- Получается, что вот попаду я в СССР, а знаю про ту страну, что там были только репрессии и не было колбасы. И еще то, что там были все рабами системы. Нелепо как-то. Я получается, про Таиланд больше знаю.

- Вот далась вам эта колбаса - поморщился врач.

- Но ведь были же проблемы с колбасой?

- Были. Но не с колбасой, а с логистикой. И с пониманием сейчас у людей места колбасы в рационе - вздохнул доктор.

- Знаете, я как-то не очень вас понимаю - заметил Паша.

- Колбаса - не еда. Это можно назвать лакомством. Я ведь сам возил колбасу в деревню, где мы для бабушки дом купили под дачу. А жена возила колбасу своим родителям в Мурманск. И понимаете ли, какая вещь - соседи в деревне за колбасу возвращали молоком. Смею вас заверить - вы такого молока не пили и вряд ли сможете уже попить, да и мне вряд ли это удастся. Не держат больше коров в деревнях. А жена из Мурманска возила ответно палтуса и ерша.

- Полным полно и молока и того же палтуса в магазинах - возразил Паштет.

- Да не в том дело. Питание должно быть оптимальное! И оно таким в СССР было, как бы ни кричали про колбасу. Понимаете, питание должно быть адекватным и по количеству и по составу. Оно должно быть биотичным, соответствующей консистенции и принимать его надо регулярно! Вы же взрослый человек, должны бы это знать! - огорчился старый врач.

- Вот сказали бы вы попроще.

- Можно и попроще. Наш организм - сложная и сбалансированная система. И находится не в вакууме, а взаимодействует с другими системами. Не менее сложными. Извините, опять воспарил - спохватился доктор, увидев собачий взгляд Паши.

- Так вот, говоря еще проще. Дайте якуту, живущему в снегах, диету и рацион индуса, и якут загнется очень быстро на рисе, бананах и прочих овощах и фруктах. И что характерно и показательно - индус ровно так же загнется на диете якута. Адаптация к условиям - это и привычка к определенной еде. Не было у нас апельсинов, арахиса, сои и другой заморской жратвы - не было вала аллергий. Бунтует иммунная система против незнакомых веществ. Что ценнее - иметь апельсины в рационе, или не иметь аллергии в роду? Еда, пища - это не хамон или колбаса. Это топливо для жизни и строительные материалы для тела. Что съел - то и получил. Дерьмовый кирпич и веточки вместо бревен - паршивый дом выйдет. У вас есть машина? - спросил неожиданно лекарь.

- Есть - удивился Паша.

- Двигатель у нее какой? Какое топливо? - деловито уточнил врач.

- Солярка. Дизель - ответил Паша, несколько удивленный вопросом.

- Скажите, вы будете в свою машину заливать бензин Супер-98? Только потому, что он необычен и очень дорог и потому остальное быдло, которое ездит на солярке, не может себе этого позволить? Или еще более экзотическое ракетное топливо?

- Ну, вы сравнили! Нет, конечно! - засмеялся от нелепого сравнения Паша.

- Вот вы смеетесь, а в кулинарии между тем именно так дело и обстоит, разве что двигатель в машине куда примитивнее человеческого великолепного организма. Есть привычный рацион, к которому люди приспособились давным - давно. Причем этот рацион учитывает и потребности человека в разном возрасте и соответствие окружающей среде и многое другое. Но вместо жизненно необходимого впаривается чушь какая-то несусветная. Хотя это я хватил - чушь - древнерусское кушанье - рубленная свежая сырая рыба со специями. Не чушь, дрянь. Вот так точнее. На мясе, рыбе, щах и кашах люди отлично прожили многие тысячелетия. А этому омерзительному фаст-фуду (тут лекарь презрительно кивнул в сторону стойки) и ста лет нету. И все его свершения - это 300 килограммовые жиробасы, которые и посрать самостоятельно не могут. Торжество химического извращения. Придурки вопят о колбасе, как о мериле благополучия. Но колбаса - никак не ежедневная еда и прожить на ней нельзя. Как бы это лучше объяснить? С врачебной точки зрения цена продукта измеряется не в долларах, а в том - полноценна эта еда или нет. Есть ли в рационе необходимый для жизни и здоровья нужный набор...

- Жиры, белки и углеводы - кивнул Паша. Это-то он и сам знал.

- И они тоже. И микроэлементы и витамины и клетчатка и многое другое, что нужно, чтобы все органы функционировали как должно. Простая вещь - нет в рационе йода - и вырастает человек кретином. Мало йода в пище беременной женщины - и в лучшем случае она родит троечника - хулигана. Потому как доказана зависимость уровня уличной преступности от глупости, а уровня глупости и агрессивности - от авитаминоза и недостатка микроэлементов. Пресловутая колбаса во всем сильно уступает просто мясу, яйцам и рыбе, например - наставительно заявил врач.

- Но ведь не было колбасы. Из Москвы возили. И из Питера - сами же говорите.

- Понимаете ли, страна, в которой делают добротные ракеты и самолеты, легко может обеспечить себя колбасой. Это совершенно бесспорно. К слову, Горби недавно признался, что вполне могли бы избежать дефицита. Было, что продать, чтоб купить ту же колбасу. Но это не было нужно. Нужно было, чтобы публика решила, что систему надо ломать, нежизнеспособна система. И это не только в плане колбасы. Я тогда удивлялся, почему нам все время зарплату повышают? Цены низкие, фиксированные, а денег дают все больше и больше. И полки становятся все пустее и пустее, люди все скупают, а Невзоров в своих "600 секундах" показывает тонны колбасы на помойках. Теперь видно, что делалось все, чтоб граждане свое государство презирали и ненавидели и не помешали его разваливать. Все в жилу - и пустые полки, и кучи денег, которые потратить не на что, и пропаганда, тупая и тошнотворная и то, что зарубежные товары значительно лучше наших. Кто ж тогда знал, что наши специалисты и впрямь отбирают за рубежом только самое лучше - от фильмов, до питания. Мы же не знали, сколько там никудышного продукта. Зато сейчас нам эту дрянь широким потоком лили - задумчиво сказал врач, прихлебывая брезгливо чай.

- Хорошо, предположим, Горби страну сливал. Но ведь дефицит был и раньше? В том СССР, который вроде б и благополучен? - уперся Паша.

- Я же уже говорил - задача была обеспечить полноценное питание. А колбаса, черт ее дери - это пища нездоровая.

- Но зато вкусная! - не удержался Паштет.

- Да, вот "Вискас" тоже делает присадки, от которых коты и кошки балдеют. Только потом у них быстро почки из строя выходят и котейки гибнут в муках. Когда кричат о колбасе - принципиально не хотят сравнить простые показатели, сколько на душу населения приходилось килограммов мяса, рыбы и прочих картошек. Кто ж помнит бабушкины котлеты или мясо в супе, что жена варила? Колбасы же не было, вот трагедия!!! То, что было - публика не ценила, как и положено в поговорке. На Дальнем востоке нас кормили жирной свининой, максимальное уважение оказывали. А в магазинах у них было дикое количество морепродуктов, да таких, что вы не поверите, если рассказывать...

- А вы попробуйте - подначил Паша.

- Представьте себе на улице в ларьках коробки с вареными крабьими клешнями и лапами - и недорого. Даже для нас, молодых специалистов, прямо скажу - небогатых. И можете мне поверить, я еще не выжил из ума - все эти крабы, что сейчас продаются в консервах или в перемороженом виде похожи на тех свежесвареных, не более, чем резиновая подметка походит на хорошо приготовленный бифштекс...

- Извините, доктор, но все-таки ваш возраст - осторожно заявил Паштет, побаиваясь, что старичок рассердится, или того хуже - обидится. Но тот только улыбнулся.

- Знаете, был я недавно в Италии. И тоже подумал, что у меня атрофировались вкусовые сосочки, потому как купленные там в разгар сезона помидоры на вкус оказались типа хорошо проваренного полиэтилена. Или жевабельного безвкусного воска. Красивые, большие - но трава по сравнению с ними - лакомство. Приехал домой, звонит приятель из Астрахани, дескать, еду в гости, что привезти? И я попросил к его вящему изумлению привезти пару тамошних помидор - посмеиваясь, говорил доктор.

- И что?

-Рано мне пока декламировать "тебе и горький хрен - малина, а мне и бланманже - полынь!" Нормально работают вкусовые сосочки, не подкачали астраханские помидоры. Так вот кулинарии и магазины были забиты рыбой, в основном красной, самой разной, я тогда впервые увидел, что такое нерка, а что такое кижуч, в белом соусе, в красном, вареные, копченые, жареные, невиданные раньше трепанги и гребешки, трубачи и черта в ступе! Но наши попытки дорваться до красной рыбы встречались с негодованием - кто ж гостей рыбой угощает??? Низкий стиль! Чтоб вы поняли - это как если б вы угощали дорогого гостя магазинными пельменями - глянул врач на собеседника. Паштет и ухом не повел.

- Без масла и сметаны! - усугубил врач. Паштет только плечами пожал. Ну, пельмени. Вполне еда.

- Жестоковыйная толстокожая молодежь - сдался доктор и продолжил:

- Понимаете, для нас как раз свинина была привычной. И уж всяко - не лакомством. В отличие от крабов и прочих местных деликатесов. Но гребешков и кету нам приходилось покупать контрабандой и понемножку, чтоб хозяева не обиделись. И как им было объяснить ситуацию?

- Ну, лучшая уха - из петуха. Да и красная рыба очень разная. Мороженная по вкусу от свежей сильно отличается - блеснул знаниями Паша.

- То-то и оно, что не мороженная. И было ее навалом, самой разной. И нам, ленинградцам зажравшимся свининой, дальние востокцы тоже поэтому казались сильно зажравшимися. Как до того астраханцы, которые считали осетрину отходом при производстве икры, а воблу они ели, выдирая и выкидывая в мусор брюшко с вкуснейшей на наш вкус янтарной икрой. Зато наслаждаясь поджаренным на спичке плавательным пузырем, что для нас было дико. Как дико было для них, что мы каждую косточку обсасывали и брюшко ели. Ну и помидоры они не жрали, удивляя нас, которые после болгарских вечнозеленых, от душистого и сочного "бычьего сердца" сорванного прямо с поля, просто млели. Во Владивостоке еще смешнее было - у них мелькомбинат сгорел, болван один, сразу же покойный, при ремонте венткамеры закурил, выгорело все к чертям, потому с выпечкой было кисло. Нас угощали в знак особого расположения финскими макаронами, что для владивостокцев тогда было охренеть как круто. Вот тогда я чувствовал себя зажравшимся ленинградцем - усмехнулся врач.

- С чего это мелькомбинат так пыхнул? - удивился Паша.

- Пыль - адски горючая вещь. Любая, практически. И мучная рыхлая пыль вспыхивает как порох. А когда в момент полыхает вся система вентиляции, да с тягой - сами понимаете. Давайте еще чаю?

- Давайте - согласился Паша.

Туман разошелся только глубоким вечером, но скучно не было. Потом попаданец не раз вспоминал кусочки из этих разговоров.





Глава одиннадцатая. Портал.





В чертовой темноте, такой "выколи глаз" чернильной, какими бывают осенние ночи на юге, сверкающие, цветастые трассы были особенно яркими. Только радости от этих чистых, как из спектра выдернутых, красных и зеленых пунктиров не было никакой. Просто потому, что лежащий плашмя Паштет отчетливо понимал - это порхает Смерть. 	Не романтическая старушка с косой, а тривиальная, свинцовая, про которую ни легенд не складывали, ни рисунков не делали. И если парой минут назад все было просто плохо, потому как по мечущимся в низинке людям внезапно заработало сразу два пулемета, поливая рассыпавшуюся толпу как из шлангов ало-малиновыми струями, то теперь стало совсем паршиво, потому как неподалеку от Паши выкатился на край оврага маленький, несерьезный с виду агрегат. На гусеничках и с приплюснутой башенкой, то есть - танк. Только маленький еще, кормили плохо пока. В башенке торчало сразу два стальных жальца и теперь почему-то только одно, левое, трещало, как идиотская погремушка, брызгучим оранжевым огнем освещая граненые поверхности угловато-архаичного танкового серого тела и бликуя на отполированных узорчатых траках гусениц.

Зеленые трассы наперекосяк мелькали с красными, подстригая все живое на дне этой чертовой не то балки, не то долинки, не то оврага. Цветастые пунктиры делали ночь еще темнее, слепили и мешали разглядеть - что творится - то? Метались неразборчивые силуэты, кто-то трехэтажно матерился, кто-то стонал, кто-то командовал, кто-то плакал и разок высокий, словно бы даже детский звонкий голосок в ужасе взвизгнул: "Мамочка!" и все, больше его Паштет не слыхал.

Было очень страшно. Не помнил толком - как он тут оказался и - самое плохое - не мог пошевелиться - как только трассы хлестнули по бесформенной толпе, так и все. Ни рукой, ни ногой. И от этого становилось еще страшнее, до рвоты буквально.

К танку метнулся расхристанный черный, словно вырезанный из картона силуэт, тут же башенка кокетливо по-птичьи повернулась и прошила бегущего струями пуль, черный картон, зеленые иглы, нет силуэта. А танчик рявкнул, дернулся с места и не пополз, как положено бы ему было делать, а весьма шустро застрекотал прямо в направлении лежащего тряпкой Паштета. Мертвая зона резко уменьшилась, теперь трассы неслись сантиметрах в 15 от земли, пару раз мелькнув почти у самого лица. Показалось, что пахнуло жженым волосом. Яркие, праздничные, невсамделишные какие-то, словно выстрелы из бластеров в "Звездных войнах", еще бы не знать, что опустятся ниже - и от лица останутся кровавые ошметья, перемешанные с осколками кости и крошеными зубами. Паштет вжался, как мог спиной, стараясь сплющиться, как камбала. Но земля под спиной была твердой, словно доска и размазаться в блин не вышло. И взгляд от шустрого танка оторвать не получалось, словно гипнотизировало мелькание просверкивающих узорчатых траков. Краем глаза увидел движение сбоку, с трудом глянул туда и в стробоскопическом освещении пулеметной стрельбы заметил два человеческих силуэта - маленький, изящный и большой, но какой-то сплющенный, смякший.

Танк притормозил, загромыхал куда-то в сторону из обоих стволов, слепя снопами рыжего огня, пляшущего, словно громадные бабочки, смотреть на пламя было больно, отвел взгляд, понял, что неподалеку молоденькая девчонка, оскалившись от нечеловеческой натуги, пытается оттащить в сторону здоровенного мужика, то ли сильно раненного, то ли уже мертвого. Охнул от нестерпимой жалости, когда чертов танчик с тяжеловесным изяществом крутанулся, словно танцор, и рванул прямо на несчастную пару. Налетел, заслонил собой, вертанулся полным кругом, вроде как влажно захрустело, но от стрельбы близкой уши уже работали странно, звон какой-то мешал точно слышать и танк сделал три полных оборота там, где только что хорошенькая медсестричка пыталась спасти чью-то простреленную жизнь.

И после этого неудержимо, как по рельсам, попер на Паштета. Только вот гусеницы теперь бликовали не слабо розовым или зеленоватым отсверком, а густым, ало-красным, мокрым.

Попаданец выдавил из себя какой-то недокрик и изо всех сил рванулся в сторону, заставляя ватное непослушное тело сделать хоть одно движение. Получилось!

Катанулся в сторону, отчаянно, на разрыв связок, дернул на четвереньках прочь, тут же воткнулся головой во что-то упругое, которое немилосердно отбросило в сторону, аж в шее что-то хрустнуло. Подхватился бежать и с трудом опомнился.

- Чертовы кошмары! - перевел дух, сердце колотилось где-то сразу под кадыком.

Мерзкие сны снились последнее время часто. Этот был как-то на особицу - очень уж реалистичный.

- Прямо как у старичка того - с запахами - подумал Паштет, медленно приходя в себя, сонная одурь еще мутила сознание. Понюхал воздух - мокрой травой пахло и в палатке, которую он поставил аккуратно метрах в трех от возможного места портала. Хорошо еще тогда догадался точно отметить то место, где возник очумелый Лёха в виде бравого летного старшины. Теперь ждал - появится портал, или нет. Компаньоны должны были вот-вот приехать, потому оставалось только сидеть, ждать и нервничать.

Из-за кризиса на берег озера перестали приезжать на тим-билдинги стаи офисного планктона, да и само это начинание усохло в той компании, где Лёха с Пашей работали, потому было тут малолюдно и спокойно.

Вытер ладошкой вспотевшее лицо, навел по возможности порядок в теснючей палатке, которую ехидный Хорь окрестил "великоватым рюкзаком". Места в ней и впрямь было мало, зато она совершенно не промокала, потому как брезент был пропитан чем-то хитрым, и была весьма аутентичной. Непромокаемость очень быстро показала другую свою сторону - отпотевала эта правнучка полевых шатров совершенно неприлично, но что поделаешь. за все платить надо.

В расстегнутый вход мутно сочился сероватый свет. Видно ночь кончалась уже, этакое наступало выморочное время, ни рыба, ни мясо. Бешено колотившееся сердце угомонилось, вернулось к обычному незаметному ритму. Пересохший рот тоже перестал беспокоить, кошмар отступил. Некоторое время Паша тупо думал о том, может ли сон быть вещим, больно уж на правду похож, разве что сейчас танчик этот показался странноватым, этакий гибрид из Ляйхттрактора с башней от пыцы один. Все-таки, наверное просто сон, раз такая нелепица в нем есть. Можно игнорировать, особенно если учесть, что удалось вывернуться из-под гусениц. Даже если и пророческий - финал остался открытым.

Глянул в просвет входа в палатку. Удивился, пригляделся и удивился снова.

- Странно, что не слыхал, как Хорь подъехал. Хорошо машину поставил, поодаль, и - как ни странно - а деликатный, будить меня не стал. Сам, наверное, в своем "Ведровере" спит как сурок. Ну, теперь дождаться Серегу - тот самоходом доберется - и можно ждать у моря погоды. Тут Паша усмехнулся, вспомнив, как старичок посоветовал взять с собой материалы по 20 съезду и по Хрущеву и просто оставить их по убытию с надежным человеком, пусть тот потом бандерольку спроворит в Москву с вырезками газет и коммунистическим приветом из будущего. Паштет тут же отзвонился приятелю-латнику и стал излагать эту идею, на что прямодушный Серега рассмеялся и чуточку свысока заявил, что он уже давно эту информационную бомбу припас, даже и пару настоящих газет того времени раздобыл как-то.

Полез к выходу из палатки, думая про то, почему Хорь не выключил габариты - тут на него наехать было некому. Высунул нос в прохладу из душноватого тепла брезентового укрытия и немного обалдел. Никакого "Ведровера" и близко не было. И габаритов не было. Он ошибся.

В трех метрах от палатки в воздухе неподвижно тлел желто-оранжевый огонек. Очень похожий на светлячка, только цвет иной. Вот тут Паштет проснулся окончательно. Вылупился на желтенькое пятнышко, протер глаза, недоверчиво глянул снова. Огонек никуда не делся.

- Охренеть, не встать! - растерянно выговорил попаданец. Он так долго ждал этого момента - и теперь по спине холодной волной прокатились мурашки озноба. Готовился, готовился - и не знал, что делать.

- Так, отставить панику! Ребятам надо позвонить, чтоб поторопились! - наконец оторвался Паштет от растерянного созерцания временного портала или черт его там знает, как называется эта хреновина. Оторопь сменилась лихорадочными и суетливыми действиями. Найти мобилу оказалось непросто, в палатке царил такой привычный для Паши кавардак, который был дополнительно перемешан в ходе убегания от танка. Нашел в конце концов, злясь на себя, что дрожат руки, что потряхивает всего, что вообще так разволновался.

Хотел ведь?

Хотел!

Так какого черта такая фейхоа трясучая происходит?

Хорь должен бы по расчету времени быть неподалеку, уже по эту сторону границы. Даже если и дрыхнет в своем шарабане, то все равно - и Паша быстро выбрал номер. Пять раз набирал и пять раз телефон бодро пикал длинными гудками и по истечении времени сбрасывал вызов. Дрыхнет крепко? Паша пробовал еще и еще, сначала ругаясь, потом уже достаточно жалобно упрашивая чертову зверюшку взять трубу, потом уже тупо, из чистого упрямства, как во время войны радисты вызывали отработавшие свой временной лимит группы разведки, самолеты или корабли. Заведомо зная, что чуда не будет, но надеясь.

Хорь так и не взял трубу. Тогда Паша принялся вызывать Серегу. И очень сильно удивился, когда бездушный женский голос механически сообщил, что абонент выключил телефон или находится вне зоны действия сети.

Вот ведь дьявольщина! Паштет аж испариной покрылся, несмотря на то, что вне палатки было весьма прохладно. Следующий час прошел в странном оцепенении, которое удалось стряхнуть не без труда. Поглядывая на "светляка" Павел снова стал наяривать на клавиатуре мобилы, впрочем с тем же нулевым результатом. Изнервничавшись, не нашел ничего лучшего, как позвонить общему приятелю - тому самому реконструктору, что пригласил в свое время Паштета на пострелушки и познакомил с Манлихером и Хорем заодно. Так звонил, словно спасения искал.

Но спасения не получилось. Бугуртщик, в отличие от пропавших компаньонов, ответил, хоть и не сразу.

- Как гавно я вас не слышал! Ты уху ешь, что звонишь в такую рань? - очень неприветливо спросил грубый латник. Паша мысленно охнул - это он полночи уже вьюна на сковородке изображает, а у нормальных-то людей самый сон.

- Ты извини, я понимаю... - повинился Паша.

- Я извоняюсь, вы проссытесь! Чего ты понимаешь, родной брат будильников? - уже несколько менее грубо ( на самую чуточку, на треть деления хамометра) спросил очень недовольный голос.

- Да вот, срочно Серега нужен, а он не отвечает - сказал Паштет.

- Интересно моей сбритой в прошлом году бороде и дырявым носкам, какого хрена тебе запонадобился этот болван. Тем более в такое время.

- Ну, тут срочное дело - забормотал попаданец.

- Отложишь. Выйдет из больницы - тогда поговоришь - утешил голос из мобилы.

- Так он уже вышел - сказал сущую правду Паша.

- И снова вошел. Он сейчас в реанимации, перитонит у него.

- Как так? Я же его совсем недавно видел, он был в полном порядке. Ты ничего не путаешь? - удивился попаданец, понявший, что спросонок бугуртщик перестал ориентироваться в пространстве и времени.

- Я тебе не котенок с бабкиным клубком, а этот мудень безголовый попробовал позавчера "чуточку пива" и - повторенье - мать его ученье - опять в реамонации валяется. Может даже на той же койке, небось и шланги не меняли и простынки его же остыть не успели. Жены у него нет, так его собственный органон сам ему скандал закатил, пьянству - бой. В общем плохо все. Тебя попустило, ты знаешь все, жить стало легче, спокойной ночи!

- Погоди! - жалобно возопил растерявшийся Паша. Удар был силен. Очень силен.

- Чего тебе еще надобно, старче? - голосом разозленной Золотой рыбки очень ядовито спросил бугуртщик. И чуточку смягчившись, пояснил:

- Слушай, спать хочется, как из пушки! До трех часов ночи шкандыбались из-за этого очумелого Хоря, свечек ему новых в мотор и в нос, недавно только лег, а на работе это никого волновать не будет...

- Так я про него как раз и хотел спросить, тоже не отвечает. Что случилось-то? - достаточно испуганно, чтобы разозлиться на самого себя, возопил Паштет.

- Случилось страаашное! - оперным басом, но тихо взвыл бугуртщик строку из полузабытой рекламы.

- Тоже в больнице? - испугался Паштет. Он отлично помнил про закон парных случаев.

- Его палкой не убьешь. Но все еще хуже. На границе попался с полной машиной нелегального оружия и боеприпасов. Что совсем паршиво - по первым данным от его родни - там автоматическое оружие с глушителями было. Это вообще финиш, ясно - матерый террорист ехал на теракт.

- Как???

- Кверху каком! Шла мимо собака с пограничниками, унюхала что-то - ну, и повели под белы руки во узилище раба божия Хоря. Теперь мы тут ломаем себе репы - чем помочь можно. Пока вытанцовывается, что молитвами разве, да пару шаманов с бубнами нанять. Влип он серьезно, такое по ведомству госбезопасности проходит, а там те еще зверозавры - вздохнул бугуртщик.

- Я могу чем-то помочь? - решительно спросил Паша.

- Скрести пальцы на руках и ногах. Это даст максимальный эффект. Да ладно, не переживай, Хорь мастер искать себе на жопу приключения и мастер потом из них выпутываться. Если он еще не совсем потерял нюх, на что мы и надеемся, то выкрутится. Не впервой ему. Знаешь, почему он любит сапоги носить?

- Нет - печально сказал Паша, озирая внутренним взглядом разбитые вдрызг планы.

- Были у него ситуации и гаже, хотя и реже. Раз пошел он на водопой к ручейку. Вместе с двумя десантерами. И завязли они там в пластилине. А корректировщик с той стороны их засек и борцы за нашу и вашу свободу от Уголовного кодекса, вложили пару пристрелочных мин неподалеку. Хорь из сапогов выскочил и улепетнул, словно стыдливая дева. А десантеры в шнурованных берцах выдраться так не смогли и следующим же залпом их порвало на лоскуты. Так что не парься, дела отложи, а я спать валюсь, могу еще минуток тридцать восемь вздремнуть. Все, резервуар!

Мобила честно сообщила, что звонок завершен.

Паша покрутил головой, приходя в себя и осознавая сильно изменившийся расклад.

А огонек все так же горел неподалеку.

Спохватился попаданец не скоро. Уже и рассвело почти. Ступор прошел и сменился лихорадочной, почесушной деятельностью. Почему-то Паше пришло в голову, что чертов огонек может вот - вот исчезнуть и это подхлестнуло сборы. Он судорожно сгребал свое шматье, набивая его в мешок абы как, проклятая палатка задубела за ночь и волглый материал не хотел складываться как надо, потому Паштет затолкал ее ворохом в чехол, помня заветное и вечное правило складирования и упаковки: "чтоб что-то куда-то влезло, надо пихать со всей силы". Чехол вздулся, грозя треснуть по швам, а Паша уже привязывал его к вещмешку, решив, что разберется уже на той стороне.

Когда совсем уже собрался - хлопнул себя по лбу ладонью, издав этакий звук типа "Хышш!" и отойдя на несколько метров аккуратно достал из незаметной захоронки пакет с разобранной двустволкой - не официальной, которая осталась лежать в железном ящике дома, а местной нелегалкой. Огляделся, потом быстро собрал ее, зарядил парой картечных патронов, мало ли что там ждет, потом минутку постоял над ржавым старым велосипедом, который купил в соседней деревне за гроши. Ездил он на этом драндулете немного, просто потому, что предложил забулдыжного вида велосипед совсем задешево, а ходить по делам тут было как-то влом, проще было съездить в магазин за хлебом на двухколесном агрегате. Теперь решал - брать с собой или нет. Решил - брать! Выглядела железяка такой старой, что вряд ли привлекла бы внимание на той стороне портала, да и была она древней, как говно мамонта, так что вроде бы на такой не спалишься. А там можно и продать и подарить, если что. Да просто выкинуть - не жалко. Обежал свою опустевшую стоянку расходящейся спиралью, подбирая то, что сгоряча не заметил, наконец понял - все собрано. Пора.

И тут накатил страх. Странное чувство. Даже присел, где стоял. И сидел так минут пятнадцать, собирался с духом. Утро уже наступили, птички разные тренькали и щебетали, начиная свои заботы и как-то вот не хотелось уходить из этого мирного ласкового утра. Только сейчас Паштет почувствовал, что тут, в настоящем - вовсе даже и недурно.

Тоскливо стало. Если б компаньоны прибыли - другое бы дело, а так, одному... Хотя ведь с самого начала один и собирался. И хрен его знает - откроется портал еще - или фига. Вздохнул глубоко, медленно выдохнул. Встал, чтоб не передумать - резко сел на велосипед, подкатился поближе. Еще раз обернулся вокруг, словно запоминая все и - вроде как прощаясь...

И хапнул рукой неподвижный огонек.



Глава двенадцатая. Добро пожаловать!



- Ых! - приветствовал попаданец новую реальность. На большее духу у него не нашлось - горло перехватило, потому как трудно сказать что-либо осмысленное, влетев по шею в холоднючую воду. С трудом подавил желание молотить руками и ногами, вздрагивая от мерзейшего ощущения холодных струек, бодро и целеустремленно вливающихся в самых неожиданных местах, не считая рукава и штанины. Растопырился, судорожно оценивая ситуацию, стараясь не запаниковать, тем более - зная точно, что паникеры погибают первыми и совершенно бесславно. Впрочем, погибать славно тоже не хотелось. А этим пахнуло густо. Равно как и болотиной. Немудрено - вляпался Паштет аккурат в темную жижу, которую водой назвать сложно. Веселенькая, но какая-то болезненная зеленая поверхность раздалась в стороны, потревоженная жижа темной кляксой окружала попаданца и ощущение было самое мерзкое - словно кто-то тяжелый, мягкий и тягучий оплел влипшего дурня, медленно, но уверенно затягивая его тушку вниз, в глубину.

- Тонет муха в сладости, в банке на окне.

И нету в этом радости ни мухе и ни мне - совершенно неуместно пронеслось в голове, где шарахались какие-то куцые огрызки мыслей.

- Пропал ни за грош - словно произнес кто-то за спиной. Паштет завертел башкой, насколько позволяла ситуация. Нет, нету никого вокруг, сам себе подумал. А вот хрена! Я еще живой и покорячусь! - ожесточился Паша.

Постарался унять дрожь, оценил, как мог, обстановку. Мысленно охнул, потому как положение получалось хреновое. Метрах в двух вроде как что-то чуточку более твердое - не то островок суши, не то сборище кочек, а из него торчат сохлые елочки. Но эти два метра хрен проплывешь, держит трясина плотно, взасос. И вроде как проседаешь еще глубже. Или кажется, потому как холодная вода добралась до самых интимных мест? 	Велосипед похоже как ухнул передним колесом вглубь, но там во что-то уперся что ли... Или зацепился? Во всяком случае задницей получается часть веса перебросить на сиденье, не проваливается вроде. Ружье, ставшее адски тяжелым, тянет вниз, а вот рюкзак, особенно - раздутый чехол с палаткой, наоборот поддерживает на плаву. Это - единственная радость, потому что ощущать под ногами бездну, именно что - без дна прорву - очень неприятно. Да что там мельтешить - ужасно, до обосрачки страшно даже об этом подумать. Но пока удается держать нос над поверхностью - еще не все потеряно! Опять же - случись тут ночью влететь было бы куда гаже. А сейчас светлый день. Правда, как и говорил Лёха - после портирования ощущения похмелухи во весь рост. Тоже добавляет красок в картинку бытия.

Черт, такая невезуха! В читанных произведениях так попаданцев прошлое не встречало. Наоборот, как минимум колонна брошенных грузовиков с оружием и шмотками, а то и вообще сундуки и сейфы с секретными приказами Манштейна Гудериану или с личной перепиской фюрера с рейхсминистрами. Ну и все документы, сразу же слепо доверяющие граждане и кум королю - сват министру! Или вообще прямиком в тело Сталина или Гитлера, чтоб не мелочиться. А невезучему Паштету - трясина вонючая и липкая.

Седло под задницей внезапно провалилось сантиметров на пять, после чего двухколесный агрегат там, в жиже, видать за что-то зацепился и снова приобрел неустойчивое равновесие.

Паша с трудом подавил острое желание избавиться от тяжеленного ружья, выкинув его к чертовой бабушке в топкие глубины. Благо - всего - навсего - скинуть с плеча. Решил все же погодить. Вроде бы получалось пока, что не тонет. Если не биться в отчаянии - глядишь и выбраться можно. Поспешно стал вспоминать, что на эту тему читал и смотрел - когда готовился к заброске штудировал материалы по выживанию, про болота точно читал, что-то такое вертелось в голове. Потянул ружье с плеча, положил его перед собой в жижу поперек. Вроде не ухнуло утюгом сразу, можно опереться на него, чуточку веса перебросить. Но зыбкое все вокруг, ненадежное. Но и не вода, значит еще поборемся за жизнь свою! Перевел дух, повертел осторожно головой. Точно ведь, писали в инете, что по растительности можно судить - насколько болото проходимо. Хорошо, если видны сосны или осока с высокой травой. Это вроде лучший вариант. Вот ежели один камыш, а травы и деревьев нет - тогда хана, не проходимо такое болото. Так, тут сосен не видать, но растет какая-то дрянь с пушистыми головками, елки полудохлые видны, густой кустарник есть и березы, в основном в виде голых стволов. Значит, не так все плохо. Главное, воздуха в грудь побольше набирать. В имуществе, кроме ружьища и других тяжелых предметов хватает - топорик, нож, консервы. Часы опять же для обмена. А есть и наоборот - что не тонет. Та же палатка, да всученный Хорем бронежилет из какой-то синтетики. Они как спасательный круг и держат пока.

Самое главное - в первый момент не улетел черт знает куда в недра болотины, как злосчастные американские десантники, что по ошибке штурманов были выкинуты ночью в Нормандии не туда, куда надо, а прямиком в болота. И тяжело навьюченные парни влетали в трясину, на манер брошенного кирпича, сразу проваливаясь на пару-тройку метров, с головой, а сверху погребальным саваном, отрезая от спасения, величаво опускалось полотнище парашюта. От сбруи и груза хрен быстро освободишься, а если и получится - что вряд ли - всплыть и хапнуть в легкие воздуха не даст парашютный шелк над головой.

Завертел головой, стараясь дышать ровно и глубоко. Так, вроде пока позиция стабильна. Пока - на плаву. Но ждать долго нельзя - вода будет пропитывать одежду, тот же ватник сейчас словно спасательный жилет, а вот когда вата набухнет - совсем наоборот будет, как та кольчуга царская, что Ермака на дно утянула. Аккуратно, на считанные сантиметры, повозил зажатым в руках ружьем, убеждаясь. что совсем сверху - почти чистая вода, ну взбаламученная, конечно, но вода. Дальше и глубже - плотнее. На кисель густой похоже. И совсем неприятно там, где ноги. Вот там - как в клею все. То есть, не клей конечно, но ногу выдернуть крайне трудно. Просто невозможно. Попробовал чуточку, тут же прекратил, потому как понял - сапог потеряет моментом, а ногу не факт, что выдернет. Вот действительно - засосало опасное сосало. И висишь в зыбкой жиже, словно космонавт в пустоте. И холодно от пропитывающей одежду воды. Сердце колотилось бешеной мышью, паника словно впитывалась вместе с водой, страшно было до рези в животе и адски хотелось заколотить руками и ногами, выдираясь из мерзоты ледяной.

- Спокойно, спокойно, не паникуй, Павлуша! - громко и наставительно сказал сам себе Паштет. Не очень обдряюще вышло, но тишину мертвецкую все же шуганул. Давила его эта беззвучность, нервничать заставляла тем, что безжизненно это место. Вспомнил, что сбоку от рюкзака веревка приделана. Если удастся ее снять, то можно примотать конец к ружью и зашвырнуть тулячку на островок, на эти пару метров он сможет метануть. А там торчит какой-то елковый сухостой, глядишь и зацепится якорем, и, потихоньку подтягиваясь по веревке, уже можно будет выкорчевать себя из этого паскудства. Очень соблазнительно так попробовать. Будь островок подальше - и думать бы не стал, а тут - вот он под носом почти. Так то бы постарался ползти, опираясь на ружье перед собой, читал, что некоторые охотники именно так выбирались из похожей беды.

Зашарил неловко в жиже, нащупывая непослушными пальцами моток веревки. Вроде бы достал, но чтоб ее отстегнуть, пришлось вывернуться мало не наизнанку, снимая лямку с плеча. И вроде бы еще глубже просел, ненамного, на пару сантиметров наверное, но дрожь ознобная прошибла. Показалось, что сейчас ухнет в эту жижу как топор и - передернуло от мутного ужаса. Попустило - не ухнул. Висел, как поплавок весом в центнер. Очень неустойчивый поплавок, надо заметить. И еще тоненькой струйкой лезло в башку совсем дурацкое, что топь эта не то, что осмысленно держит, но вот может там какая нечисть сейчас хихикает и неизвестность глубины внизу тоже холодила сердце и разум.

- Ладно. Чем я глубже погружаюсь, тем меня сильнее обратно выпихивает - опять же, чтоб не было тут так могильно тихо, по возможности бодро заявил Паштет, ковыряясь в мотке грязной и - черт ее дери - уже ухитрившейся спутаться веревке. Попытался вспомнить, что там было у Архимеда с его законом, но вертелась только глупое и неуместное, школьное еще:

"Тело, кое вперто в воду,

не теряло веса сроду.

Оно прет из под воды

весом выпертой воды".

Нашел конец, распутал с запасом - метра четыре, булькая и шлепая этой жижей, и с замиранием сердца ожидая, что сейчас провалится велосипед от этой возни, или рюкзак перестанет поддерживать. Привязал веревку на три узла к шейке приклада. Попримерялся, как швырять будет, и метнул со всей дури. Вертясь нелепым бумерангом, двустволка улетела на островок и елочки дохлые хрустнули от удара.

- Есть! - выдохнул с облегчением Паштет. Подергал за веревку, сначало нежно, тихонько, опасливо, потом злее и сильнее. Ружьецо зацепилось за что-то и хорошо зацепилось. Перевел дух попаданец. Чуточку легче стало. Самую капельку. Теперь в голову пришла идея примотать веревку другим концом к затонувшему велосипеду, глядишь и удастся потом с островка выдернуть, если рвануть как надо, со всей дури. Деревья-то вроде вон - совсем недалеко, с полкилометра, там значит край болота этого, потом велик еще пригодится может. Опираясь на плотик из рюкзака и палатки сунул руку туда, за седло, нащупывая заднее колесо.

К своему удивлению ничего не нашел. Полез глубже, больно уколол ладонь обо что-то. Отдернул руку. Полез из-под задницы, опирающейся на седло, трогая седло, шток, крепящий сидушку к раме, дальше по раме, багажнику, грязевой щиток странно куцый... Опа! И очень сильно удивился, сначала себе не поверив. Не было у велосипеда заднего колеса. Стал тщательнее щупать чертову тягучую жижу, с трудом понял - уколовшись еще несколько раз - срезало часть колеса, словно ножом, теперь колесо не круглое, торчат ссеченные огрызки спиц и вот под рукой как раз срез - палец в дырку попал, скользкие стенки, камера, похоже. Еще раз проверил - нет, так все и есть. Примотал свободный конец веревки к рюкзаку под собой, увечный таким странным способом лисапед вытягивать из болота смысла не имело. Пал верный железный конь в самом начале, но со славой, удерживая еще хозяина на поверхности, подпирая самоотверженно его седалище.

Сколько времени Паштет потратил на то, чтоб отвоевать свои ноги у трясины - он бы и сам не сказал, солнышко лихо по небу прокатилось, пока Паша, наваливаясь на свои мешки, старался лечь горизонтально, слышал он как-то, что главное в трясине не сидеть колом вертикально, поверху ложиться надо. Вот и рвал себе жилы, по миллиметрику вытягивая из подсасывающей глубины свои ножки в сапожках. И так это было трудно, что показалось ему, будто подметки от сапогов отвалились, а может - и задники тоже. Мычал Паштет, рычал, стонал, откидываясь спиной на мокрый чехол палатки и тянул, тянул, то одну ногу, то другую, до красных кругов в глазах, до полуобморока. Никогда раньше так напрягаться не нужно было, сроду такой лютой нагрузки организм не получал. Только бы не спечься, только бы выдюжить! Отдай ноги мои, сука! Отдай!

Болотина не сдавалась, держала плотно, но муха в патоку попала настырная, упертая и когда уже вечер пришел, Паштет смог лечь горизонтально и увидел носки сапог, высунувшиеся над водой - сначала левый, потом - правый. Теперь оставалось проползти эту пару метров жижи, подстраховываясь веревкой и опираясь на рюкзак с палаткой. Дыша запаленно, словно загнанная лошадь, подбодрил себя хриплой похвалой и загребая ладонями тугую, стеклистую, словно студень, черную воду, по сантиметрику стал двигаться вперед. Сил уходило немеряно и невиданно, но сейчас жалеть их было никак нельзя. Наконец, под рукой затрещали пряди сохлой травы, хлипкие веточки какого-то чахлого кустарника, хватаясь за них, выволок себя на сухое место. Еще на последних каплях сил вытянул подмокшие сидор с палаткой, удивившись мимолетно, насколько они тяжеленные и как получалось, что они не тонули, а потом завалился ничком, понимая, что надо бы просушиться, разложить на островке промокшие шмотки, но на все это уже силенок просто не было вовсе. Лежал словно выжатое белье, приходя медленно в себя и глядя на белесую траву, в которую упал лицом. Мокрая одежка давила как деревянный бушлат, холодила кожу, отнимая тепло. Надо, надо собраться и встать, но - не получалось.

А вроде как и темнеть начало. Обругав себя на все корки, Паштет сумел подняться на четвереньки, потом сать на ноги. Его шатнуло в сторону, на подгибающихся-то коленках. И ноги какие-то были мягкие, словно вареные макароны. Пришлось сесть, потому как испугался. что завалится опять в болото - островок был хоть и длинным, но узким - пара-тройка неверных шагов - и здравствуй глубина, весь я твой! Начал пробирать озноб, водичка-то была не как в ванной дома. Ругаясь и этим себя подбадривая, Паштет еле - еле стянул сапоги, вылил из них воду, начал развешивать на сухостойных елочках свою одежку, стараясь ее отжать по возможности, но не шибко преуспевая в этом. 	Усталость навалилась нешуточная, придавливая словно бетонной плитой. Еще и нос зашмыгал, что совсем не понравилось, только еще заболеть с самого начала не хватало. А темнело все увереннее и увереннее, потому приходилось пошевеливаться. Откуда-то взялись злющие комары, добавили красок в картинку. Хорошо, что Паша извозюкался в грязище и теперь обсохшая пленка стягивала кожу, но попутно и комарам не получалось вонзить свои голодные жала в закупоренные грязью поры. Зато зудели от души. В рюкзак набралось немного воды, но то, что Паша заботливо упаковал в мешки из прорезиненной ткани - осталось сухим и частично удалось переодеться, сразу стало теплее. Под руку попалась булькнувшая фляга и напомнила этим, что горячего бы сейчас хлебнуть было б очень к месту.

Вытащил сухой спирт, набулькал в котелок воды - оказалось, к сожалению, что там ее со стакан всего, и заварил какой-то молочный напиток из пакетика, который был в той хоревой коробке концентратов. Вскрыл банку с тушенкой, пока вода грелась, успел сожрать половину, когда в голову пришло, что вообще-то с огнем надо бы поосторожнее, тут, в 1941 году много нервных людей, которые на огонек не то, что придут, а просто влепят длинную очередь из пулемета. От костерка отказался, хотя можно было бы сухостоя наломать. Решил, что блеклый огонек спиртовки с полукилометра не заметят. С наслаждением выпил горячее молоко, сразу стало куда веселее. Палатка внутри оказалась практически сухой, устроился в ней, словно в спальном мешке, накинув сверху для тепла ватник и портки, попутно удивляясь тому, что в общем-то ночь - теплая. Ожидал, что хуже будет, холоднее. Лёха несколько раз пожаловался, что мерз по ночам, как собачий хвост, а ему, Паштету - вполне комфортно. Тепло в желудке, наверное, помогает. Протер, как мог, ружьецо, патроны поменял на те, что в рюкзаке были, пристроил оружие рядом с собой.

И только собрался уснуть, как непойми с чего накатило, аж зубы застучали. Вот так вдруг пришло, наконец, осознание того, что чуть не сдох сегодня. Близенько старушка с косой прошла, очень близенько. Только бы сошлась над головой потревоженная ряска - и все. Ни следа не останется. Как и не было. И это почему-то напугало. Именно - бесследностью своей. Отсюда, из прошлого как-то залихватская удаль с прыганьем в портал по - другому смотрелась. Там, в будущем, в голову не пришло подумать о родителях. Почему-то уверен был, что вернется, словно в отпуск скатавшись по зарубежью. А вот не выбрался бы из болота - тогда что? Старичок в аэропорту деликатно про родителей не говорил, почему-то больше на детей упирая, а когда Паштет пошутил - не очень удачно, что типа он придерживается идеологии "чайлдфри" - старикашка разозлился не на шутку. Раскипятился всерьез. И выдал от души прямо Паше в лицо нелицеприятное.

- Чайлдфри? Это всего лишь показатель крайней инфантильности - причем никак не эгоизма, а именно глупой инфантильности этих самых "свободных от детей". Они сами - психологически - незрелые дети, потому уверены, что хоть у них и взрослый облик, но все внимание, положенное детям малым - именно им и положено. "Какие еще дети??? Я сам - ребенок! Мне не нужны конкуренты!!!"

Кончается, как правило, плохо. В таких парах, насколько сужу по своим пациентам и по рассказам коллег, обычно все идет достаточно типово. У женщин детородный возраст - до 40 лет. А мужчина и в 60 вполне может стать папой. И после 40 лет мужчины, как правило, слышат первые звоночки.

- Старушки с косой? - хмыкнул, догадываясь, Паштет.

- Нет, ее младшей, не менее гадкой, сестрички. Старости. Вы-то по молодости своей вряд ли это можете прочувствовать сейчас, но всему свое время.

- Не такой я и молодой! - затопорщился Паша.

- Вы очень молоды. И, увы - вас ждет все это удовольствие, положенное каждому нормальному мужчине. Вся эта гадость на душе, когда впервые обнаруживаешь седину в щетине. Когда меняется запах пота - и становится с душком матерого козла. Когда член из состояния "всегда, везде и сколько угодно" - вдруг начинает переходить в разряд "люменевая сабля". И шуточка про презервативы, которые раньше рвались, а теперь - гнутся - становится видна во всем безобразии. Это все пустячки, но очень грустно становится, когда организм, к которому раньше относился, словно неразумный хозяин к безотказному рабу, начинает давать сбои на всех фронтах - от неуместной бессонницы после типовой ссоры, до заболевшей, после обычных возлияний, печени. То вдруг оказывается, что сердечко начинает сбоить, то откуда ни возьмись вылазят мерзкие вены на ногах, оказывается, что суставы отлично умеют болеть и не хотят временами гнуться, зачем-то начинают шататься зубы, а как только подрастерял зубы - тут же начинает шалить желудок и уже не получается жрать без последствий жареные гвозди, негашеную известь и биг-маки. И мужчина, если он нормальный, вдруг замечает, что, в общем-то, после него не останется ничего. А по соседству шляются всякие самодовольные сволочи, и сын у Васьки, раньше бывший гнусным младенцем, теперь вылитый Васька в молодости и каждое слово папы ловит на лету. И чертов Васька этим горд, будь он проклят! К тому же у жены обвисли и сдулись сиськи, одрябла задница и вообще скука с ней смертная, все наперед известно. Даже если жена насует себе силикон во все места - никакой особой новизны в сексе это не дает. А вокруг - море тугих длинноногих девчонок, которым надо завоевывать место под солнцем. И они - в отличие от нудной жены - готовы, распахнув восторженно глазища, слушать как высшую мудрость, все, что толкует папик. Да даже и не папик, среди чайлдфри как раз больше нищебродов от зарплаты до зарплаты. Но и на таких охотниц масса. И они вызывают не зевоту, как жена, а даже и некое взбодрение от новизны и поговорка "седина в бороду - бес в ребро" работает так же, как и всегда. Обычная компенсаторная реакция, попытка доказать себе самому, что еще огого какой! И для спарринг-партнерш по сексу уже ищутся не матерые женщины, с которыми ныне страшновато связываться, а малолетки, они выглядят слабее и наивнее, на них доказывать проще. В итоге старая жена становится "самостоятельной женщиной с 30 котами", а мужичок обзаводится детьми - частенько и чужими. Увы - увы.

Только сейчас, свернувшись калачиком и стуча зубами в сыроватом тепле палатки, Паша почуял посыл доктора. Не то, чтоб ему вот немедленно захотелось иметь детей, но перед глазами стояла медленно затягивающаяся дыра в болоте. Небытие. Полное небытие. Глянул когда с бережка - передернуло. И вроде совсем рядышком с бережком барахтался, рукой подать.

Высунулся из палатки, нашарил дрожащей рукой в мокром рюкзаке тяжеленькую флягу, поспешно отвинтил пробку и глотнул жидкого огня. Спирт обжег рот, кипятком прокатился по пищеводу и зажег в желудке лампочку. Запить оказалось нечем, вся вода ушла на тот стакан молочного напитка, а вскипятить воду из болота не догадался. Стало легче, патентованное русское средство для снятия стресса сработало штатно.

- На кой черт мне это все, дураку неуемному? - подумал Паша и уснул, как провалился.

Утро наступило так, как ему и положено, даже и солнышко пригрело изрядно, стало просто жарко. Паша, проснувшись, некоторое время соображал где он и почему, потом потряс головой, вылез из палатки. Тело ломило, болели мышцы, особенно - икры, которые он перетрудил при вытягивании сапогов - приходилось все время так сгибать стопу, чтоб не соскользнули. Размялся немного, потянулся, приходя в рабочее состояние. Ревизовал свое имущество - одежка подсохла, но не вся, ватник не успел, например. Вытянул из-под палатки тот самый бронежилет, который раньше как-то не сильно изучал. Сейчас эта штуковина почему-то больше всего напомнила ему надувной жилет, только цвет неброский. Пощупал, что такое внутри. Получалось, что в больших карманах уложено что-то гибкое и, в принципе, мягкое. Больше всего напоминающее сложенный многослойно синтетический материал. Никаких металлических пластин, разумеется, нет. Поковырялся с ремешками - застежками, обнаружил, что есть даже и защитный треугольный фартук, прикрывающий промежность, можно его опустить - и мошонка прикрыта.

Подумал немного, надел бронежилет на себя. Не ровен час тонуть если придется - так поможет. Ружье чистить не стал, решил, что вылезет на твердый берег - там и почистит, оставшиеся полкилометра болота сулили мокрое купание, в лучшем случае по пояс. Взял топорик, пошел вырубить себе из сухих елок несколько палок - одну - чтоб дорогу ощупывать, другие - под себя подкладывать, если проваливаться придется. Вспомнил попутно, что есть специально моток проволоки, можно бы себе состряпать болотоходы. Плести из лозы умения не было, а вот по упрощенной схеме - так удачно изложенной старым лекарем, вполне можно примотать к ногам пучки веток.

Тишина на болоте была полная, не считая нытья комаров, конечно. При этом жизнь в этом мрачном месте текла бурная - мотались похожие на вертолеты крупные стрекозы, в воде и на берегу плюхали лягушки, а когда вылез из палатки - вздрогнул, увидев неторопливо удирающую с нагретой палаточной ткани черную змею. Правда тут же засек два желтых пятна с боков головенки змеиной, понял, что это уж безопасный.

Паша аккуратно, стараясь зря не шуметь, ссекал с елочки ветки, заметил, что к нему на сапог забралась важная лягуха. Аккуратно поднял ногу, стряхнул земноводную зверюшку, спросив:

- Чего смотришь?

Лягушка не ответила, скаканула в сторону этак презрительно. Потому Паштет ответил себе сам, словами древнего анекдота, который сейчас и в этом месте был как-то уже не очень смешным:

- Чаво- чаво... Живу я здесь! Ладно, прыгай, царевна... Счастье твое, что я не француз, а то бы...

И не договорил. Искоса глянувшая на него золотистым глазом лягва прыгнула снова, и тут взгляд попаданца съехал с животинки. Из мха торчало что-то странное, словно как знакомое, вроде как булыжник небольшой, серо-белый, но вот странный какой-то.

Тюкнул топориком еще пару раз автоматически, а сам уже оглядывал островок и удивлялся. Вчера, будучи измотанным и выдохшимся, ничего не заметил, а сейчас глаз цеплялся за какие-то белесые кусочки, торчащие из мха. Чешуя - не чешуя... Что-то помоечное было на этой части островка, вроде как знакомое, в любом случае никак не соответствующее болотной природе.

Поднял ближайший кусочек странного - пленка, белесая, полупрозрачная, легко крошилась в пальцах. До чего же знакомая, зараза, точно ведь похожее видал. Поднял еще такой же кусочек. Сделал несколько шагов к странному булыжнику, еле выглядывавшему из мохового ковра. Уже догадываясь, что это, но не понимая, как и откуда, аккуратно стал отодвигать суховатые пласты растительности в стороны, разгребая площадку шире и шире.

Под мхом постепенно раскрывалось совсем непонятное. Булыжник оказался костяным, а как только попаданец увидел скуловую кость и зубы, то все на свои места встало. Человеческий череп не очень удивил Паштета. Люди смертны, причем давно, мало ли какой бедолага мог сгинуть тут на этом безвестном островке. И то, что под скатываемым в рульку мхом открывались другие кости тоже было понятно, не одному же черепу тут валяться. Вот позвонки, вот ключицы, ребра и лопатки. Странно было другое. Насколько Паша мог судить - скелет этот лежал тут давным-давно. Ни малейшего запаха, ни кусочка мягких тканей, чистенький, словно из школьного кабинета биологии, значит лежит тут долгонько. Как минимум - несколько лет, да и мох затянул лежавшего зеленым пышным ковром, что для такой не шибко быстрой растительности требовало изрядного времени. Чисто археологическое впечатление производил этот скелет, который пыхтящий от усилий и волнения попаданец раскрыл уже от макушки до пяток. Как скифский царь или древнегреческий воин лежал, доводилось видеть в паре музеев так разложенные аккуратно кости, словно это пособие по анатомии.

Лицом вниз, чуть согнутые ноги. Будто спать улегся. Только вот вместо положенных ему вещичек типа бронзового копья или железной кольчуги, все было совершенно неприемлемым для 1941 года. Категорически не годилось для этого времени с какой стороны ни глянь. Уже то, что одежда у покойного была - насколько мог судить Паштет - из камуфляжной синтетики. Причем опять же сохранившиеся под телом лоскуты были чертовски знакомой раскраски. Ясно было, что сверху на теле все сгнило, а вот внизу, под телом и мхом остались - пола куртки, куски рукава и почти целая штанина. Но ткань была хрупкой, распадалась хлопьями, а запомнилось Паше, что начинает разлагаться современная синтетическая одежка самое малое лет через 30. Клочки чего-то полупрозрачного оказались и впрямь не раз виденным материалом - банальной полиэтиленовой пленкой. Это опять же удивляло, потому как помнил Паштет, что пакет обычный разлагается за 100 - 200 лет. Тогда, на этой лекции экологов, которую не пойми зачем Паша сгоряча посетил, запомнилось еще, что шкурка от банана разлагается полгода, а вот одноразовые подгузники могут лежать без проблем лет 500. Впрочем, у этой развороченной могилы не тянуло ерничать про подгузники и бананы.

У левого ботинка - тоже к слову удивившего - валялся раскрытый ноутбук, дохлый давно и безнадежно, и весь пластик его покрыт был сеточкой мельчайших трещинок - кракелюр. Ботинки были точно знакомы и современны Паше, даже в руках держал в супер-пупер магазине, приценивался к похожим, только вот вид имели опять же столетний. Сверхпрочные, дорогущие - они развалились на составные части и рубчатые подметки треснули во многих местах. А еще пустые корпуса от трех одноразовых зажигалок, покрытые патиной времени, разваливающийся в руках поясной ремень, вроде как австрийский армейский, видал такие Паша в секонд-хендах, с такой же иностранной кобурой, материал которой под рукой ломался, словно старая кора.

Пистолет, если можно было так назвать этот ком ржавчины, тоже казался знакомым по очертаниям. Вроде как легендарный Кольт, но на уцелевших белесых рубчатых щечках никаких эмблем не было, а на бугристой ржавчине хрен что можно было различить.

- Это меня что, в будущее зашвырнуло? - вслух и очень озадаченно спросил болото обалдевший Паштет. Болото промолчало, естественно.

Неожиданно хорошо сохранился ножик, когда-то повешенный покойным хозяином на ремень с другой стороны от кобуры. От кожаных ножен остался жалкий пшик, латунные детали рукояти люто позеленели, но пластиковые накладки, как и у пистолета - сохранились, хоть потеряли блеск и цвет. Само лезвие, хищного щучьего вида с долами, только как-то подернулось туманной белесостью, словно изморосью, которая пальцем не стиралась. Очень похоже на нержавейку, только опять же - долго выдержанную на солнце, морозе и дождике. Но так ножик еще вполне годный.

Паша растерянно огляделся. Почесал в затылке. Глянул на разворошенный мох с серыми костями. В брюхе заурчало, напомнив о том, что вообще-то сегодняшний день не порадовал завтраком. Попаданец собирался выбраться из болота и там уже перекусить, но теперь уходить с островка, не разобравшись в ситуации до конца, как-то не хотелось. Махнул рукой и взял котелок. Нацедил болотной воды с другого конца островка, прямо через мох. Вроде как этот самый мох, сфагнум вроде, даже был обеззараживающим, доводилось что-то слыхать. На всякий случай вскипятил, потратив еще сухого спирта. Заварил себе чаю, порезал колбасы, размочил в чае пару сухарей. Поел в меру, чтоб не слишком нагружать свое пузо. Проверил развешенные шмотки и вернулся к неожиданному соседу. Тщательно - тщательно прошурстил мох под костяком и в районе ключицы выудил совершенно непонятное - небольшую круглую пластинку из легкого металла - скорее всего алюминиевую, тоже сильно окислившуюся, но несмотря на повреждения отлично читался германский орел со свастикой в лапах, на другой стороне с трудом разобрал полуугадываемые надписи "Oberkommando des Heeres' и "Geheime Feldpolizei' снизу вроде был какой-то номер выбит. Судя по одной дырочке - носилась эта пластинка то ли на шнурке, то ли пришитой куда-то. Посмотрел уже другим взглядом на скелет. На первый взгляд на медаль похоже, только вот выходило, что не медаль, а служебный жетон фельджандарма или как там их, чертей полосатых называли. Потом ложку нашел складную, чуток в стороне от костей. Когда смотрел ботинки порадовался своей сообразительности - нашел между подкладкой и основой в щели плотно слипшийся кусок материи, похоже шелковой.

Но понять что это не смог, пока не разглядел хоть и с трудом на уголке "НКГБ СССР". Что-то там было еще напечатано, когда попытался разлепить - вроде как строчек пять - шесть, но все это расползлось, оставив клок с еле-еле видными буквочками "...еркулов". Не понял, что это такое, задумался. Походил вокруг, нашел еще моток хрупких проводков с оползающей изоляцией, да чуть не вывихнул ногу, когда наступил на что-то очень скользкое подо мхом. Оказалась бутылка прозрачного стекла, тоже состарившаяся. Плосковатая, почти треугольная с уширением внизу. И - черт дери - опять же очень знакомая.

- Все интересатее и интересатее - буркнул Паштет, возвращаясь к костяку. Повернул череп к себе, что называется лицом, аккуратно подобрал выпавший передний зуб, воткнул его обратно в лунку. Потом накинул на кости пару лоскутов мха, так, чтоб зубы только видны были.

- Я ничего не понимаю! - сказал безмолвному собеседнику. А что еще скажешь, если у генерального директора была такая же характерная щель между верхними передними зубами и коньячок этот, Хеннесси, в именно таких бутылках был у высокого начальника любимым. Но при том видел своего гендира Паштет за пару дней до рывка в портал и был гендир вполне здоров, а тут мертвец лежащий невесть сколько времени в болоте и бутылка - Паштет глянул ее на свет - тоже с трещинками по всей поверхности.

Попытался Паша понять - от чего покойник помре, но единственное, что нашел интересного - не было у скелета левой кисти. Мелкие косточки от правой попадались во мхе, а от левой - ни одной, хотя по позе вроде как под грудью зажатая рука должна бы сохраниться куда лучше. Впрочем, кто его знает - может лиса какая уперла или еще кто из местной живности.

- Интересно, когда это Скотин Скотинович ухитрился сюда рвануть? Ничерта не пойму, какая-то катавасия получается - задумчиво сказал Паштет безмолвному собеседнику. Потом спохватился, нехорошо беззащитного мертвяка глумить, оно конечно гендира Константин Константиныча за глаза называли именно так, несколько иначе, чем в паспорте, потому как окружающих этот скоробогач ни в грош ни ставил, вел себя по-скотски, туманно намекая, что он, как минимум, княжеского рода, а то и вообще из Рюриковичей. Даже, помнится, хвастался перед подчиненными некоей ярко раскрашенной грамотой о своем дворянстве, правда ехидные люди тут же сфотошопили из интернета такую же с изрядным ехидством переврав напыщенный текст и приклеили на столб вне видеокамер. Но там, где гендир обязательно должен был пройти.

Вдохновлялись неизвестные шутники не то письмом атамана Серка турецкому султану, не то письмом псковских партизан Гитлеру, но генеральный тогда всерьез осерчал, квартальная премия накрылась для всех, даже для жополизов ближнего круга. Суров и надменен он был перед подчиненными. Зато лебезил холуйски перед вышестоящими, тоже доводилось видеть, до неприличия расстилался, когда пожаловал зам. губернатора, к примеру.

Впрочем, чего человека обсуждать, когда вот его кости лежат. Да и размышлять о бренности сущего Паше было не с руки, пора с болота выбираться, осточертело тут уже. Другое дело, что если это и впрямь скелет гендира, то обязательно должны бы быть и еще находки. Скотин Скотиныч и баксы были неразделимы, разве что если только утопил доллары случайно покойный в болоте. Но без них он никуда не отправлялся, всегда тащил с собой кэш. А привычку просто так не перепрыгнешь.

Паштет глянул на солнышко, сдул с носа наглого комара и аккуратно обошел уже изрядно перетряхнутый, раскуроченный островок, не ленясь ворошить мох и свертывать его пластом в любом подозрительном месте. Такой обыск дал ожидаемые плоды. Крестик серебряный "с гимнастом" на толстой, но порванной цепочке, зацепившейся за кору елки и вытянутой растущим деревцом из мха, два десятка золотых червонцев, рассыпавшихся очень неудобно под корнями исчахшей елочки, да пачка долларов тухлая, хоть и была в полиэтилене. Сначала, как нашел - не понял, показалось, что размокшая разбухшая книга в рассыпающейся мутной пленке. А когда взял в руки и отвалился верхний слой - узнал без труда знакомые зеленые рожи умерших президентов. Что удивило - доллары были мелкими купюрами, не выше десяти номиналом. И, вроде бы все, на островке больше ничего не нашлось впечатляющего.

Когда палки и ветки были нарублены, собрался с мыслями, посмотрел на находки. Пистолет попытался разобрать, ничерта не получилось, даже выщелкнуть магазин из ручки. Прикипело все ржавчинкой изрядно. Наверное, если отмочить в керосине и вдумчиво поковыряться - может что и выйдет, по серьезному осмотру получилось, что не так уж и проржавел пистоль, но тащить его сейчас с собой через трясину не с руки. Считай кило железа, а не факт, что пригодится. Тут в 1941 году и посвежее оружие ездит, да что ездит - валяется, как вещь ненужная, вон Лёха рассказывал, как пушку нашли и винтовок полста. Так же решил оставить и весомую мокрую кучу долларей. Покойный гендир, который хоть и не родился еще, а уже костяком под ногами лежит, может и знал, как их тут использовать, а Паше ничего умного в голову не приходило. Это в городах знали, что такое валюта, а тут по деревням таких знатоков вряд ли найдешь, а уж тем более - если и найдешь - черта лысого поменяешь. Прикопают на огороде пришлого дурака - и всех дел.

Золотые монетки понравились больше, хотя при внимательном рассмотрении оказалось, что они разные - восемь с профилем курносого последнего царя, просравшего все полимеры, были действительно червонцами с номиналом в 10 рублей, три монетки, тоже царские - внезапно оказались по 15 рублей, а остальные семь неожиданно посверкивали крестьянином - сеятелем и на обороте был вычурный давний герб РСФСР. 	Такие сроду Паштету не попадались и немало озадачили. Но по весу и блеску это показалось очень похоже на золото, и потому денежки аккуратно были завернуты в тряпочку и помещены в самодельный потайной карманчик ватника. Столько золота в руках попаданец никогда раньше не держал и потому испытал некоторый трепет.

- Пиастры! Пиастры! - усмехнулся Паша, приматывая проволокой к сапогам пучки веток. Оглядел островок. Потом все-так подошел, нелепо задирая ноги, к скелету и закидал кости мхом. Не собирался делать этого, потому как не любил генерального, но в самый последний момент передумал. Укрыл лежащего зеленым одеяльцем. Вздохнул глубоко и полез опять в болотину, правда, с другого конца острова. Поежился от холодной воды, тут же охватившей ноги. Щупая перед собой дорогу, постарался выбирать место помельче, старательно огибая веселые зеленый лужайки, держался поближе к кочкам и возвышающимся островкам, особо радуясь полудохлым деревцам и жидким кустикам.

Идти было чертовски трудно, пару раз проваливался почти по пояс даже с ветками на ногах, но продолжал ползти упрямо и злобно. По ощущениям провозился часа четыре, не меньше, вымотался опять изрядно. Груз на плечах давил чем дальше, тем сильнее, комары и мошки выеживались со всей своей дури, лезли в глаза, уши, ноздри. Но упрямо лез и лез, то подкладывая перед собой вырубленные палки, то неуклюже прыгая по кочкам.

Наконец, показалось, что хоть тут мха по колено и воды еще хватает, а все же болото кончилось, лес был рукой подать. Добрался до кромки жидкого, сырого, но все-таки - уже точно леса и повалился во весь рост, вытянув гудящие ноги. Солоно прошли первые сутки в прошлом. Очень солоно. И что самое кислое - расслабляться никак нельзя. Окажется рядом даже не пулеметное гнездо, а просто местный полицай - и все, быстро и мигом.

Потому, когда отдышадся немного, скинул все свои вещи в неприметную ложбинку, очень наспех продрал стволы ружья медным ершиком, для чего быстренько свинтил складной шомпол, опять поменял патроны на самые вроде сухие и аккуратно пошел в лес, рассчитывая описать аккуратную дугу радиусом метров в триста. Порадовался тому, что взял с собой компас, без этой фигульки ориентироваться в лесу было крайне сложно. Протопал намеченное очень быстро, уперся в берег болота и вскоре уже озадаченно сидел рядом с вещами.

Лес был девственно чист и безлюден. Никаких следов пребывания в нем человека найти не получилось. Ну вот ни самомалейших. Деревья тут росли, помирали, падали и гнили сами по себе. Ни одного пня. Никаких тропинок, ничего вообще, кроме нетронутой глухомани. И насколько мог видеть - все ровно то же самое. Ощущение было странным - словно тут в округе человечьим духом вовсе не пахнет. Один он тут, как Робинзон. 		Посидел, подумал. Собрался с силами и устроил второй такой забег, но уже не кругом, а строго от болота. Вернулся через пару часов, когда уже пахнуло вечерней сыростью и прохладой. С твердой уверенностью в том, что километра на три - четыре тут никого из человечьей породы нет и в помине. И похоже - не было вообще. Даже странно, не ожидал тут такого безлюдья. Девственный лес.

И от этого было как-то очень не по себе.

Совершенно не так себе все это представлял. А теперь впору Лёхе позавидовать. Это куда забросило? И в какое время? И еще этот чертов скелет на островке. Сколько времени он тут валяется? Знобким холодком повеяло от такой мыслишки - а не другое ли тут измерение, не то ли, про что толковал четырежды умерший лекарь? Может быть тут вообще людей нет? Мало ли. Чтоб столько пройти по лесу - и ничего не подвернулось, свидетельствующее о том, что тут побывали цивилизованные люди. Доводилось Паше бывать в глухомани, даже в Республике Коми довелось попутешествовать, в тех местах, где на 200 километров ни одного человека, а и то в девственных лесах то битая бутылка попадалась, то на красивой опушке подвернулась ржавая лопата, которую не пойми зачем притащила какая-то добрая душа в глухомань. Но видно сразу - человек был и облагородил природу. А тут - вообще ничегошеньки! Люди - ау! Где вы?

Странно, но Паштет отчетливо почувствовал, что как-то ему не по себе. Сердце словно сжало неприятным предчувствием. Поймал себя на мысли, что даже бы и неприятным бы людишкам обрадовался б, только б не оказалось, что есть тут живые особи. Не, так-то он отлично понимал, что в общем - то могло бы все хуже оказаться, но вот как-то все оно наложилось одно на другое и было на душе как-то паршиво. Краем глаза уловил движение сбоку, дернулся. На секунду показалось, что там идут по топи три серых женских силуэта в ряд, подкрадываются сзади, руки к Паштету тянут и что-то не по-человечески эти руки удлинняются. Схватил ружье, щелкнул курками, одновременно отчаянно борясь с приступом дурацкого ужаса, отлично понимая, что не может тут быть ничего этакого, все это чушь суеверная, с другой - и как только два потока мыслей одновременно протиснулись - сознавая, что если что - не свинец тут нужен, а серебро, а серебро у него хоть и есть, да не в виде пуль.

Вытаращился бдительно и зло - нет силуэтов, туман просто наползает лохмами, а кусты на бережке аккурат промежутками своими и ветками из тумана злых кикимор нарезали. Почудилось.

Плюнул в сторону болота, решительно стал готовиться к ночлегу, опять темнело быстро и своей кипучей деятельностью гнал от себя Павел все ночные кошмары, вызванные тишиной и одиночеством. Но как ни гнал, а все равно холодок по спине морозил, чувство знакомое тем, кто ночью был на карауле - спереди-то все хорошо, а вот сзади что-то таится.

Решил развести костерок в пику своему страху. Живое пламя в отличие от химического, спиртового, создавало впечатление напарника, не так одиноко получалось у огонька греться, конечно демаскирует здорово, но успел убедиться Паша, что некому тут на него облаву устраивать. Ну, не считая тех, кого к ночи поминать не стоит. А от них как раз огонек в помощь. Сухостоя на краю болота оказалось много, нарубил и наломал, гоня треском давящую тишину, достаточно, если и не для пионерского костра, то во всяком случае на ночь хватит. Спать если кусками, то вполне тепло до утра. Некоторый опыт такого ночевания у Паши был, потому когда затрещали валежины и ветки в пламени и вокруг стало посветлее, разогнало чуточку темноту, почувствовал он себя повеселее. Понавтыкал вокруг огня палок, развесив на них все свое подмокшее, но с бережением, чтоб не сгорели шмотки и обувка. Вскипятил не без возни чаю, поужинал, без шика и помпы, но сытно. Посмотрел вокруг, потом добавил в сладкий чай ложку спирта.

Подкинул огню корма и замотался в палатку. Глаза уже слипались, а если не думать о всяких опасностях, то и жить легче. И уснул.

А потом почувствовал чужой взгляд. Бывает такое у людей. Потому и снайперам толковые учителя не рекомендуют воспринимать цели, как живых людей, даже как силуэты не рекомендуют. Только деталюшка какая годится, чтоб не одушевленная и человек не мог с собой эту пуговицу или пряжку ассоциировать. Осторожно приоткрыл правый глаз - он у Паши видел лучше. Костерок прогорел полностью, света не было вовсе от него, только несколько угольков рдело багряным. И так же - темно алым - из за ближайшей жидкой елки таращился на Пашу темный силуэт. Глазки, как уголья, маленькие и не присматриваться если - так и не увидишь. Тот, кому принадлежали горящие глаза, плавно стал подниматься вверх, видать до того на корточках сидел, а тут распрямился во весь рост.

Беззвучно шагнул из-за своего укрытия, тут как раз луна вылезла и белесым мертвенным светом помогла увидеть - двуногий, похож на человека, только комплекция поделикатнее, в руках - лук и острой гранью блеснула готовая к пуску стрела. И волосы серебристые, длинные, в причудливую прическу уложенные. Встал в нескольких шагах, без звука убрал стрелу в колчан, лук за спину закинул, потянул из ножен на поясе сиреневым бликанувший кинжал.

Почему-то Паштет нимало не удивился странному незнакомцу. Место, окружавшее его, напоминало по ощущениям полуморочное состояние, какое бывает ночью у человека, измотанного длительной высокой температурой. Когда не удается скользнуть в спасительный сон, а грань между явью и бредом ночи стирается настолько, что становится абсолютно естественной и непугающей. Даже не пограничье между явью, миром живых и навью, миром мертвых, это было царство хаоса, где скользят образы без имени. Нечто с серебристыми волосами и ало взблескивающим взглядом как раз было странно текучим, словно бы его одежда менялась все время, переливаясь из одного стиля в другой, правда в неверном ночном лунном свете такое могли и померещиться.

И только словами, дав определения образам, можно превратить часть хаоса в реальность и соткать мостик обратно в мир живых, только нельзя медлить и спешить тоже опасно. Глядя на приближающегося незнакомца с ножом, на котором мерцал призрачный свет, Паштет неожиданно для самого себя произнес неизвестно откуда застрявшую в голове фразу: "йурра вумен, а я мен", точно зная, что именно так он должен поступить не теряя ни секунды. Это ТЕ слова.

Незнакомец судорожно дернулся, неожиданно высоким голосом пискнул, и начал ощупывать себя, сунув руки в районе груди. Нож живой рыбой скользнул в мох под ногами. В том же призрачном свете на распахнутом камзоле внезапно мелькнули то ли буквы, то ли руны, сложившиеся в слово "йурра".

Результат ощупывания, судя по всему, ночного гостя не удовлетворил, потому что далее незнакомец, начал проверять что-то в штанах, суетливо и испуганно.

Паштет удовлетворенно заметил две вещи: что произнесенные им слова зафиксировали образ незнакомца, и что, не смотря ни на что, в мире хаоса есть гендерные различия, и происходящие с незнакомцем половые трансформации явно не нравятся визитеру.

Между тем незнакомец прекратил себя ощупывать,вновь схватил нож и и с осторожностью начал приближаться к Паштету в надежде, что смерть последнего позволит вернуть себе первоначальные половые признаки. Одновременно с этим альв-эльв-гэльфка красивым звучным голосом заговорил: "Уважаемые зрители нашего магазина на диване. Предлагаем Вашему вниманию этот замечательный нож. Посмотрите на его лазерную заточку, позволяющую с легкостью резать любые предметы, Его цена совершенно невысока для ножа такого качества".

- Зубы заговаривает - подумал Паштет, и вслух произнес вторую часть старинного заклинания: "Ю май леди ин зе найт".

Незнакомец дернулся, сбился с шага, видимо, окончательно завершил свою трансформацию в незнакомку и растерялся поэтому.

- Сделаешь еще шаг, станешь леди-боем - подумал громко Паштет, и судя по всему, незнакомец эту мысль как-то уловил, потому что остановился и злобно зашипел. Теперь морок развеивался и потому, вместо понятной любому человеку рекламы телемагазина, в туманном воздухе раздалось реально сказанное ночным красноглазым:

- Будг багронк прагх, буурз бууб глоб скаий трокву!

Паша только усмехнулся, ни слова не поняв, но при том ни капли не сомневаясь, что выраженное в бессильной злобе не то заклятие, не то просто ругань этому альву, превращенному сейчас в гвельфку, не поможет никак. И потому лениво, но увесисто возразил:

- Симпатичная Светлана Семеновна сварила своей семье свекольный суп со стекловатой!

Бывший альв передернулся от лютой судороги. Глаза потускнели и сам он как-то сгорбился. Паштет кивнул в ответ и закончил:

- Светлана Семеновна - сумасшедшая стерва!

Незнакомец тоскливо зашипел. Или зашипела - в полумраке было не видно, что там с ним происходит. Вот что было ясно, что окружающие предметы как-то перетекали, неприметно меняя очертания, словно когда смотришь через дурно сделанное неровное стекло.

- Забавное место - подумал Паштет, немного удивляясь тому, что не боится происходящего вокруг. Должен бы бояться, а вот нет. Все здесь было не так, как должно, но - наплевать! Интересно, как все на самом деле выглядит. Видимо, это место средоточия неопределенности человеческий мозг смог воспринять этот мир хаоса, как болото, найдя наиболее близкий образ той информации, что поступала от глаз в мозг.

И раз уж хаос не смог сразу поглотить попаданца, значит, не быть этому и далее. Несмотря на навалившуюся усталость, мозг работал предельно четко, холодная ярость не захлестывала, а помогала сосредоточиться и при этом вроде как расслабленно воспринимать окружающую переменчивую действительность.

Нежданный гость закончил шипеть, но не приближался, вертя головой, видимо, ожидая поддержки. И она не заставила себя ждать - над головой скользнула здоровенная тень, неслабый порыв воздуха, как от проехавшего рядом товарняка, толкнул Паштета.

Неподалеку появился новый действующий персонаж - огромная птица, невероятно огромная. Ушастая, круглоглазая. Филин.

Когда-то давно, в детстве, в зоопарке Паштета поразил огромный ворон. На фоне обычных серых городских обитательниц помоек, примелькавшихся глазу, зоопарковый ворон выглядел своего рода птичьим исполином, превосходившим, как показалось Паштету тогда, обычных ворон в несколько раз.

И этот филин отличался от своих собратьев из мира живых, как тот ворон. Он был огромен, с человеческий рост, с мощными крыльями, с ярко-желтым клювом, в броне из отливавших на лунном свете перьев. Не смотря на приличное расстояние и слабый свет, Паштет четко видел каждую деталь, и не удивлялся этому. Иной мир, иные законы.

Деланно не обращая внимания на Паштета, филин начал обустраивать что-то вроде лежки или ямы в грунте. Нагребая мощными лапами землю, филин легко вытащил на поверхность топор, обычный старый топор, только ржавый. Придавив левой лапой топорище, филин небрежно выбил искры когтем правой.

- А металл-то говно, - подумал Паштет. Филин возмущенно растопырил пестрые перья, подпрыгнул, раздалось несколько глухих ударов.

- Смотри, птица Филин, иногда чтобы рыбку съесть, придется и на елку сесть - предостерег нового гостя попаданец.

Филин повернул свою голову набок на 120 градусов, еще раз оценил Паштета и потом легко, с места ушел в полет, не обращая внимания на призывные жесты совершенно по-женски беспомощно топчущейся на месте альва - гвэльфки.

В вырытой ямке остался лежать топор, почему-то несколько кирпичей и пара пятилитровых бутылей с водой. Что-то это значило и Паше надо было угадать - что именно. Пока же он только сообразил с некоторым опозданием - к чему был скелет на острове. Надо же, просто все, а ведь только сейчас дошло!

Генеральный Скотин Скотиныч сдох потому, что был жадным и приземленным дураком, рабом своего узкого умишки. Оттого он и в бизнесе, ясен пень, залетел, что не мог быстро поменять свое мировосприятие, когда ситуация изменилась. Ведь говорили же, что дела у фирмы пошли под гору и все может гавкнуться с громом и молниями. Неспроста скоробогач кинулся в портал, видно, решил так спасаться от краха. Захватив привычные доллары в ад кромешный начала войны. И кому он грозил пистолетиком? Его окружал хаос, ничто, могущее обрести форму лишь под воздействием сильной и спокойной воли. Может ли пуля убить ничто? Нет. А ничто, обретшая форму худших кошмаров, могла убить человека легко. Убить и обглодать, чтобы вновь раствориться в хаосе. Здесь, в этом мире, из ничего можно словом сделать все, но удержать созданное можно было лишь волей, свободной от эмоций и страхов.

Тяжелые нагрузки при выползании из болота вышибли из Паштета все основные эмоции, а спирт парадоксальным образом мобилизовал ум. Но скоро и усталость станет запредельной, и организм сожжет весь спирт. Не стоит медлить, сейчас Паштет ощущал себя гордо летящим самолетом в баках которого, однако, плещутся жалкие остатки топлива.

Сделал пару шагов, услышал сзади умоляющее:

- Ва Арн Аратор! Эльва ар гайе! Нанд киармэ ол!

Это озадачило. Страстная, выданная залпом речь явно была на другом языке, раньше ночной гость говорил совсем иначе, тут даже звучание изменилось. Явно просил, зараза, да еще звонким женским голосом о чем - то. И - что странно - униженно это все прозвучало, умоляюще.

- Нихьт ферштеен, сагиб! - сказал сущую правду Паштет. И продублировал тут же по-венгерски: Нем тудом, баратом!

Гвельфка упала на колени. Протянула руки совершенно понятным жестом.

- Нин ойале ран теннойо сильмэ! Дагнир йвалме Вала ва Валие энга вана умбар!

- Чего тебе надобно? - задумался Паштет. Мелькнула мысль, что придуряется ночной морок, время тянет, ловушка это - и Паша подумал эту мысль.

Словно уловив суть, альв отчаянно замотал башкой, так что взметнулись серебристые локоны и косички и попытался дернуться в сторону Паштета. И не получилось - словно об стенку ударился, отшвырнуло обратно.

- Не понял я твою тарабарщину! Но, походу, тебя там замкнуло, да еще и перевертыш ты теперь, голубчик... И на кой черт ты мне сдался - тоже непонятно.

Паштет задумался и в такт его мыслям в темноте прорезались светящиеся буквы давно прочитанного лиммерика:

- Нашли на заводе Бадаева,

Неизвестный дневник Чаадаева.

Что ни слово - то "ять", ничего не понять.

И девать неизвестно куда его...

Альв притих, испуганно таращась угольками глаз на волшебное чудо.

- Обмен, - мысленно обратился Паштет к альве. Я верну все как было раньше, а ты будешь мне помогать, пока я не найду выход. И сейчас покажешь мне дорогу к цели. Найду выход - отпущу". Альва довольно кокетливо поправила прическу, но потом обреченно кивнула. Паштет сначала совершенно немузыкально завопил: "Всё как прежде пока, всё бежит по камням"и завершил фразой: "Летс ми спик фром май харт".

Гвельфка, вновь начавшая суетливо шарить по себе руками, более не интересовала Паштета совершенно, он думал о другом. Значит, пора идти.

- Метта нин! - воскликнул ночной гость.

Паша глянул на него. Тот протягивал попаданцу руку. На черной коже ладони - то ли перчатка, то ли и впрямь рука цветом печной сажи, лежала обыкновенная сосновая шишка, каких в лесу тысячи. Паштет усмехнулся и взял незамысловатый предмет. Силуэт черный опять потек, меняя вид и форму. Там, где был альв, из болотины торчал изъеденный эрозией и плесенью, но еще узнаваемый гипсовый памятник Ленину, характерным жестом указывавший направление движения. Странно было только то, что на голове у вождя мирового пролетариата красовался гипсовый же шлем восточного типа, что придавала хитрому лицу с бородкой облик Тамерлана. Была ли это игра случая и своего рода юмор хаоса, так отреагировавшего на мысль о том, что было ничем, станет всем, не интересовала Паштета. От памятника явственно сыпались гипсовые крошки, значит, и время Паштета здесь на исходе.

Проходя мимо ямки, оставленной Филином, Паштет увидел, как внезапно ямка вместе с топором, кирпичами и бутылями трансформировалась в старый брезентовый рюкзак, затем вокруг рюкзака начала расползаться вода, в которой рюкзак стремительно утонул, выбросив на поверхность пузырь воздуха. Что было дальше, Паштет не видел, он, сделав очередной шаг, понял, что попал в мир людей, мир, где полно горя, но и где можно найти свою настоящую судьбу.

Назад Паштет не оглядывался.

А потом открыл глаза.

Очухался от странного сна с трудом. После пробуждения две вещи озадачили Паштета. Первой было то, что башка разболелась, тело было как не свое и, в общем, впечатление - словно как траванулся чем-то. Вчера было тоже паршиво, но не так, по-другому. Второй озадачившей вещью была банальная сосновая шишка, зажатая в кулаке. Это как-то удивило, потому как вокруг ни одной сосны не было в принципе. Сначала Паша собирался зашвырнуть эту шишку к чертовой матери, но делать резких движений из-за больной головы очень не хотелось, потому странная находка была запихнута в карман ватника и Паштет приступил к сборам.

Очень хотелось уйти подальше от этого болота. Что-то помнится, читывал о том, как рядом с болотом может разболеться голова - вроде как и метан тут есть и всякие травки растут типа болиголова и дурмана. Вот, наверное, нанюхался тут. Надо идти отсюда прочь. Побыстрее. Но хотелось напоследок выразить чертову болоту свое к нему отношение. Кряхтя, Паштет развернулся к топи задним фасадом и исполнил рекомендацию старого доктора, который тогда, в аэропорте, настоятельно рекомендовал следить не только за столом, но и за стулом. Так деликатно медики издавна называли две основные функции пищеварения человека - поглощения еды и ее, гм... эвакуации. И да, "каков стол - таков и стул", как поешь - так и погадишь. Старикан настойчиво обратил внимание будущего попаданца на такой малозаметный факт, о котором в приличных романах не пишут. А именно на то, что для нормальной деятельности надо за своими отходами следить. Особенно - на войне. И что понос, что запор - одинаково опасны и вредны, тем более в экстремальной обстановке. Понос обезводит организм и это резко снизит боевые качества, а запор вполне реально может вызвать серьезную интоксикацию - и тут опять же резко ухудшится и выносливость и наблюдательность и точность тоже. Обидно сдохнуть оттого, что не заметил врага и тот срезал невнимательного бедолагу, который всего лишь не обращал внимания на свой стул.

- Пишеварительный тракт - это очень важная магистраль у человека. Тракт, понимаете? Теперь представьте, если на магистрали здоровенная пробка. Всем плохо, верно? Потому пробки надо быстро ликвидировать, работать магистраль должна без заторов. Так что по-большому вы должны ходить ежедневно, лучше в одно и то же время, тогда организм сам вам помогать будет. Дерьмо - это то, от чего организм жаждет избавиться, в дерьме все, что этому самому организму вредно и опасно - потому регулярная уборка. К слову - рак кишечника по всем отделам очень характерен для тех, у кого запоры. Канцерогенов в дерьме полно, если не сбрасывать быстро - они отлично оседают на обочинах тракта. Пассажир не может выскочить из быстро едущего по трассе авто. А вот если авто застряло в пробке - то можно спокойно выйти, пикничок устроить, да и вообще прижиться. И пошли развиваться недифференцированные клетки. Вовремя не убрали, не удалили - токсины и канцерогены начинают всасываться из дерьма обратно в организм. Понимаете? - говорил тогда старый доктор. Паштет не удержался и съехидничал, вспомнив швейковского "генерала от сортиров", на что старикан фыркнул по-котовьи и заметил, что в отличие от массы других австрийских генералов этот хотя бы знал, что делал. Сейчас разговор Паше вспомнился и он решил убить двух зайцев разом. И убил. Попутно почувствовал глупую легкую гордость, немножко нелепую. Просто вспомнилось начитанному попаданцу из Василия Теркина, рядом с которым грохнулся и не взорвался здоровенный снаряд "с поросенка на убой". И легендарный боец, ожидая взрыва, натерпевшись поначалу страху, выразил нерасторопной смерти свое презрение простым способом:

"Сам стоит с воронкой рядом

И у хлопцев на виду,

Обратясь к тому снаряду,

Справил малую нужду..."

Поступить на манер легендарного воина, хотя бы и в малости, было приятно. Закидал свой след мхом и, стараясь не тревожить гудящую голову, взялся за свое добро, толком еще не просохшее.

Собирался дольше, чем расчитывал, все из рук валилось. Впрочем, все же собрался, взял курс на восток и двинул. Сначала идти было тяжело, потом втянулся, тем более, что перестал осторожничать, лес стал посуше, потом часа через три пути даже и сосняк пошел, дышать стало легче и голова прояснилась. Подвернулся ручеек, решил Паша, что стоит устроить привал, высушить в этом свежем, пахнущем смолой лесу, шмотки свои и немного в себя придти. Опять же грязищу с себя и вещей смыть. Из осторожности дал кругаля, но в радиусе километра от возможного лагеря девственность леса никакими человеческими артефактами и признаками нарушена не была.	Вообще-то такое безлюдье начало уже напрягать. Полезли в голову разные нехорошие мысли - а что, если тут людей нет вообще? Ну, вот в принципе нет. Не определить по этим елкам - соснам где находишься. Вот так и проколобродишь по густому лесу - а тут деревья были толстенные, никто их никогда не рубил, и хорошо если портал найдешь. А ну как - нет? Вот здорово оказаться этаким лесовиком - робинзоном, всю жизнь мечтал жить одиноко в лесу. От таких мыслей стало совсем тоскливо, потому погнал их грубо прочь, словно воробьев - лопатой.

Отогнав угрюмые мысли, нарубил веток, уложил слоем, потому как помнил - главное, чтобы снизу не холодно было во время сна, самое это опасное к простуде, развернул палатку, костерок наладил. Пить хотелось изрядно, потому сразу же котелок с водой повесил над огнем. Вообще-то слыхал, что текучая вода заразу всякую убивает, но решил не рисковать.

Пока вода закипала, первым делом еще раз - уже не спеша и с усердием - почистил свою двустволку. С удивлением вынул из рюкзака невесть как попавший туда флакон с баллистолом. Когда запихал - сам не помнил. Ну, раз нашлось, не выкидывать же, пустил в дело и скоро поблескивающая масляным глянцем тулячка приобрела вполне пристойный, бодрый вид. Полюбовался на нее и себя тоже намаслил - гвоздичным маслицем от комаров, их тут было куда меньше, чем на болоте, но все ж таки были. После этого взялся за свое добро, старательно развешивая для просушки все мокрое имущество и жалея, что не догадался взять какую-нибудь легкую кожаную обувку на подсменку, в сапогах-то было тяжеловато с непривычки. Опять же сушить набухшие влагой сапожищи было необходимо. Босиком же ему, горожанину, оказалось неуютно.

Разобрался с харчами, заодно просушив то, что подмокло. Колбасу ту же, сало. Сухарики остались сухими и все пакетики серебристые с сублиматами - тоже. Спички с солью и сахаром отлично перенесли купание, хороши прорезиненные мешки оказались. Окинул взглядом все вывернутое из вещмешка, призадумался. Рюкзачок, хоть и был не шибко тяжел - а все же намял уже плечи. Надо было по возможности сожрать самое тяжелое, потому как по прикидке самой поверхностной, выходило, что сам Паштет взял харчей себе на неделю, да внезапно всученные сублиматы позволяли питаться ему еще три недели - это если сытно - и полтора месяца - если экономить. Посидел, подумал - что лучше оставить, и решительно засыпал в котелок рисовую крупу. Когда выйдет на встречу с местными, можно будет серебристые пакетики как-нибудь объяснить, в конце концов сейчас фольга есть и в СССР, ее люди видали, хоть и не все. А вот уменьшить таскаемый груз хоть на полкило - было уже замечательно. Тем более, что чем лучше становилось самочувствие, тем сильнее хотелось поесть.

Пока рис набухал в воде, постарался отстирать грязищу болотную с обуви и одежды. Нельзя сказать, что добился особых успехов, но все же общий вид стал почище. Решил, что и так сойдет, в конце концов чем затрапезнее, тем меньше внимания.

Пока возился и копался - стало вечереть. Рис хорошо разбух, пока варился, хоть и не так, как у известного в Японии Кусуноки, самурая, который попал в голодную осаду и вынужден был разваривать рис до фантастической степени, чуть ли не полный котел получался из горсточки. Увы, питательность объема не имела, но его воины получали вроде как почти нормальные порции. С виду, во всяком случае.

Навернул полкотелка каши с колбасой, попутно решив, что надо бы соль и сахар экономить, и поэтому чай из фляжки дул вприглядку, облизывая кусочек рафинада жадным взглядом.

Утром вскочил полный сил, выспавшийся и наконец-то без головной боли, подташнивания и прочей ломоты. С некоторым трудом удержался от бодрого и нелепого выкрика типа "Мир держись, я иду!"

Свернул лагерь и двинул вдоль ручейка, рассчитывая, что эта вода текучая приведет его к речке, а там должны быть и поселения. Ну, во всяком случае так рекомендовалось во всех пособиях по выживанию.

Ручеек, между тем, категорически не хотел вести прямо, вертелся, как гадюка под вилами, и если бы не компас, Паштет давно бы потерял всякую ориентировку. Уже и обед прошел, в виде которого попаданец выскреб вчерашнюю кашу, а ручей так никуда и не привел. Впечатление складывалось, что так можно идти неделями и все будет то же и так же. И это пугало.

Впрочем, когда Паша увидел протоптанную тропку - на душе стало веселее и пришлось самому себе напомнить, что здесь не у тещи на блинах, а людишки вполне могут оказаться тварями совершенно омерзительными и не стоит так уж веселиться. Засек по возможности место и осторожно двинулся по тропке, ожидая придти к деревне, а если и не деревне, то хотя бы к хутору.

А потом услышал за спиной не то стремительное шуршание, не то сопение и вроде как топоток. Быстро обернулся - и удивился, перехватывая поудобнее ружье. К нему стремительно неслось по тропинке что-то узкое, но быстрое, явно шерстяное. Такого Паша в жизни не видывал, только когда нечто круто затормозило совсем неподалеку - опознал с удивлением по ушам-лопухам, черной гриве вдоль спины и главное - по кожаному пятаку, похожему на электрическую розетку, нормального дикого кабана, только что-то уж больно здоровенного.

Зверь ровно точно так же удивился, хрюкнул что-то матерное и стал нюхать воздух, уморительно двигая своим пятаком. Только вот два желтоватых длинных клыка, торчащих из его пасти справа и слева как-то не позволили насмехаться над этой свининой.

Паштет за секунду передумал кучу мыслей, и в результате решил не вступать в бой, как-то эта живность не вызывала охоты ее ущемлять. Что было странно - кабанище этот явно с людьми был не знаком и вел себя чуточку растерянно, если так можно сказать о зверюге в половину человеческого роста в холке и весом не шибко меньше, чем у Паши.

Секач еще немного похрюкал, словно сам с собой разговаривал, а Паша чуть не расхохотался нервно, потому как эти звуки напомнили ему что-то эдакое сантехнически - водопроводное. При том Паша аккуратно пятился спиной вперед, уходя с тропинки, давая дорогу зверю. Ружье при этом он все же взвел и держал так, чтоб отразить атаку, если эта вздорная живность все же атакует чужака. Но кабан величаво протрусил мимо, кося черным глазом, а потом вдруг припустил с неожиданной для такой массивной туши и коротких ножек скоростью. Паштету даже показалось, что вполне мотоциклетную скорость выдал с места в карьер этот свин.

Перевел дух, аккуратно опустил курки, чтоб не бахать зря. Потом все-таки осмотрел тропу, чего зря не сделал раньше. Ну и не нашел там никаких признаков человеческих следов. А свиные копытца на грунте отпечатаны были во множестве, не человечья тропа получилась, а звериная, как-то такую возможность Паша не учел.

Вот сейчас уже окружающее безлюдье всерьез Паштета напугало. Попробовал вспомнить, что читал про ту же Беловежскую Пущу, чтобы прикинуть - сколько придется пройти, запутался в нулях десятков тысяч квадратных гектаров, потом почему-то приплелись, не пойми откуда, кубометры и декалитры в градусах Фаренгейта на морскую милю, плюнул на это все и тяжело вздохнул. Мило будет таскаться по дремучим лесам. И никто ведь не гарантирует, что пойдет все как у Лёхи и аккуратно через пару месяцев выкинет обратно в ту же самую точку, откуда и портанулся сюда.

Кстати, а куда это - сюда? Что тут такое? Нет, вроде не эпоха динозавров (а девственный лес как раз в этом плане толкал мысли, больно уж все вокруг было чистым, нетоптанным), но давно валяющийся на болоте скелет с ноутом как-то заставлял вспомнить и то, что видел в телевизоре про Чернобыльскую атомную зону, где живность расплодилась и безо всяких мутантов, что характерно. Может это вообще и не прошлое? Может наоборот? И под метровым слоем земли как раз крошеный бетон, битые бутылки, сплавившийся пластик и черепа оскаленные лежат слоем? Как в "Терминаторе"? Паша поежился. Режиссер-то эти самые черепа из реальности взял, посмотрев фотографии уничтоженного ковровой бомбардировкой Токио, так что все из реала. Никаких фантазий. На минутку мелькнуло паническое желание покопаться в земле - а вдруг и впрямь там под ногами в виде культурного слоя все человечество? Но наваждение быстро прошло.

- Старикан толковал про наши офигительные ресуры. Вот ты сейчас эти самые ресурсы и наблюдаешь. Своими собственными ногами в том числе - по-возможности рассудительно сам себе сказал Паштет. Оценил разумность услышанного, порадовался, что у него есть такой хороший собеседник, как он сам, и не удержался от смеха. Второй день всего в робинзонах - а уже сам с собой болтает. Не, пора завязывать с беспокойством. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Должны же тут быть люди! Просто обязаны. Надо идти и идти. Только и всего.

Это несложно и обязательно даст результаты.

На пятый день пешего похода настроение у Паштета, однако, изрядно ухудшилось. Не к такому он готовился. Туризм совершенно не вписывался в попаданчество. И самое кислое - по-прежнему ни малейшего признака людей. Всякой живности - навалом, даже медведь попался по дороге, но разошлись краями, как принято говорить. Мишка (не шибко-то и большой) встал на задние лапы, а Паша вежливо бочком отошел подальше. Была мысль срезать зверя дуплетом, но попаданец воздержался. С одной стороны, харчи за неделю изрядно убыли и рюкзак сильно полегчал, с другой останавливало то, что придется корячиться с тушей долго - и не факт, что успешно. Читывал как-то роман, в котором все прелести разделки туши неопытным охотником были расписаны. Тогда страшно не понравилось, что в романе про зомбей, не пойми с какого бодуна, такой эпизод воткнут, ан вот сейчас не стал спешить со стрельбой. Слишком много мяса, не сожрать столько, а погоды стоят теплые, даже ночью. Или это в лесу такой микроклимат?

Заметил, что похудел - дырку на ремне стал пользовать новую, чтобы штаны не сползали. Палатку насобачился развертывать мигом и устройство лагеря сейчас уже шло моментально. По утрам тоже собирался на автомате. Еще бы людей найти, в конце-то концов. Но людей не было, хоть тресни. И все попадавшиеся тропки, как на грех, были явно звериными.

Рюкзак похудевший тоже печалил. Поэтому, когда Паше на глаза попалась здоровенная птица, чем-то похожая на курицу по силуэту, он, не думая долго, тихо и аккуратно заменил картечные патроны на пару дробовых, которые на всякий случай держал в кармане. Таких птиц раньше Паштету не попадалось - здоровенная, черного цвета с переливом - синим по спине и зеленым на груди, роскошный хвост веником, мощные крылья. В общем - здоровенная! И когда ружье шарнуло облачком свинца, чертову пташку не убило, а просто сшибло с ветки на землю и незадачливому охотнику пришлось пару минут лупить добычу прикладом и сапогами, чтоб она не улетела. Добил и гордо поднял добычу, поразившись тяжести - килограмм пять - шесть, точно совершенно. Зачетная добыча! Порадовался своей удачливости и тому, что сегодня свежатинки поест, и раз такое дело - Паша встал лагерем раньше, чем обычно, перед тем, однако, отойдя подальше от места охоты и по привычке проверив окрестности. Мало ли кто на выстрел может припереться, тут и украинские наци могут попасться, и дезертиры, берега потерявшие, и обуянные идеей "от можа до можа" поляки, да и просто бандиты, которые человеческую жизнь во время войны и в грош не ставят. Не говоря уже о немцах и всяких прочих венграх - румынах.

Опыта кулинарии такого птицезавра у Паши не было, впрочем, он твердо знал, что хорошие продукты готовкой не испортишь. Сам в этом не раз убеждался. Слова его приятеля и коллеги, который стажировался в Англии и утверждал, что там эта поговорка не работает и да, хорошие продукты английская кухня портит от души, Паштет решил не учитывать.

С готовкой птицы возникли сразу некоторые сложности. Обычно все рекомендовали готовить на природе птицу в глине. Обмазал глиной, посолил - поперчил, зарыл под костром - и наслаждайся. Это было замечательно, но к сожалению, в этом лесу глины Паше не попалось пока ни разу. Варить в котелке, равно как и тушить, сразу не покатило - котелок был явно мал. Оставалось романтическое - пожарить на вертеле.

Последнее Паштет и решил сделать.

Ощипать тушу оказалось весьма не просто, перья держались прочно, приходилось прилагать немалое усилие, да и просто много их было, мощна была пташка, чистый орел, только клюв не хищный. Но глаза боятся - и правильно делают, как говаривал известный офтальмолог. Чтобы разожженый костерок не горел зря, Паша сообразил приготовить себе супчик по-домашнему, и аккуратно выпотрошил добычу поодаль от лагеря. Всякую требуху выкинул, а печенку, сердце, шею сложил в котелок и повесил вариться.

- Впору перину себе сделать - заметил попаданец, озирая покрытую черными перьями и пухом окрестность. А ведь и половины еще не ощипал! Уже и суп кипел, а перья все никак не кончались. Черт, да уже рука заболела дергать! Все-таки в романах все куда проще. Подстрелил, сварил...

Заправил суп, ссыпав туда один из пакетиков сублимированных щей - крупа уже кончилась почти вся, рису осталось немного, да уже смотреть на него было неохота.

Опять щипал этого птица, потом все же сделал перерыв, с жадностью похлебав душистого супчика. Чуточку погордился тем, что супец вышел вполне себе годным, хотя и получилось, что за дерганьем перьев варился он часа два, а та же шея птичья все равно получилась не в пример куриной - жесткая. Но свеженинка пошла " на ура!", как - никак свои зубы, не вставные. И еще чуточку погордился тем, что не упустил убрать аккуратно с печенки желчный пузырь, мелочь - а молодец!

Наконец, домучал увесистую скользкую тушу и торжественно насадил ее на аккуратно вытесанный вертел, который тщательно сделал из подходящей ветки. Торжественно утвердил хрестоматийную конструкцию над огнем... Прямо как на картинке получилось.

И потом часа четыре поворачивал и поворачивал вертел, периодически поливая водичкой - птичье мясо было без капли жира и потому сохло моментом. Пробовал его через пару часов, потом еще и еще - жесткое, зараза, хоть убейся. Потому продолжал жарить. Пахло обалденно, хорошо супу поел, не так слюна текла, но по твердости и жевабельности мяско это уверенно стояло сразу же за резиновой подметкой. Решил все же взять с собой, в конечном итоге получилось что-то не то сильно прожаренное, не то вообще завяленное, но все-таки мясо. Темное, припахивающее почему-то сосновой смолой и хвоей, но в конечном итоге - все-таки съедобное.

Учитывая, что впервые Паштет ел добытую и приготовленную собственными руками дичь, получилось не так чтоб уж совсем позорно. Наоборот - вполне себе блин комом для первого раза.

Повесил тушку на ветку, чтоб не ели всякие шныряющие по земле зверьки и завалился спать, положив поближе ружье и опять же поставив в стволы картечные патроны. Хоть медведь и пуганулся, но черт его знает, у каждой зверюги свой характер и как-то не хотелось проснуться оттого, что надо обмениваться с генералом Топтыгиным радостными возгласами. Тут Павел тихонько помеялся, представив в лицах как здоровается с косолапым:

- Превед, Медвед!

А тот в ответ: "Превед, Паштед!"

Нет, лучше без таких развлечений, пусть никто не рявкнет в палатку. Потому лучше ружьецо под руку.

Ночью снилось, что он идет и идет по лесу. Проснулся, решив, что сон в руку. И опять лес, лес, лес...

Шел уже как автомат, втянувшись в неспешный размеренный ход. Даже и опасаться перестал, решив про себя, что вряд ли не услышит кучу народа, а одиночки в таком лесу долго не проживут.

Когда Паша шел по вклинившемуся полосой ельнику, взгляд зацепился за что-то знакомое, так-то похожее на серый валежник, присыпанный палой ржавой хвоей, но это если не присматриваться. Паштет же свернул и присмотрелся. И нельзя сказать, что настрой у него улучшился.

Сначала было подумал, что все же люди тут были сравнительно недавно, потом засомневался - может быть, еще один попаданец у него под ногами валяется. То, что привлекло внимание было разбросанными позвонками, очень уж у них форма характерная, но тут же рядом в рыжей хвое покоились и другие кости, хотя скорее тянуло назвать их косточками - маленькие, сухие, легкие. Поднял бедренную кость, приложил к своей ноге - маловата, однако.

Чувствуя себя этакой помесью Шерлока Холмса, судмедэксперта и прочих героев телесериалов, осмотрел место. Понятно было, что этому скелету сильно не повезло - в отличие от останков генерального, кости лежали вразброс, череп, словно раскрошенная скорлупа ореха, торчал из слоя хвои зубчатыми краями осколков. И следов зубов на костях было много, попаданец был не силен в их распознавании, но уж очень часть следов была похожа на то ли собачьи, то ли волчьи, а часть - две мелкие, параллельные царапины - на мышиные. Лежал скелет тут давно, но как-то получалось, что не так давно, как болотный. Почему-то Паше влезло в голову, что лет 10 максимум - 20. Сам бы не объяснил с чего так решил, но раз никто не возражал, то и ладно. Когда поворошил веточкой обломки черепа, который зверье изгрызло очень сильно, увидел, что лучше всего сохранились зубы - которые, впрочем, тоже удивили. Так-то они похожи были на человеческие, но показалось, что что-то их слишком много. Поворошил хвою, собирая разбросанные из раскромсанных челюстей зубы. Насчитал сорок одну штуку, удивился еще больше. После того, как лечился у стоматологов, твердо знал, что у человека - 32 зуба. Никаких вещей или деталей и обрывков рядом не нашел, хоть и смотрел тщательно. Маленький человекоподобный скелет с сорока зубами. Даже, пожалуй - с сорока двумя, хотя нет - количество зубов должно делиться на четыре... Было о чем задуматься. Некоторое время не без азарта ходил вокруг спиралью, расковыривая палкой все подозрительные бугорки, рассчитывая найти что-то этакое - ну если не машинку времени или генератор порталов, то хотя бы бластер. Не нашел ничего. То ли несчастный хозяин попорченного скелета забежал в лес голяком, то ли - что скорее - все его вещи были из экологичных материалов, типа одноразовой одежды, про которую давным - давно написали и Лем и Гаррисон.

Возбуждение от ожидания бластеров постепенно спало. Паша внимательно осмотрел серо-зеленоватые косточки, надеясь еще что-то обнаружить, но - увы. Ни пулевых пробоин, ни переломов, ни следов от лучеметов или что там еще могло бы быть в том времени, когда человечество поумнеет. Ничего. Совсем - ничего.

Подумал немного, потом все таки сгреб кости в компактную кучку и навалил сверху сухую хвою. Крест вязать не стал - мало ли к какой религии принадлежало это существо.

Посопел носом и пошел дальше.

Как писалось в старинных романах "печальные мысли обуяли его до глубин души его". Подсознательно Паштет все-таки ожидал чего-то этакого, драйвового, хоть и сурового, но интересного и внезапного. Ну, ведь во всех романах про попаданцев такое было: "Я схватил арбалет и выстрелил тремя болтами, сбив четырех всадников с седел. Мне захотелось есть. Поймал медведя и сварил его. Хватило на пару дней". Никаких сложностей, никакой возни, никаких проблем, только ряды роялей в кустах. Щедрые и бескорыстные гномы, милые и душевные эльфы, добрые каннибалы, честные воры, дружелюбные пираты и милосердные бандиты. Ну и орки, конечно, которые оказываются просто чистые викинги, только мордой зеленые. Захватывающе в красивых интерьерах вселенской битвы бобра с ослом.

И всё под попаданца прямо подстилается, радостно визжа и помахивая хвостиком от старательности. Все его обожают и уважают, слушают, не дыша, каждое его слово и кидаются опрокидью исполнять любую прихоть. Правда, злые языки окрестили подобное явление, как "Мэри Сью", но все же в голове застряло, что любая другая реальность - красочная и офигительная. А тут - лес еловый, лес лиственный, лес сосновый, лес смешанный... Хрестоматия для шестого класса. И все.

И никаких тебе прекрасных эльфийских принцесс, которых легко можно напинать прям с первой же страницы и тут же окажется, что по эльфийским законам субьект, навалявший люлей по щам высокородной принцессе, вместо долгой и мучительной смерти за нападение на особу королевской крови, получает эту самую принцессу мало не в рабство. Ну типа, если она не справилась сама в мордобое, то нехай идет в сексуальное услужение к первому попавшемуся забулдыге другой расы, который драться умеет чуток лучше, чем девушка - наследница престола. Очень такой вполне себе эльфийский обычай, просто персик. Разумеется она потом влюбится в того, кто ей надавал по морде. То есть конечно - по прелестному эльфийскому личику, это же основной путь к девичьему сердцу. Одна беда - даже в племенах троглодитов что-то такого не было. Худо-бедно, но папы своих дочек старались защитить искони века.

Тут Паштет про себя усмехнулся, вспомнив, как подкатился было однажды к симпатичной, но заносчивой девахе. Ее папаша как раз воспитывал свою дочу "принцессой" и при первых же паштетовых попытках обаять деву, позвонил ухажеру и понес грозную чушь. Эта самая чушь невесть откуда пришла в Россию, и ее подхватили самые тупые папаши. Типовая: "Я сделаю с тобой всё то, что ты сделаешь с моей дочкой". 	Паштету это крайне не понравилось, но в ответ на угрозы дурного отца он неожиданно для себя нашелся и бойко спросил: "То есть, если я буду целовать твою дочку в щечки, ты тоже полезешь ко мне целоваться? А если я буду целовать принцессу в попочку? Я могу рассчитывать на твои страстные поцелуи в мою волосатую жопу?"

Папаша подавился своим рыком, а Паша благоразумно прекратил любые поползновения к девахе. Если у девочки отец - идиот, то лучше с ней дел не иметь. Гены - адская штука. Как яблочко от яблони.

И получается странное - тут не получается договориться с представителем своего же вида, а папаша - вроде как человек. Во всяком случае - внешне похож. И за свою дочку вишь готов башку оторвать. А в книжках с любыми эльфами или там гномами - ну, никаких проблем. Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники...

Черт, какие мысли в башку лезут от одиночества. Так-то Паштет был молчуном и болтать не любил, но после нескольких дней вынужденного малословия уже чувствовал, что неизрасходованные слова накопились и вроде как пучат изнутри. Очень хотелось встретить людей. Не в виде костных останков, причем.

Хотя после того, как желание пройти портал сбылось, многое отсюда стало видеться иначе. Когда Лёха говорил, что ходившие с ним парни были вроде как и такими же, но одновременно - и отличались, пропускал мимо ушей. Сейчас задумался, как про уступчивых эльфов с орками вспомнил. Менталитет - штука непростая, закладывается с детства и потом шлифуется, а Паша на это внимания не обращал совсем. Наверное - стоило бы.

Был интересный разговор тренера с теми, кто решил заниматься ножевым боем. На одну из тренировок попаданец пришел раньше, чем нужно, и застал именно что беседу об отличиях этого самого менталитета.

- Я уже вам говорил, и если вы поняли, что из себя представляет ваш противник - жить после этого легче. Понимаете, в ряде случаев это сразу будет решать характер боя - говорил учитель фехтования. И когда слушатели позволили себе усомниться, тут же привел примеры:

- У филиппинцев оружие режущее и наносит поверхностные раны. У них поединок до трех часов длился - пока один кровью не истечет. Ибо так принято. А у японцев традиционно - все решает первый удар. Даже сейчас, когда они от европейцев фехтованию научились - традиция никуда не делась. Японец атакует первым и постарается все решить первым же ударом. Видите разницу? Индийские доспехи видели? Сверху броня в палец толщиной, а ноги - голые. Раджпут не бил по "нечистым местам". На кону карма стоит - ударишь не туда и возродишься в следующей жизни не гордым слоном там или орлом, а придется семь ступеней снизу восходить, начиная с таракана или как там в индуизме положено, не силен я в этом. А воины из Европы били куда попало, им на карму плевать с высокой колокольни, важен результат. Опять же видите разницу?

- Толку нам в этой старой истории. Вот уж вряд ли с раджпутами махаться придется - возразил от учеников долговязый парень.

- Эх! - раздраженно махнул рукой тренер. Потом все-таки педагогическое мастерство одолело и уже спокойно заметил:

- Нож разведчика вы все видали, так?

- Так - согласились неофиты.

- Почему у одного образца лезвие смотрит вниз, а у другого - вверх?

- Может, для левшей? - догадался молчаливый парень.

- Нет. Просто нашим стало известно - немцев учат по рукопашке, что у русских ножей лезвие снизу, а обушок - вверху. И потому при ножевом бое рекомендуется безбоязненно парировать раскрытой ладонью, отводя нож в сторону. И наши что?

- Стали делать ножики лезвием кверху - догадался молчаливый.

- Точно так. И прикиньте сами, насколько это оказалось неприятным сюрпризом для уверенных в победе немцев. Ладошкой-то раскрытой по лезвию, а? Сам, да с размаху? Так что для того, кто вступает в бой - любая информация о противнике важна. Если вы своего противника прокачали еще до схватки - ваши шансы повышаются.

- Слыхал, что немцев вроде рукопашному бою не учили. Дескать огнем работали в основном - влез в беседу Паштет.

- Учили. Особенно в начале войны, когда начинали увеличивать Рейх. Тот фольксштурм и тыловики, что заканчивали Историю Рейха, те да, не умели, и научить было уже некому. А до 43 года вполне рукопашников хватало. Старались не злоупотреблять, имело место, но если приходилось - то вполне себя показывали. Вот к слову и такой момент - менталитет национальный тоже важен. С теми же немцами - очень любят стереотипное поведение, следуют инструкциям, не любят импровизаций. На чем постоянно горят, потому как такое на войне сильно мешает. Прогнозируете действия противника - выигрываете.

Тут он поглядел на Паштета, усмехнулся и былинным голосом выговорил:

- Однажды заезжий фехтовальщик вызвал на дуэль известного шутника Уленшпигеля. Хохмач явился с метлой вместо шпаги. С одной стороны он знал, что противник его - мастер по шпаге и в прямом бою накоротке не устоять. С другой было известно, что враг грузен и тяжел и очень быстро теряет дыхание. И шутник носился вокруг фехтуна, заставляя того терять силы, а потом ткнул его метлой в лицо и сбил с ног. Откинул подальше выбитую шпагу и веселил публику, стараясь скормить противнику метелку. Тот и помер. От злости. Он же не знал, что Уленшпигель отлично владеет длинномерами и был лучшим бегуном у себя в городе. Его даже назвали Тиль - то есть "подвижный". Разведка - вот что важно перед каждым боем. А вы это отрицаете весьма легкомысленно.

- Ясно. А если, скажем, с финном придется встретиться, или с эстонцем - то можно спокойно выспаться перед дракой - усмехнулся долговязый.

- Зачем? После драки у вас будет время поспать. Вечным сном - хмуро улыбнулся тренер.

- Почему? - удивилось сразу несколько учеников.

- Стереотипы - вещь достаточно опасная, вот вы и повторяете ошибки немцев. Судите о противнике, не зная его точно.

- А что знать-то про турмалаев? - недоверчиво спросил самым презрительным тоном долговязый ученик.

- Финны в Российской империи были такими же хулиганами, как сейчас кавказцы. Ту же славу головорезов имели. (Ученики недоверчиво переглянулись) Большая часть криминальных трупов была в Финляндии. Ну, что удивляетесь? Даже весьма так себе пуукко, который в общем-то не шибко страшный ножик и сильно уступает сатанинскому якутскому ножу или гениальному ножу для геноцида всего живого, что делали у наших поморов - а остался в криминальной истории России как адская финка. Но в деле - пуукко банальный крестьянский ножик, вполне можно сказать - хоз-быт, если уж так говорить. Тому же кинжалу, что на Кавказе и у казаков был в почете, уступает сильно и во всем сразу. Но якуты со своим кошмаром стали известны только во время обороны Заполярья от гитлеровцев, и те очень быстро заценили северные ножи, если в плен попадал с таким ножом раненый, то мучили его долго и старательно, глаза выжигали и все такое.

А финка... Вся ее слава только в том, что хозяева ее пускали в ход очень часто. И успешно. Вот и смотрите, как вы облапошились со своим стереотипом. Финны думают долго, а вот действуют - быстро. И если до поножовщины дело дошло с финнами - не считайте их тюленями.

Менталитет - вот что надо знать. Не стереотипные глупости. Если б вы больше читали - это бы вам помогло. В той же финской пракниге "Калевала" очень все внятно прописано. Сосед Лемминкайнена лет двадцать думал - мстить или не мстить. Решил все же отомстить - и тут же из самострела болт в спину вогнал, да еще и ядом смазанный. Ладно, давайте прощаться. Вопросы остались?

- А что такого в якутском ноже? Или поморском? - спросили ученики.

- У якутов заточка стамесочная, односторонняя, лезвие при ударе уходит по дуге, кровотечение получается массивнее, ну и еще хитрости есть. У поморов - кончик в сторону искривлен - тоже для того же, рана от этого уширяется и опять же все вековые наработки использованы - лезвие кривое слегка, рана получается шире и шкуру снимать удобнее, физиологично под руку сделано, заточка лезвия волнообразная, опять же рана от этого значительно опаснее. Это не хозбыт, это настоящие охотничьи ножи, ими палочку стругать тоже можно, но они - для мяса. На следующее занятие принесу, посмотрите.

- Меня вот еще тоже удивило - заметил неожиданно для себя Паштет - что у нас в известной сказке про волка и пса, звери договор соблюдают точно. И у хохлов тоже сказка такая же...

- Это что, та сказка - ну, мультфильм "Жил-был пёс"? "Щаз спою", да? - спросил улыбчивый крепыш из группы учеников.

- Она самая. У белорусов тоже так. А у эстонцев оказалось наоборот - когда волк крадет детенка, выполняя инсценировку киднеппинга, то эстонский пес всерьез кусает компаньона за ногу, перегрызая сухожилие, и не дает ему бежать, пока хозяин пса очумевшего от такой подлости волка гробит - сообщил Паша.

- Сказка - ложь, да в ней намек,

Добру молодцу урок - нараспев произнес, улыбаясь, Наваха.

- Да прямо - уперся долговязый. По нему было видно, что он зануда и при том - упертая зануда.

- Именно так. А дома вы еще подумайте на такую тему, почему у нас в сказках все чудеса - монументальные и основательные и ресурсы при том не считаются. А вот у наших демократических партнеров - сплошное фу-фу, надувательство, а не чудеса, и жадность со скупостью из сказок валом валят. Не поняли?

- Не очень - озадаченно призналя улыбчивый парень. Впрочем, сейчас он был серьезен. Остальные тоже как-то насторожились.

- Думать не хотите, память развивать - это печально. Не исправитесь - получите Альцгеймера в зрелом возрасте. Я серьезно, между прочим. Ладно. Сравниваем. Золотая рыбка, выполняя пожелания бездонной старухи, дает ей и дом горожанки и хоромы дворянки и дворец царицы - без дураков, сроков и всерьез, со слугами, охраной и владением. Не бесила бы своей дурью старая труперда рыбоволшебницу - жила бы в довольствии. Щука, опять же, что Емеля скажет - то и выполняет всерьез и надолго. Царевна - лягушка осуществляет заказы тоже не из мороков. Так?

- Ну, в общем - переглядываясь и, судя по всему, судорожно вспоминая хорошо забытое, согласились осторожно ученики.

- Вижу, книги у вас не в почете. Берем мультфильмы, чтоб вам понятнее было. Смотрим на ту же Золушку. Халтура чудовищная девочке всучивается и скоропортящаяся. Тыквокарета, крысокучер, мышекони, говночудо. И в полночь все это тут же возвращается в обратное ничтожество. Алладин - та же песня - джинн лепит всяких холуев и слонов из того, что под рукой. Парад-алле провели, пыль в глаза пустили - все, остался принц Абабуа с одной мартышкой. Вот вы и подумайте на досуге, с чего так. Заодно потренируйте мозг и прикиньте, почему чудеса у наших соседушек выполняются весьма своеобразно - захотел чувак миллион долларов, чтоб джинн дал - и тот без вопросов гробит мамашу пожелателя в авиакатастрофе, после чего рвущий на себе волосы от горя сыночек получает от страховой компании искомый миллион долларей. Раз уж об этом речь зашла, заодно подумайте, почему этот самый миллион долларов - единственная мечта во всем кинематографе соседей. И почему, получив этот чемодан с деньгами они тут же фильм завершают. Как у нас сказки - свадьбами кончаются. Все, ступайте, ломайте головы.

Как там что решили ученики, Паша не знал. Для себя вывод сделал немного неожиданный. Именно потому, покидая островок генерального скелета, забрал с собой пустую банку от тушенки и древнюю бутылку Хеннеси. Чудес ждать не приходится, а посуды нехватка.

Теперь Паштет вечером кипятил воду, сливая ее в бутыль и фляжку, а чай заваривая в кружке. Кашу готовил с походом - ужинал плотно, а остаток доедал утром, благо закутанная в свитер фляга оставалась горячей. Обедал всухомятку, запивая водой из бутыли, а встав на ночлег - опять кухарничал, стараясь выбрать место у воды проточной, благо водой этот край не был обделен.

Теперь, разжившись дичиной, варил не то густоватые супы, не то жидкие каши. После нескольких часов пешего хода по свежему воздуху аппетит был на диво хорош и даже жесткое мясо, которое скорее могло загнать зубы обратно в десну, чем дать себя разжевать, все таки шло в дело, если резать его поперек волокон тончайшими, прозрачными ломтиками.



Глава тринадцатая. Непонятки как они есть.



То, что лес изменился, Паша понял не сразу. Идти стало труднее, пробирался, пыхтя, в неудобьи, потом как в лоб кто стукнул - не было вековых стволов вокруг. Росли деревца тонковатые, не шибко высокие, но зато - густо. Сразу же возник простой вопрос - почему? Если б матерых колоссов повалило ураганом или пожаром - так стволы б и валялись себе. А тут - очень уж похоже, что было место расчищено, а потом - заброшено, потому и заросло молодой гущениной. А кто может место расчистить в лесу? Знамо дело - не медведи. С одной стороны - вроде как хорошо, значит люди, возможно, неподалеку. С чего только забросили расчищенное место? С другой стороны как рассказывал Паштету один бывалый товарищ, некоторое время помывший золото на Лене, причем по собственному желанию туда уехавший: "Человек в тайге без карабина или автомата - не человек вовсе, а гуманитарная помощь". Лесные люди - очень разные. Хотя тоже от времени зависит и местности. Где-то лучше сразу раздеваться, а где-то перед тобой шапку сломают.

Значит, надо теперь аккуратнее двигаться. От волнения даже пот прошиб. Пока ясно было только, что на вырубку это не похоже никак - пней нет. Вот так если с ходу - очень было похоже на колхозное поле после перестройки. Видал такие Паша не раз. Но в 1941 году вроде как не должно бы такого быть. Хотя черт его знает. Раскулачивали же, ссылали тысячами, опять же крестьяне валом валили на заводы - новостройки и в города. Так что может и меньше народу - поля и заросли? Попытался разобраться, для чего вернулся назад и не баз труда залез на здоровенную сосну, у которой из голого ствола торчали на манер лестницы остатки сучьев.

И убедился в том, что да - похоже на старое поле. И вроде как за ним лес тоже не матерый, тоже зелень низкая, но густая. Прикинул направление, сверился с компасом и двинулся осторожно, ружье держа наготове. Когда за полем нашел несколько пней в сильно прореженной чаще, понял, что да, люди. Никак не бобры. Следы от топора были на пнях. Только вот с людьми получилась нескладуха. Выйдя на поляну, густо заросшую роскошно цветущими зарослями иван-чая, обнаружил, что цветы эти веселые прикрывают собой пепелище, точнее - уголище. В одном месте наткнулся на сильно обгорелый угол избы - сохранились обугленные бревна трех нижних венцов, прочно собранные "в чашу". Окинул взглядом поляну. Большая деревня была... Никого из живших и духа нет. В прямом смысле - не пахнет тут ничем, кроме разве что цветами и немножко медом вроде. Отвоевал человек у леса кусок, да не удержал. И лес неторопливо вернулся.

Шел Паштет еще часа два, причем тут уже матерой чащи не было, деревья пожиже, нет вековых великанов, в одном месте вроде как заросшая дорога попалась, на полоске земли деревья росли, но единичные, видно почва плотно утоптанная не давала приюта корням.

Двинул по дороге, немного удивляясь тому, что небо видит над головой, раньше -то мощные кроны все закрывали пологом.

А потом увидел ободранные деревья без коры. Много. Кому столько коры понадобилось - непонятно. Стал смотреть по сторонам еще внимательнее. Заодно проверил свой внешний вид, очень уж не хотелось вылезти к колхозникам страхолюдиной дикой. Вроде бы ниче так. Не зря почистил все после болота старательно. Не так, чтоб на бал ломиться, но в избу уже пустить могут.

Запах дыма был слабеньким, но за все время шатания по лесу нос Паштета уже очистился от городской вони, теперь если и уступал собачьему нюху, то ненамного, да и воздух чистейший. Прикинул, откуда ветерок. Пошел так, чтоб в лицо был, и убеждался при этом, что еле заметный запах, становился увереннее и сильнее. Потому и не удивился, увидев сквозь листву полянку. Вышел и понял - есть контакт!

На маленьком, чистом от деревьев и кустов пространстве стояла странноватая халупа - вроде как и из бревен, но очень низкая, венцов на пять, не больше, с плоской односкатной крышей, на которой всерьез росла зеленая трава. Перед этим жильем - а почему-то сразу Паша решил, что это именно жилье, горел костерок, дававший слабый дымок, и у костерка возился человечек с пышным венком на голове.

Еще видна была развешенная на жердях рыболовная сетка, какие-то чурбаки стояли на полянке, вроде как портки и рубаха на веревке сушились, почему-то гораздо большие размером, чем человечек у костерка. Пару секунд прикидывал, что лучше - посидеть незаметно, понаблюдать, или выйти сразу, поздороваться. Осмотреться было бы разумнее, но кто их знает, местных, увидят прячущегося человека, могут неправильно понять. Решил не таиться.

- И куда это меня черти занесли? - подумал Паша, вышагнул на утоптанную поляну, негромко и максимально дружелюбно сказал, стараясь, чтоб никого не напугать, но держа ружье под рукой:

- Добрый день Вам, уважаемый!

Человечек взвизгнул и стремительно рванул в кусты, мелькнув босыми пятками. Только ветки качнулись.

- Вот тебе и здрасти! - подумал Паштет. Ситуация определенно была дурацкой - и что еще хуже того - очень двусмысленной. Так бы скорее всего попаданец решил, что у костра была девчонка малая - лет этак семи, судя по визгу, пробудившему давние школьные воспоминания. Но с чего в венке? Как-то не припоминались колхозницы в венках из цветов и листьев. И мала она самостоятельно хозяйство вести. Да и скелетик многозубый как-то мешал все время. Может и не пикси и не фейри, но вдруг реальность иная?

Огляделся повнимательнее. Запах знакомый. Дымком и - вроде как медом тянет. Подошел к костру. Оказался сложенный из камешков очажок. Сам Паша такие делал, когда с приятелями отправлялся на природу. Над углями прочно стоял немалых размеров глиняный горшок с булькающим варевом. Пахло от него вполне съедобно и вроде как - мясом. Так, по первому впечатлению очень похоже на пшенный кулеш.

Мда... Интересно - если есть другие реальности, где у людей 44 зуба (а может - и не совсем людей, уши острые на черепе никак не отразятся) и на этом в общем отличия заканчиваются, то какое там пшено? Мясо здесь вроде как съедобное, жесткое, конечно, но вроде как дичь и должна быть жилистой и мускулистой, жизнь у дичи лесной непростая и суровая.

Нет, на эльфов все же не похоже. Рубаха на веревке простецкая, желтовато-серая, без всяких узоров и позолот. Портки вообще бурые какие-то, сильно ношеные. Интересно, а у эльфов бедняки есть? Во всех фильмах и книжках вопрос эльфских бытовых дел старательно обходился. Типа играли на арфах, стреляли из луков и сочиняли легенды. А вот кто их кормил - невнятно. И куда эта мелочь визгучая свалила? Нелепая ситуация.

Присел на чурбачок, прислушался. Тихо все. Чертовы эльфы все из башки не выходили. Сейчас как даст из кустов отравленной стрелой в глаз! Да ну, чушь! Пшенная каша в глиняном горшке - и высокородные эльфы. Так, что будет делать нормальный крестьянин, увидя незваного гостя у своего очага? Черт, определенно густо тут медом пахнет! И вообще - не похоже тут как-то на постоянное жилье. Вот как-то чувствуется, что времянка. Или кажется?

Обошел, не торопясь, полянку. Уперся в маленький родничок, дающий путь крохотному, но чистому, как стекло, ручейку. Наполнил фляжку про запас, попил с руки. вкусная вода, холоднючая, аж зубы ломит.

Подумал, что сгорит каша на фиг, пока кашевариха бегает по кустам. Чтоб чем-то себя занять вернулся к костру, помешал палочкой варево. Точно - пшено с мясом, только вот должна бы быть картошка с морковкой, а не видать. Лук - по запаху судя - таки есть. А так вокруг - бедно все. Чисто, но бедно.

Когда уже снял горшок с углей и поставил его обочь, так, чтоб грело, а не пекло, из кустов сбоку молча выскочила собака, как флагом размахивая хвостом и скаля беззвучно зубы. Вид у псины был неприветливый. Следом на полянку развалисто выпрыгнул странный субьект - перекособоченный, почти квадратный и хромой. За ним пряталось то самое мелкое визгучее существо в венке.

Первым делом Паша отметил, что в лапах - или руках, узловатых, коричневых у кособокого довольно ловко держалась штуковина, характерная для охотников, ходивших на медведя врукопашку - рогатина. Хотя это оружие очень сильно отличалось, например, от виденной Паштетом царской рогатины, с которой на медведя ходил император Александр Третий. Там лезвием на древке служил практически обоюдоострый меч, а тут сизо бликануло нечто, больше всего похожее на отломанное лезвие банальной шашки, да и ратовище деревянное было поровнее. А вот перекладина на древке имела место, значит и впрямь противомедвежье оружие-то.

- Здравствуйте, уважаемые! А у вас молоко убежало, в смысле кулеш сварился - ляпнул от неожиданности попаданец, вскакивая на ноги и стараясь видеть одновременно и кособокого и его собаку, которая, сука умная, норовила зайти сзади.

- Хым хох хкаком? - вопросительно по интонации, но довольно грозно рявкнул кособокий. При этом он поднял голову и под разляпистой войлочной шляпой Паша увидел его физиономию.

Интернет все же штука полезная. Если бы Паштет не глянул в свое время изыски фанатов "Игры престолов" - вполне бы и растерялся. Увиденная им рожа была страшной. Вместо носа - две дырки прямо в череп, рот перекошен и торчащие из него зубы стоят как-то врозь. Так бы Паша растерялся возможно, ан сфотошопленный портрет Тириона Ланнистера, как он должен бы был выглядеть после рубящего удара мечом по лицу, здорово помог трезво оценить ситуацию. Тот, кто сейчас настороженно стоял неподалеку от Паши получил по своей морде два-три рубящих удара поперек, потому видок был более, чем страшный. Однако сразу он не напал, хотя и грозен был с виду. И собака танцевала нетерпеливо, но тоже не кидалась кусаться.

- Меня Павел зовут. В лесу заплутал, еле из болота выбрался. А тут у вас как? Спокойно? - по возможности размеренно сказал попаданец.

- Ы? - лезвие рогатины опустилось ниже к земле.

- Дорогу ищу. Заблудился - пояснил Паша.

В ответ квадратный что-то протарахтел стоящей у него за спиной и та опрометью кинулась к костерку, захлопотала, вытягивая горшок с варевом. Паша перевел дух - вроде и с облегчением и в то же время разочарованно. Обычная девчонка, никаких эльфов. Босая, в рубашонке груботканой. В руке - длинная деревянная ложка, с которой она кашеварила в момент явления Паштета народу, с ложкой и удрала за своим дедом, судя по седым космам, квадратный был уже в пожилом возрасте. Но что зачетно - с ложкой же и вернулась, хорошая хозяйка.

- Рвахом! - ткнул себя пальцем в грудь безносый и взял рогатину из боевого в походное положение. Оттарабанил еще что-то, тоже непонятное и сделал приглашающий жест. Паштет перевел дух. То, что писали про гостеприимство славянских крестьян вроде как не оказалось враньем. Как зовут хозяина так и не понял, видно было, что челюсти у несчастного были в свое время переломаны, срослись абы как и говорить ему поэтому очень непросто. Внучка, видать, привыкла и все понимает, как и собака, а человеку новому понять что-то в этом кудахтаньи очень нелегко.

- Павел - вежливо ткнул себя в грудь Паштет. Дипломатия.

Человек в войлочной шляпе приглашающе кивнул в сторону костра. Девчонка уже поставила горшок с едой на деревянный чурбак, рядом с которым стояли два поменьше и теперь возилась с третьим - для гостя.

- Спасибо! - искренне сказал Паша и полез доставать к столу свое угощение - недоеденного птица.

Безносый отмахнулся рукой, дескать - не надо, и сел на свой чурбачок. Поворчал что-то, вроде как помолился, девчонка тоже побормотала неразборчиво - и поглядели на Паштета. Понимая, что надо бы что-то этакое ответить пробормотал скороговоркой типа:

- Боже еси на небеси, да светится имя твое, да пребудет воля твоя, хлеб наш насущный даждь нам днесь, аминь! - слыхивал такое не раз вот и запомнил. Сотрапезники этим вроде удовлетворились, видать советская пропаганда не очень тут преуспела, достали деревянные некрашенные ложки, из ветхой, но чистой тряпицы - печеную зачерствевшую слегка лепешку и выжидательно глянули на гостя.

Паша не стал тянуть время и тут же вооружился своей ложкой, на которую и дед и девчонка (симпатичная довольно, красавицей вырастет) вытаращились с немалым удивлением. Ничего не сказали правда, пошли черпать варево по очереди - сначала мужик с рубленым лицом, потом гость, потом повариха.

Каша оказалась вкусной, кусочки мяса - мягкими. Одно удивило - была она совсем практически несоленой, видать с солью у хозяев были перебои. Лёха много об этом говорил и Паштет даже подумывал взять с собой этой специи поболе, но прикинул вес - и от идеи отказался. И очень хорошо - а то утонул бы в болоте, как утюг, и так - то еле вылез.

Ладно - без соли, так без соли. Когда дохлебали варево, девчушка быстро и старательно притащила из тенька плетеный из бересты туесок с водой, а потом - деревянную миску с пахучим засахарившимся медом. Удивляясь тому, что в плетенке спокойно, не вытекая, хранится вода, Паша достойно завершил трапезу. Потом немного подумал и отблагодарил хозяев за прием тем, что вручил им найденную на генеральном ложку - складень (почему-то хотелось избавиться от вещей покойника, а тут бедные колхозники деревянными ложками кушали) коробок спичек и протянул засмущавшейся девчонке пакетик с десятком иголок. Как-никак первые люди на пути, стоит их умаслить.

Поразила реакция квадратного - тот схватил стальную ложку и стал ее осматривать так, как опытный повар глядит на внезапно попавший ему в руки отборный кус мяса, прикидывая - какой шедевр кулинарии он сотворит с этим сырым сокровищем. От мужика вкусно пахло воском и медом, и Паша без особого труда догадался, что тут неподалеку видно пасека, а дед, чтоб не кошмарить сельчан своей жуткой образиной, в теплое время отъезжает с внучкой на дачу. При том, что пасечник был сильно поврежден, видно было что раньше он был очень силен и ловок и даже в виде такой руины внушает уважение. Как Колизей, например. Хотя, конечно, величию мешало то, что он был в лаптях и домотканной одежде.

Вечерело. Хозяин пригласил в странное строеньице, оказалось - землянка. Паша стал отнекиваться - мала она была по размерам, да и большую часть площади занимали вкусно пахнущие бочонки и туеса, а еще множество лаптей, увязанных в связки. Показал руками, что вот у него палатка есть, и он ее поставит около костерка. Но хозяин помотал отрицательно головой и опять попытался что-то объяснить.

Естественно, Паштет не понял ничего. Тогда дед обратился к родственнице, как к переводчице. Девчушка, то ли стесняясь говорить с чужаком, то ли опасаясь, что он ее не поймет, изобразила в лицах - встала на цыпочки, злобно зарычала и подняла вверх угрожающе ручонки. Потом опустилась на четвереньки и косолапо обошла вокруг Паштета, нюхая землю и периодически что-то выкапывая. Подняла личико, глянула, догадался ли, олух стоеросовый? Свой веночек она сменила на платок и теперь была умилительно симпатична, словно сошла с обертки шоколада "Аленка".

- А, медведь приходит! - догадался Павел.

Дед испуганно зыркнул глазами в разные стороны, осуждающе помотал головой и приложил узловатый палец к криво сросшимся губам.

- Все понял, по имени не называю! Я его застрелю! - согласился попаданец. И взял в руки ружье, которое отставил в сторонку во время трапезы. Показал, что прицеливается и громко сказал: "Бах-бабах!" Удивился тому, насколько браво это у него получилось, палить в медведя ему раньше не приходилось и, в общем, он опасался этого зверья. Но вот что-то понесло.

Колхозник в лаптях внимательно посмотрел на двустволку, одобрительно поцокал языком и - чего Паша не ожидал - согласился, кивнув головой. После чего вытащил несколько бочонков пустых, но густо пахнущих, уложил на колоду отвергнутого пашиного птица, подкинул в огонь поленьев и сучьев, за которыми сходил в лес тут же. Огня они не дали, только тлели, но получалось, что если зверь встанет у туесов или начнет жрать твердокаменную птицу, то будет подсвечен. Вроде как медведям положено огня бояться, но тут Паштет не стал умничать, в конце концов если косолапый испугается огня, то просто Паша сэкономит два патрона.

В конце концов надо налаживать отношения с местными, это всегда полезно, а опыт Паштета говорил без обиняков, что выгодные деловые отношения крепят дружбу сильнее, чем пустые обещания. Как говаривали в этом времени: "Блат сильней наркома!"

Опять же надо будет попробовать в полевых условиях переснарядить пустые гильзы, не век же таскать с собой пули, дробь и порох с капсюлями. В конце концов надо бы оружие себе получше надыбать, двустволку же выгодно можно пристроить местным колхозанам, да тому же пчеловоду с рубленой мордой ружьишко очень пригодится. А вот себе Паша с удовольствием бы нашел что-нибудь поубоистее по военному-то времени. Еще бы понять - а что хотелось бы поиметь - то, что понадежнее или наоборот - то, что в покинутом времени будет подороже стоить. И получалось, что вполне себе практичный пистолет-пулемет как раз стоить будет куда меньше, чем тот же Лехин раритетный карабинчик.

Без кучи точных сведений вроде как ломиться к Сталину и смысла нет, но тут Паша решил не суетиться - пока расклад неясен вовсе. как ни прислушивался - не слыхал ни пальбы, ни пролетавших самолетов. Может тут и немцев пока нету? Или фронт стороной прошел? Лёха особо отмечал, что на иных дорогах следов боев, гнилых трупов и рваной техники было чуть ли не сплошняком, а иные были девственно чисты и ничего, говорившего о том, что в стране идет мясорубка титанических масштабов, и в помине не было. Так что нечего танкам и авиации в этой глухомани делать, это-то понятно. Доводилось читать, что даже в 1942 году не все еще знали, что война идет, попадались такие лесовики партизанам.

Так вот - какое оружие Паштет себе бы хотел? Он и сам бы сейчас не сказал. Конечно, возвращаться через пару месяцев лучше с тем, что поценнее, но эти два месяца надо еще прожить, а сидя в дремучем вековом лесу ничем особо и не разживешься. А полезешь на коммуникации немейкой армии - так не факт, что уйдешь с добычей, а не останешься там валяться в канаве в виде кучи гнилого мяса и рваных лохмотьев.

Засаду дед устроил простую - приоткрыв тяжелую дверку из тесаных топором плах и подперев ее изнутри обрубком бревна. Паша сообразил - это чтоб медведь не смог в землянку вломиться, если что. Щель позволяла прицелиться, тлеющий костерок света давал мало, но вполне высвечивал силуэтно туеса и бочонок. Собаченция привычно свернулась в клубок, дед уселся даже не глядя в проем, а когда Паштет спросил его - "типа, а как зверя увидим?" кивнул на собаку. Паша понял, что звоночек - вот лежит, учует явно первой.

Приготовился ждать и неожиданно для самого себя уснул. И тут же проснулся от невежливого тычка в бок. Ошалело огляделся, с трудом разбирая в тьме кромешной что да как, и не сразу спросонья поняв где находится. В землянке была настоящая тьмутаракань, разве что собачонка рядом чуток была видна - встопорщенная, ощерившеяся и зло ворчавшая. Шевельнулся кусок менее темной тьмы - дед тут тоже, бдит.

А на полянке у совсем уже потухшего костерка возилось что-то живое. Хрустело нахально, громыхнуло деревянным стуком, ворочая бочонок. Паштет пригляделся повнимательнее, аж глаза заслезились. Вроде уловил движение в тех крохах света, что в пепле еще мерцали, аккуратно взвел курки, просунул двустволку в щель, приноровился - и бахнул дуплетом!

Весь мир - в труху! Взвизгнула за спиной девчушка, потрясенная собака очумело метнулась в глубину жилья вереща что-то вроде "айяйяйяйяйуиииии!!!" забилась там с треском и шумом поглубже, а дед выдал что-то восхищенно-матерное на орочьем языке, наверное, потому как кроме интонации ничего Паша не понял в водопаде култыхающихся звуков. Все вместе это прозвучало новаторским саундтреком, еще барабаны поверх наложить - цены не было б! Честно признаться - и сам Паша вздрогнул от такого шума.

Что произошло при этом с медведем - осталось неясным. Огненный шар ослепил стрелка, потому некоторое время оставалось только моргать очумело глазами и ждать. Мужик с разрубленным лицом притворил дверцу плотно, закрыв чем-то вроде засова с доску размером и, опять же подперев ее чурбаком, после чего недвусмысленно отправился дрыхать, попутно бурча что-то успокаивающее и собаке и внучке.

Паштет понял, что никуда тот не собиирается идти, отложив оценку результатов до утра, потому зарядил на ошупь свое ружье и постарался пристроиться поудобнее. Некоторое время в голове бродили опасения - а не прикончит ли его во сне этот безносый чувак, но тем не менее, попаданец уснул младенческим сном.

И опять проснулся - словно и не спал, а солнечный свет лучиками между плах дверных сияет. Немного позабавило то, что вчера на страшную харю хозяина землянки без содрогания внутреннего смотреть не мог, а сегодня уже как-то и привык, как было в игре Фалаут, когда в напарниках гули радиоактивные оказывались. Дед проявлял нетерпение, видимо хотелось ему оценить поле ночного боя.

Как ни удивился Паша, а туша незваного гостя у костра не лежала. Насрано там было жидко и обильно - это да. Собачка, обнюхав деловито полянку, вполне определенно показала своим носом, словно стрелкой компаса, на лес. Безносый иронично посмотрел на Пашу и предъявил ему простреленный навылет бочонок, потом, став серьезным, показал на темно красные пятна. Все-таки второй пулей Паштет по зверю влепил. Вопрос - куда. Переглянулись с дедом. Тот жестами и своим буркотеньем показал достаточно понятно - сейчас все трое идут в лес, подранка добирать. Первой - собака (та, после ночной подлянки со стрельбой над ухом, старалась держаться подальше от шумного попаданца и потому сейчас выглядывала из-за хозяйской ноги, ближе не подходя). Вторым - сам хозяин. Тут безносый упер конец своего оружия в землю, ногой прижав и грозно направив острие в сторону ставшего неприятно враждебным леса. Потом принял рогатину в положение "на плечо" - и показал Паше три пальца - типа твой номер шестнадцатый, вступишься третьей линией. Вопросительно проворчал что-то, что попаданец перевел как "Все понятно?".

Ну, в общем было понятно, да. Кивнул. Тронулись гуськом.

Теперь по лесу идти было неприятно. В свое время Паша много раз слыхал про чертовски хитрых медведей, поедом евших всех подряд. Потому шел с опаской, ожидая бодрого напрыга со всех сторон. Собачонка после недолгой экскурсии вдруг встопорщилась, зарычала и кинулась вправо. По звуку Паша решил, что лайка уже всерьез дерется с медведем. Безносый спешно прянул за собакой, попаданец - следом, хоть и без радости. Но вроде - не боялся, только руки вспотели.

Собачка всерьез драла мишку. И это получалось у нее лихо и ловко. Наверное потому, что медведь лежал ничком, уткнув нос в лапы и никак не реагировал. Паша вовремя обнаружил, что взведенное ружье целит квадратному деду в спину, быстро исправил свою оплошность, пока не заметил кто, взяв на мушку бурую тушу.

Подошли осторожно, хотя догадывались уже, что мишка помре. Дед аккуратно потыкал медведя острием в черный кожаный нос. Зверь никак не отреагировал и безносый быстро осмотрел тушу. Жестами пояснил Паше, что медведь доплыл, доканала его Пашина пуля.

Попаданец вздохнул только, настраивался на бодрый бой в духе охотничьих гобеленов, а получилось все более чем обыденно. Черт его знает, все шло не так, как полагалось в нормальном попаданческом романе! Ну, вот совершенно не так, а наперекосяк! 	Какой вообще должен быть попаданческий роман? Если брать в общем и шире?

Сказка типо "порно" - вот я один мужик в мире, и все бабы и девки мне дают не просыхая и выполняют все мои пожелания? Или - рассуждения в стиле "если бы я была царицей, я б вам, мерзавцы, отомстила б"? Сейчас Паше пришло в голову, что в 95% случаев автор описывает то, чего у него в жизни нету, но очень хотелось бы иметь. В остальных 5% - хвастается тем, что у него было, есть, что знает и умеет. Точнее сказать так: в первом случае 95% текста занимает то, что автор вожделеет безуспешно и безнадежно, - и 5% то, что у него было на самом деле. Во втором - наоборот. Это не буквально, но в общем, по сюжету и смыслу. Хороший писатель, профессионал - пишет первый вариант. Графоман-любитель - второй. Когда писатель пытается писать по второму варианту - получается нехудожественно, чисто роман-биография. Когда графоман по первому - получается полная херня.

Если крепкий автор хочет рассказать сказку для офисных мальчиков-девочек, то так и оно будет. Задрот станет ЧОрным-ПречОрным Властелином, магом-некромантом, королем и плюс к этому ему будут другие плюшки - в зависимости от его темперамента.

Прыщавая дурнушка каким-то образом станет королевой красоты и все в очереди стоять будут, ожидая хотя бы ее знака внимания. В итоге такие книжки четко попадают под целевую аудиторию и быстро раскупаются. А еще можно массово геноцидить всех врагов, не заморачиваясь ни какими реальными ограничениями и законами природы. Но это - в романах. А вот тут в реальном прошлом все и скучнее и нервознее. Незаметно обтер мокрые ладошки о штаны. Ладно, знал на что шел!

Боишься - не делай! А делаешь - не бойся!

Квадратный дед уже довольно споро невесть откуда вынутым ножиком порол зверю брюхо.

Ножик у старика был странный, кривой какой-то, гнутый, самого невзрачного вида, но дед им пользовался уверенно и даже - на взгляд Паштета - вполне виртуозно. Да и видно было, что отточено лезвие до бритвенной остроты и потом безносый то и дело ножик в ходе работы на оселке правил, видать железо там бьыло мягким совсем. Сам бы Паша к чертовому медведю ( к слову сказать - весьма небольшому медведю) не знал как подступиться, а квадратный, видать, не впервые шкуру снимал, достаточно уверенно делая надрезы и раздевая зверя от шубы. Попаданцу же больше всего хотелось узнать - куда он попал второй пулей? Пробитый бочонок как-то смотрелся позорно, хотелось все же, чтоб вторая пуля прошла куда надо, и хотя смерть мишки подтверждала вроде, что не промазал, но хотелось глазами увидеть. Доводилось читать, что медведи от испуга могут дуба нарезать, инфаркты у зверей тоже бывают, так вот все же хотелось оказаться стрелком, а не шутом гороховым, который громким пуком всех побивает.

Дед, похоже, понимал это и когда вывернул медведя из его шкуры, отчего тушка уменьшилась в разы и стала совсем небольшой, почему-то напоминая человеческое тело, то ткнул пальцем в дырку между медвежьих ребер, откуда вяло сочилась темная кровь. Паша перевел тихонько дух. Не мазила. Это греет, хотя ему казалось, что при выстреле дуплетом пули должны идти параллельно - как из стволов вылетели, так и полетели рядышком. А тут - вон какой разброс получается. Сделал себе зарубку на память.

А дальше было несколько часов тяжелой, мясной работы. Вроде и невелик зверь, а даже грамотному лесовику возиться с ним пришлось долго, правда от Паштета помощи было мало, да безносый не очень-то его и припахивал, все сам больше. В итоге куски медвежатины были аккуратно развешены вокруг на деревьях, собака, жадно рыча, трескала выдранные из медведя внутренности, на взгляд Паши - весьма неаппетитно пахнущие, а печень, легкие и прочее субпродуктовое дед взял с собой. Желчный пузырь заботливо отделил и замотал старательно в листья, словно особую ценность. Со значением предъявил попаданцу кровавый ком - сердце. Потыкал пальцем - Паша понял, что пуля прошила зверя аккурат через легкие и самый кончик этого самого сердца снесла. Потому медведь далеко и не ушел.

Дед отчекрыжил маленький кусочек сырого мяса, кивнул головой - дескать - ешь!

Паша не очень разбирался во всех этих охотничьих обычаях, но ломтик сунул в рот, пожевал без особого восторга, ну - солоноватое. Не особо вкусное, так то уж, если честно. Но судя по серьезному виду деда, пытавшегося своими шестью зубами жевать такой же ломтик, понял - это ритуал, шуточки сейчас неуместны.

Обратно вернулись вечером уже, девчушка очень обрадовалась, но чужака так же дичилась, как и раньше. Оказалось, что вода кипячая у нее готова, потому сразу же поставили на огонек горшок с накрошенными туда медвежьими потрохами, а пока мясо тушилось, жарили над огнем нанизанные на прутики кусочки печени, словно бойскауты - сосиски. Наелись все так же, как собака, которая и лежать толком не могла - брюхо набитое мешало.

Утром дед засобирался куда - то, перед тем долго и старательно расспрашивая о чем-то своего гостя. Попытки растолковать старику про то, что он ищет партизан или красноармейцев не удались, разве что слово "немцы" до старого хрыча дошло, но и на него квадратный отреагировал как-то странно - с усмешкой затаенной, но на секунду мелькнувшей на губах. Потом утвердительно покивал головой старательно выговаривая что -то вроде слова "фегунн". Так бы Паштет решил, что светит ему встреча с сегуном, но дед с внучкой настолько были непохожи на японцев, что мысль эту Паша выкинул вон из своей головы.

Потом квадратный коряво, но поспешно утопал по заросшей дороге, а Паша принялся за снаряжение патронов, благо дело было известно только теоретически, а с практикой обстояло куда хуже. Как всегда, понятное в общем занятие выдало массу мелких заморочек и как всегда дьявол прятался в деталях. Но, худо - бедно, Паштет снарядил все пустые гильзы и теперь чувствовал себя куда увереннее. Почистил ружье, потянулся, разминая затекшую спину и пошел глянуть - что там хозяйка делает?

Девчушка, высунув от усердия кончик языка, старательно складывала вынутые из коробка спички этаким "срубом" и уже заканчивала свое ювелирное действо. Но тут услышала шаги за спиной, дернулась и спичечная башня осыпалась кучей. Собака, лежавшая тут же, лениво приоткрыла один глаз - и опять погрузилась в дремоту. К гостю она теперь относилась как к своему.

- Не бойся меня! Ты вообще знаешь, для чего нужны спички? - спросил девчонку Паштет. Ему только сейчас в голову пришло, что может эта молодая особа спичек-то в руках раньше и не держала, доводилось читать, что многие в то время поезд-то увидели впервые, когда их на фронт везли. Спички - дело городское, сам безносый хозяин огонь высекал кресалом по кремню, так что может и стоит девчушку просветить.

Под настороженным ее взглядом, Паша аккуратно взял пустой коробок, чиркнул спичкой и поразился тому, как отреагировала девочка. Она так вытаращила глазенки, словно увидела натуральное чудо! Паша аккуратно сгреб спички в коробок, протянул его девчушке. Та боязливо схватила дар и внезапно задала лататы, только пятки засверкали.

- Дикие они тут - сказал вслух Паша, задумчиво поглядев ей вслед.

Перетряхнул свой рюкзак, подсушил не до конца высохшие вещи, потом посидел, сняв с себя броник, который из опасения всяких возможных чудачеств безносого и медведя, носил последние сутки не снимая.

Хорошо было посидеть без амуниции. Солнышко грело, тепло, уютно. Попутно позанимался рукоделием - аккуратно зашив в портки мешочек с золотом, из десятка пачек с иголками три отложил в карман сидора. Потом решил, что неплохо бы и перекусить, пошел искать хозяйку. Нашел ее за избушкой. Девчонка священнодействовала и так увлеклась, что не заметила тихо подошедшего Паштета. Она зажигала спичку, причем видно было, что это для нее настоящее Чудо, завороженно глядела на огонек, приборматывая что-то тихо и невнятно, не то молясь, не то от восхищения детского, потом ловко перехватывала за сгоревший кончик, скармливая огню всю спичку и аккуратно укладывала горелую в кучку таких же. В коробке оставалась в лучшем случае пара целых.

Паштет пожал плечами и так же тихо удалился. Ну сделает дед внучке "атата по попе", не его, Пашино, дело. А так - получилось у ребенка тихое и запоминающееся счастье, в конце-то концов малая столько по хозяйству возилась, куда там многим Пашиным современницам, а игрушек у нее явно было не шибко много. Пусть хоть так порадуется. Хорошая кому-то жена достанется, хотя по военному времени не факт, что и сама жива останется и мужик для нее достанется, после такого массакра-то.

Как у любого нормального человека цифра потерь людских в Великой Отечественной у Паши в голове не помещалась и не воспринималась целиком, масштаб больно нечеловеческий. Даже в вымерших городах представить не получалось. Ну три Москвы вроде по арифметике выходит, так ведь и Москву в целокупности человеческий мозг представить не может, нечеловечески громадная она. Одно было понятно точно - выбило европейское нашествие столько молодых и здоровых, что иной бы нации и вообще не стало, вымерла бы. А ведь сколько-то еще и калеками остались никчемушными. Как бы хорошо жилось, не устрой нам бравые европсы такое кровопускание. Столько красивых девушек и крепких парней в землю загнали, столько гениальных ученых, поэтов, режиссеров, инженеров на фронтах легло, не успев ничего в жизни. Да и просто работяги и обычные мамки, которые бы не хватали звезд с неба и не прославились бы, а просто выполняли бы свою работу и растили бы здоровых детишек куда бы полезны были б.

Вообще Паша с иронией относился ко всяким сыропеченым Звездам, которые в виде неизменяемой карточной колоды тасовались у нас на экранах и эстрадах. Странная мысль пришла как-то ему в голову, что не тех славят, как ни странно. Вот неприметный работяга, который по зарплате в подметки негодится эстрадной примадонне или телеведущему, а не так прикрутил гайку и колоссальная ракета стоимостью в охулиард миллиардов с оборудованием еще на пару охулиардов крякнулась сразу после взлета. Нанеся попутно репутационных убытков в еще кучу охулиардов. Какая "Звезда в шоке" может парой движений за пять минут такие убытки нанести? Смешно представить. Так вот, после общения с копателями как-то казалось иногда, что пустые места рядом - это те, кто в войне погиб и рода своего не продолжил, запустение создав. И иногда как-то страшновато становилось.

Девчонка все не шла из своего закутка, потому Паша в одиночестве попил ледяной водички, пожевал остатки лепешки и подремал чуток. А проснулся уже от голосов и лошадиного ржания. Безносый приехал со свитой и помпой, как триумфальный римский император - на телеге с еще тремя мужиками.

Паша постарался привести себя в вертикальное положение без суеты и поспешности, но и зря время не теряя. Прибывшие приветствовали его достаточно сдержанно, приподняв свои шапки (один мятый треух, странный по теплому времени, но видно хозяин его твердо знал свои потребности, войлочная шляпа с вислыми полями и два колпака, вроде как тоже из войлока, но какие-то щеголеватые, этакие недошляпы с узенькими полями). Пробурчали что-то типа "здрав буди!" Немногословные, заразы.

Паша в ответ приподнял свою кепку за козырек, поздоровался. И пошел вместе с ними туда, где подсушивались на сучьях куски медведя. Шли по - деловому, а Паша присматривался к спутникам. Те в свою очередь на него поглядывали. Весьма заинтересованно, но не потому, что вид у него был странный и непривычный, тут-то Павел чуял, что внешностью он их не удивил, а вот что-то другое в нем их всерьез зацепило. на всякий случай ружьишко перекинул поуждобнее.

Но никакого нападения не произошло, медвежатину, уже заветрившуюся, сложили на телегу, отчего лошадка сильно заволновалась, но возчик ее удержал мощной жилистой рукой и даже какую-то тряпку ей на ноздри примотал. Хозяин откуда-то приволок пару здоровенных птиц без голов, их тоже положили на тележку, пахнуло от птичек падалью, а двое в шляпах как-то облизнулись по-гурмански.

Безносый квохтанием своим и жестами явно предложил продать медвежатину, Паша согласился и к его удивлению после минут пятнадцати перебранки, махания руками и всяческих телодвижений стороны пришли к удовлетворившему их результату, после чего откуда-то из глубин одежд своих один из шляпоносцев вынул пару легких светлоблеснувших серебром чешуек. Дед страшно обрадовался, покивал головой, потарахтел на своем култыхающемся языке и одну чешуйку с невнятным рисунком вручил Паше. Потом, улыбаясь во все свои шесть зубов, отчего усмешка получилась жутковатой, показал Паштету на пахнущих птичек, после чего мимикой и жестами внятно объяснил, что вешать их надо за шею, а жрать - только когда повисят и башка оторвется. И пожевал корявыми челюстями, типа - тогда жевать можно.

Паштет только вздохнул. Медведик то вполне его птичку прибрал, чего уж, хоть и жесткая была. А потом простился попаданец с лесовиком, помахал высунувшейся было стеснительной девчонке, отчего та тут же опять спряталась, и двинулся прочь, вместе с телегой, влекомой фыркающейся и волнующейся лошадкой, парой торгованов ( а они и впрямь выглядели торгованами) и невозмутимым возчиком, который всем своим обликом показывал, что ему тут все равнофиолетово.

Торгованы старались не вставать к нему спиной, Паше тоже не хотелось, чтоб эти как их - нэпманы деревенские, сзади были. Некоторое время все выполняли нехитрые маневры.

- Ничмен ли йедохил? - быстро и словно невзначай спросил один торгован другого.

- Ничмен. Он ино ет иедохил - ответил ему другой. Он старательно избегал взглядом Пашу, но почему-то попаданцу показалось, что речь идет о нем.

- От кат несапо? - поинтересовался первый.

- Едор в тен - пожал плечами второй.

Паша чувствовал себя по-идиотски. Как-то посмотрел он передачку по телевизору, где была какая-то филологическая муть, но кусочек запомнил - у каждого языка - своя ритмика, свое звучание, как у музыки. Там еще приводили в пример нелепую фразу, которой начинал свои занятия со студентами матерый профессор: "Глокая куздра штеко блуданула бокра и курдячит бокренка". И несмотря на полную околесину, оказывалось, что люди вполне кое-что понимают в сказанном, что некое существо как - то что - то быстро сделало с другим существом и медленно делает что-то с третьим, маленьким. Вот сейчас попаданцу серьезно казалось, что разговор идет про него самого, только язык тарабарский. Или диалект какой-то.

Поневоле вспомнился рассказ Лёхи о том, как ему было паршиво в селе с Гогунами, где разговор шел на нескольких языках, но при том ни одного языка сам Лёха не понимал. Сейчас это происходило с Паштетом. И было очень неприятно. Хотя язык точно из славянских и вроде как о нем говорят и очень похоже - что с опаской.

Все же Паша постарался разговориться со спутниками. Оказалось, однако, что они русского языка не понимают, то есть понимают, но очень плохо. Во вском случае, когда попаданец постарался выяснить где он находится и спросил про Киев и Москву, как наиболее крупные города, которые всяко уж торговые люди знать должны, те и впрямь вроде догадались в чем суть и показали руками направление. Дескать тудой - на Киев, а сюдой - на Москву. Ровным счетом ничего это Паше не дало, потому как поди знай, может отсюда до Киева сто километров а до Москвы - тыща, или наоборот - до Москвы ближе, а до Киева - обратно же.

Одно хорошо, довольно скоро торгованы перестали исполнять свои тактические фортели и пошли ровно, убедившись в миролюбии спутника. Один даже попытался впарить Паше потрепанную не то саблю, не то шашку, которую достал из сена в телеге. В свое время попаданец поизучал этот вопрос, поняв быстро, что сам черт не разберется в классификации этого оружия, потому как вроде по одним критериям разница была только в том, как подвешивались к поясу ножны. Если "брюшком" лезвия вверх, то тогда это типа шашка, а если вниз - то сабля. Еще писали, что, дескать, в шашке центр тяжести смещен к концу лезвия и потому она хороша для решающего удара, а у сабли центр тяжести смещен к рукояти и потому ею фехтовать удобно, но когда Паша решил блеснуть информированностью перед Навахой, тот хмыкнул и спросил: " А как быть с саблями, у которых елмань? То есть сознательно утяжелен "слабый" конец лезвия?" Ответить на этот вопрос Паша не смог и потому так и осталось невнятицей - чем шашка от сабли отличается. Во всяком случае перекрестия эфеса в предложенном Паше оружии не было, клинок был старым, щербатым, клеймо имелось, но такое невнятное, что черт бы его побрал, и потому попаданец холодняком этим не заинтересовался категорически. Торгован пожал плечами и больше не надоедал. Из этого Паша сделал неожиданный вывод - раз торгован не пристает неотвязно, как репей, то тут точно не арабская страна.

Деревня, куда пришел обоз из одной телеги с сопровождающими Пашу лицами, оказалась не маленькой, церквушка на холме сразу Пашу успокоила - явно православного типа постройки, даже крест на ней был целехоньким, видать коммунистические безбожники не добрались, так что и впрямь скорее всего те территории, что в 1939 году СССР себе вернул. Понятно, почему по-русски не говорят толком. Публики в деревне было мало, мужиков и не видно вообще, редкие старухи, да дети на виду. Ясно, рабочий день в разгаре. Пацанва храбро собралась стайкой поодаль и теперь сопровождала Паштета, чирикая что-то звонкими голосами. Босые все, но одеты нормально, разве что только самые маленькие в одних рубашонках. Но ведут себя сдержанно, вблизь не лезут, камнями не кидают.

Остановились все у большой избы, торгован что-то пацанятам сказал, опять послышалось слово "сегун". Несколько пацанят ускакало за этим самым "сегуном", очевидно. Паша решил ничему не удивляться, потому, когда с детворой явился крепкий мужик с тугим пузиком, показательно подпоясанный снизу ремешком с серебрянными фиговинками так, чтоб пузико подчеркнуть, типа "вот какое наел!", Паштет и не удивился. 	Поприветствовал мужика , тот вроде понял, буркнул что-то в ответ неразборчивое, что можно было бы получить из сложенных друг на друга одновременно фраз: "И ты будь здоров, человече!" и "носит вас, чертей, будь вы неладны!" Торгованы затарахтели в свою очередь, мужик оценивающе оглядывал попаданца. Паша попытался осторожно задавать наводящие вопросы, опять получил те же результаты - только на слово "немцы" мужик отреагировал пониманием, почесал в ухе, подумал, потом кивнул головой, типа ладно, раз чужаку так охота - нехай едет к немцам. Усмешка какая-то у него была при этом неправильная, очень уж презрение проскочило при "немцах", с другой стороны показалось Паше, что сам мужик, весьма настороженно глядевший вначале, как-то успокоился. Ощущение было странным - словно Пашу оценили, классифицировали и поставили на соответствующую полку, после чего инвентаризированный попаданец перестал быть непонятным, но интересным объектом. Почему-то вспомнилось из детства, как мама нашла при уборке квартиры какую-то гайку, обратилась к отцу, тот повертел деталь в руках, потом хмыкнул: "А, это от дивана!" Отодвинул мебель и да, прикрутил гайку на ее место.

Вот сейчас Паша почувствовал себя той самой гайкой. Еще смутило то, что в разговоре рядом со словом "немчины" вроде как показалось что-то очень знакомое, голову на заклание не положил бы, но вроде отчетливо услышал что-то типа "обосратушки", а тот торгован, что шашку предлагал, кивнул и молвил что-то адски похожее на "засранцы".

Двинулись дальше, что удивило - не выгружая практически медвежье мясо из телеги. Вот вонючих здоровенных пташек "сегун" забрал.

Покатили по проселку дальше, детишки вскоре отстали, опять тихо, только колеса у телеги скрипят, да листва шумит. Через полчаса свернули, выехали на поле, довольно топтанное. И Паштет встал, как вкопанный. До того он сильно опасался, что приведут его аккуратно в лапы немецкой фельджандармерии или в комендатуру вермахта на данной оккупированной территории, а то и к НКВДшникам, вот, дескать, прохожий шибко немцами интересовался, залетный парашутист, наверное. Морально готовился и к допросу и к драке. Даже со стрельбой. А вот к этому никак готов не был. Ну, совершенно. И в голове почему-то крутилось разухабистое и не очень уместное:



Падал в шахту лифта

оптимист Сергей.

Хохот доносился,

крики "Эгегей!"



Паша был готов увидеть немецкий лагерь. Грузовики, бронетранспортеры в конечном счете были не обязательны, вермахт немалой своей частью передвигался на конной тяге. Потому пасшиеся тут лошадки не удивили. Вот сам лагерь... Пара десятков палаток и шатров, разнокалиберных и кое-где цветастых, но изрядно потрепанных и потасканных, да и публика в лагере и вокруг него ни в коем разе не соответствовала облику вермахта. Больше всего все увиденное, включая часового при дороге, опиравшегося устало на алебарду, напоминало цветную гравюру того самого Калло, чьи рисунки Паша когда-то потрясенно разглядывал.

Алебарда!!! Чертовщина! То, что это не 1941 год стало понятно со всей очевидностью. Потому и самолетов в небе нет, что откуда тут самолеты? И язык у окружающих - наверное русский, надо понимать, только вот старый русский, да еще и диалектный. Слова-то некоторые понятны были, всяко не английские или испанские. Но может немецкий пригодится?

Потрясенный Паштет полез в рюкзак, достал фляжку со спиртом и глотнул. Он просто нуждался в таком действе, чтоб немного придти в себя. И ведь действительно - а с чего он решил, что портал работает строго на 1941 год? Это не кинотеатр с расписанием, не рейсовый автобус. Да в конце концов и там бывает сбой. Черт, что произошло-то?

И вдруг, после обжигающего глотка спирта, Паштета осенило. Он вспомнил, с какой неподдельной жадностью, директор Константин Константиныч (среди своих - Скотин Скотиныч) хватался за понравившуюся ему вещь, будь то подаренная казацкая шашка или подвернувшаяся жопа секретарши. Все встало на свои места.

Увидав хроно-светлячка, шеф, будучи левшой, схватил его с такой неистовой силой, что светлячок не выдержал и, зашвырнув директора куда попало, взорвался затем ядерным микровзрывом, разметав по болоту кости кисти Кости.

Больше внятных версий в голову не пришло, Паша под внимательными взглядами торгованов закрутил пробку фляги, встряхнулся и кивнул -пошли, дескать дальше.

Алебардщик встретил местных как старых знакомых, а вот на Пашу поглядел строго и как-то очень по - эстонски протяжно выругался:

- Вые пистуу?

Что странно - прозвучало это как-то вопросительно и не враждебно. настороженно, но не враждебно.

- Ферштее нихьт! - пожал Паша плечами.

Часовой надулся, отчего его испитая бледная морда с серой кожей как-то даже и порозовела и сказал гордо:

- Ишь Ханси Офенхельт!

Тут он ткнул себя пальцем в грудь, прямо в кожаный камзол весьма грязного вида. Потом грязным пальцем ткнул Паше в грудь:

- Вые пистуу?

- Ах, вер бист ду, ты меня спросил? Кто ты есть? Акцент у тебя, Ханси, камрад, фантасмагорический - облегченно вздохнул Паштет, в то же самое время, как мысли у него в голове заметались кучей вспугнутых летучих мышей. Ранее сработанная легенда, в которой Паша и впрямь решил по совету Лёхи быть театральным администратором рассыпалась мелкими брызгами. В течение короткого времени надо лепить новую, причем времени-то как раз мало. И тут надо было угодить в десятку с первого раза, потому как местные - условно сказать - русские, Паштета явно за своего не приняли и спровадили к чужакам "немцам". Если и тут не получится договориться - придется сидеть между двух стульев, то есть на полу холодном и черт его знает - как в этом времени, а может и в этом, ином от земного, мире быть неприкаянным. без друзей и знакомых. человек - существо социальное, а одиночку всегда обидеть просто и легко.

С одной стороны на войсковое подразделение этот разбродный лагерь как-то не тянул. С другой стороны публика у палаток даже на первый взгляд была вооружена, но при том торгованы явно чувствовали себя тут спокойно, да и деревенские тоже не шибко волновались, что рядом с ними порядка сотни вооруженной шпаны. Причем явно не своих, а пришлых. Так спокойно крестьяне относятся только к дружелюбным регулярам, как полагал Паша.

Оставалось только вздохнуть тоскливо от досады. Полез в воду, не зная броду - вот и купайся теперь в сапогах по самые уши! И ведь как шел сюда - как американский президент, напыщенно и безоглядно, не думая, что дальше делать будет. И надо рожать легенду, срочно выдумывать имя и фамилию, а судя по одежке и быту местных - еще и сословие свое надо обозначить и чтоб впросак не попасть! Но учитывая, что ничерта не понятно, а исторические знания ограничены "тремя мушкетерами", да парой фильмов - можно такого дурака свалять за пять минут, что чесаться устанешь.

На счастье Паши часовой как-то тоскливо и зло перекосил свою бледную морду, неразборчиво выругался, торопливо отошел на десяток шагов и злостно нарушил устав караульной и гарнизонной службы в той редакции, что была знакома Паштету. Он уселся весьма недвусмысленно "гордым орлом" и стал тужиться. Такая европейская простота нравов немного удивила "нецивилизованного русского дикаря", но виду попаданец не подал, только судорожно размышлял - как назваться, что дальше делать, и с чего это кнехт караульный срать уселся при всем честном народе? Все вместе сразу обдумывать было трудно, разве что обратил внимание, что торгованы невзначай переглянулись с постными деревянными мордами, но легонькие иронические ухмылочки тенью, отзвуком на губах у них скользнули.

Злорадствуют, интеллигенты местные, над страданиями солдапера -	чужеземца. Бесплодные страдания-то, судя по всему. Не выходит у Данилы-мастера каменный цветок.

- Nichts passiert ? (Ничего не получается?) - спросил Паша сочувственно, но в меру, чтоб не выглядеть и глупым самаритянином.

Алебардщик злобно посмотрел снизу вверх, ничего не сказал внятно, только пробурчал что-то себе под нос. Его совершенно не смущало, что он тут сверкает голым тощим задом перед совершенно посторонними людьми, но вроде понял вояка, о чем спросили.

А Паша, с виду стараясь остаться невозмутимым и холодным, лихорадочно думал, перебирая варианты ответов и отвергая их один за другим, что было совершенно разумно, потому как в этот пиковый момент в голову лезла какая-то чушь, причем лезла настырно и упорно, как пьяный в музей, невзирая на то, что ее выкидывают из вороха мыслей. При этом же, как и положено всякому разумному человеку, который только что облажался и сморозил глупость, все время вылезали детали, которые Паша по дороге видел, но не воспринял так, как надо и потому не подготовился.

Как говаривали раньше - смотреть и видеть - две разные вещи. Ну, вот пришел Паштет в деревеньку и что? Ни домов не разглядел, ни одежды взрослых, ни прочего. Бревенчатые избу, в чашу рублены. Вроде отличаются от тех, что сейчас в деревнях, так это из-за крыш - тут они соломой крыты и дранкой, если побогаче - как "сегун" этот. И баньки тоже видел, без труб, типовые, которые "по - черному" топятся.

Так и такие тож не старина какая древняя, вон Высоцкий рвался все, чтоб ему такую именно протопили. Поездил Паштет по стране, видывал такое, причем еще удивлялся - в одном районе деревенские все по-черному бани топят, а у соседей - все по-белому, черт их поймет почему так. Разве что крыши ондулином покрыты и там и там.

Вообще, конечно, поступил Паша по-дурацки, можно сказать сам в зубы полез. Другой бы кто тихарился бы в лесу, все вызнавая. Правда, Паштет свои ниндзевые способности оценивал низко, засекли бы его быстро и потом вышло бы неловко, не любят люди, когда кто-то в лесу таится с нехорошими, надо думать, намерениями. Иначе с чего прятаться - то от порядочных людей?

- Хандырил ли на оксар? - спросил один из спутников, меланхолически поглядывая на старающегося часового.

- Пулил мас лапухи клёвые - не без гордости ответил ахинеей на ахинейский же вопрос второй торгован. Паштет навострил уши, услышав неожиданно знакомое слово. Черт бы этих хмырей драл!

- Чего это он тут гадить уселся? - тихо спросил своих спутников Паштет. Те переглянулись, пожали плечами молча. Когда Паша уже решил, что либо его не поняли, либо проигнорировали, второй веско заявил, мимолетно взглянув на собеседника:

- Лох скомлешный. Пельмаю лещуха скурлеет - профессорским тоном заявил он, объясняя незнакомцу совершенно очевидную для любого вещь.

- Не понял я тебя, человече - честно признался Паштет. И вот сейчас на сто процентов был уверен, что торгован-то его понял, но почему - то не стал это показывать.

Опять все получалось не так, как было во многих попаданческих книжках. Никто не рвалася раскручивать перед свежепопавшим ковровую дорожку, да их, местных этих, понять-то невозможно почти, такое чувство было у Паштета, когда он разговаривал в Таиланде с тайцами. Теми еще нацистами и расистами, к слову сказать, только хорошо воспитанными и относящихся поэтому к тупым туристам - фарангам доброжелательно, как и положено разумному крестьянину при работе со своей скотиной, дающей стабильную прибыль. Естественно, как высшие люди, тайцы были свято уверены в том, что все они блестяще умеют разговаривать по-английски, а если их не понимают - то это только из-за тупости глупых и необразованных фарангов и никак иначе. Паштету хорошо запомнился комичный диалог пары англичан с самоуверенным тайцем и последующее завершение - гордо удаляющийся презрительный таец и чуточку очумевшие анличане, которые из всего разговора поняли, что они нихрена не знают английского языка и им надо его выучить, как это заявил их собеседник. К слову, последняя его фраза была единственной, которую англичане поняли.

Когда Лёха рассказывал о том, как не мог врубиться в то, что попал в 1941 год, Паша посмеивался про себя. Ну ведь действительно - идиотом надо быть, чтоб о каких-то реконструкторах думать! Ну ведь любому очевидно было бы все и сразу! Теперь оставалось только грустно вздохнуть, понимая простую вещь - если ты сам настроился на что-то, то и воспринимать будешь именно то, что ожидаешь. а не то, что есть в реальности.

Черт, делать-то что? Сразу и не понять даже - какое сейчас время. В моде Паша разбирался плохо, а уж тем более - в давно прошедшей. Что странно - торгованы и прочие персонажи, что попадались по дороге до этого лагеря не вызвали особого изумления - кафтаны долгополые, или там зипуны вполне по мнению попаданца возможны были и для 1941 года, как и лапти с сапогами и домодельные колпаки и шапки. 	Только тут с этим алебардщиком шарики за ролики зашли. Странно одет этот тип. Пестро и нелепо. Покрой одежды таков, что кажется, будто это толстый человек. А внутри пышной одежды - зачуханный, тощий, болезненного вида хмырь. Зачем так? Как имевший некоторые проблемы с лишним весом, Паша догадался, что раз толстый, значит много - много ест. И выходит, что тут такое может себе позволить только богатый. Это - почетно, быть толстым. Вон как тот "сёгун" в деревне пузо свое на показ выставлял, натуральное пузо, не фальшивое. А раз не выходит быть толстым на деле - значит надо одежкой замаскировать. Ну, характерно для европейцев не быть, но - казаться...

Не отвлекаться! Сейчас надо легенду сварганить! И быстро находить себе компанию. Теперь за спиной Паштета нет мощного государства, никто его защищать не будет, а в одиночку - что особенно ясно стало еще в дремучем лесу - тут очень легко загнуться. 	Это понимание пришло, когда Паштет поскользнулся на присыпанном хвоей корне и больно шмякнулся оземь. Когда, кряхтя и потирая ушибленные места, вставал, стрельнуло болью в щиколотке. Пришлось бинтоваться и идти дальше осторожно, оберегая поврежденную ногу. К счастью только чуточку потянул, не вывихнул и не сломал ничего. Вот тогда и проморозило внезапно опять пришедшее осознание, что тут сдохнуть можно запросто. И даже тонуть в болоте не надо - сломал бы сейчас ногу - и все, ауфвидерзеен, либе Пауль! После этого инцидента попаданец стал еще острожнее. А вышел к людям - и почему-то расслабился.

Теперь надо быстро решать - что делать. Деревенские за своего не приняли. Торгованы - тоже. Остаются эти иноземцы, вояки, к которым местные, хоть и разнятся по виду и языку, относятся спокойно. Но при том - за своих не считают, потому и отправили странного чужака - к таким же чужакам. Либо союзного государства служивые, либо - что скорее - наемники. Которые тут нанялись и временно как бы пока - свои.

Время! Надо выиграть время! Осмотреться, понять - куда забросила судьба, что сейчас тут творится и вообще что к чему и почем? Черт, как замечательно в книжках получалось - выходит попаданец из лесу, ловит за химо вовремя подвернувшегося пейзанина, а тот ему хорошим литературным языком тут же и докладает: Сейчас 1471 год, правит государь - батюшка Иван Третий, вон там в 10 километрах река Шелонь - там войско москвичей - вон там войско новгородцев, и известная битва при Шелони будет завтра, как раз вы, ваше сиятельство, успеете боярина воеводу Холмского навестить и вразумить!

А тут хрен чего поймешь вообще. Даже со страной не понятно - может и Россия, а может и Польша какая с Литвой вместе. Одежка-то одинаковая у простонародья. Хотя как крестьяне в Венгрии той же одевались или там у тех же чехов или даже и франков?

Тощий алебардщик все так же тщетно тщился.

Паштета осенило. Как ни крути, а повезло с доктором в аэропорту встретиться. Та длинная и старательная лекция о болезнях на войне еще не успела выветриться из головы, потому сложив один плюс один Паштет спросил горемыку-часового:

- Diese Krankheit fr eine lange Zeit mit Ihnen , Hansi ? - но то ли сама фраза оказалась сложной, то ли Пашин хохдойч, который еще не был изобретен и пока немцы на нем не разговаривали - показался невнятным, но так или иначе, а засранец не понял, что пришлый осведомился о том, давно ли у него эта болезнь.

Раз часовой не понял, попаданец попробовал упростить вопрос и задал его так:

- Du lange krankt? (Давно ты болен?)

Теперь до Ганса дошло и он сначала выругался, потом что-то бурно залопотал, махнув рукой так широко, что охват покрыл весь лагерь.

- Лянгзам, камарад, медленно и спокойно давай - продолжил содержательную беседу Паштет.

Камарад натянул портки и принялся за тягучий и подробный рассказ. На радость Паши удавалось понять через два слова третье, да еще чуточку грамматика помогала. Каши бы поесть перед таким разговором, очень бы уместно было, сил на понимание уходило - как мешки таскал. К счастью в разговор включился и один из торгованов, который почему-то заинтересовался вопросом.

Правильно, или нет, а представилось в итоге Паштету, что сам хмырь этот болеет животом и головой уже неделю (так получалось если считать, что хворый показал сначала семь своих грязных пальцев), гадить хочется постоянно, да без толку - нечем, жрать неохота, тошнит и вообще - все плохо. Да весь лагерь болеет, чего уж, даже и сам герр капитэн.

- Басурмен грязен и нечист, с того и хвор, ныне ж изгнил и немощен - буркнул торгован. И это Паштет понял отлично. Значит, все же - русские вокруг, бани эти, непривычные для иноземцев, привычка мыться - нехарактерна для Европы. Такие чистоплюи русские были, что даже и потом европейцев это удивляло. Попадался как-то Паше пасквиль французского маркиза де Кюстина, так все в Российской империи было для него гадко и мерзко, разве что о мужиках российских писал с восторгом, дескать, здоровенные все и чистые постоянно. Правда, был маркиз гомосеком, так что не мудрено.

Порадовало то, что в рюкзаке как раз была куча таблеток от этой хвори, в которой Паша без труда опознал банальную дизентерию, спутницу войск во все времена, как говорил седой лекарь. Так что с одной стороны вроде повезло, а с другой хоть дело и редкое, но встречается очень часто, как говаривал в таких ситуациях один знакомец Паши.

Уже легче. Понятно, чем он сможет быть полезным. А называться - чего мудрить-то - будет как и положено Павлом. Благо есть такое имя, что у немцев. что у русских. С фамилией сложнее и заодно надо решать - какого рода быть? То, что не крестьянин - понятно. Во-первых понятия о крестьянской работе не имеет, с другой - самая черная кость, будешь ползать раком по дну. Негоже.

Какие еще сословия-то были? Точно вроде - три, попадалось что-то еще в школьном курсе. Было у старика три сына, младший, естественно, дурак, а старшие дебилы еще хуже... Не о том думать надо, чушь какая в башку лезет!

Еще одно сословие - дворяне. Точно! Назваться герцогом или графом? Или князем! Заманчиво и по канону жанра! И престижно и звучит хорошо и решпект должны оказывать...

Не прокатит, эта местная сволочь обязательно спрашивать начнет о предках, родственниках и где родовые поместья, тут же найдется какой-нибудь знаток геральдики, запутаешься в гербах и вылезешь самозванцем тупоголовым всем на посмешище. А ведь тут за самозванство и выпороть могут. Или еще что... Графа Калиостро вон посадили навсегда. Позорище полное и все. Опять же надо шпагой владеть хорошо, а тут всего холодняка при себе - топор да ножик, самое то для опоясанного мечом герцога. Я вызываю вас, милорд, на дуэль! На топорах!

Некому тут пыль в глаза пускать, опять же, нищеброды все. Тогда за кого себя выдать? Вроде были просто дворяне - типа тех же польских шляхтичей - безземельные, нищие, заплата на заплате, чуть не босой, но с саблей да гонором. Сабли, правда, нет с собой, но с этим проще - утопла вместе с конем в болотине. О, к слову - сумасшедший Дон Кихот как раз таким же был - безземельным и гонористым, а то, что вместо шлема таскал на башке тазик для бритья - так это прощалось.

Так, не отвлекаться! Фамилия! Нужна фамилия. Красивая! Неизвестная этим гопникам. И обязательно с приставкой "фон". Пауль из... А откуда он, этот Пауль? Паштет окинул быстрым взгядом тощего алебардьера в нелепых портках буфами и кожаной куртке, к которой были присобачены пышные рукава. Совершенно неожиданно в башку стукнуло и Паша ляпнул, внутренне ужаснувшись.

- Ишь хайсе Пауль фон Шпицберген! (Меня зовут Пауль из Шпицбергена!)

Почему Паша назвался этим архипелагом - он и сам бы не сказал вот так сразу.

Часовой пожал плечами. Он этого названия не слыхал, но почему-то решил, что это в дурацкой Швабии городок. А швабов Ханси не любил, как и полагалось порядочному остфризу. И потому не очень дружелюбно осведомился скрипучим голосом - а какого собственно Тойфеля нужно этому Паулю из как его там Бергена? Повторять пришлось трижды, потому как кроме "Тейфеля" Паша сразу ничего не понял, чертов алебардщик словно мочалку жевал, когда говорил.

Ну усердие и труд все перетрут. Ответно Ханси понял Паштета уже со второго раза и даже как-то глазенками заблестел. То, что странный прибылой - доктор медицины и может вылечить всех в лагере, ему очень понравилось. Проклятая хворь все силы выпила и замучила совершенно. К тому же Ханси никогда не лечился у ученых лекарей, что было доступным только для очень богатых людей, каковым алебардщик никогда не был, и это показалось куда как интересным.

Потому солдапер просто бросил свой пост и повел гостей в центр лагеря, к самой большой палатке, скорее даже шатру из цветной парусины, правда так сильно выцветшей, что толком разобрать - что и когда там было намалевано, было совершенно невозможно.

Паша только головой вертел, удивляясь увиденному. Лагерь носил какой-то полудикарский характер, часть палаток была вообще из полотнищ ткани, переброшенных через горизонтальную жердь с открытым входом и выходом. По сравнению с ними брезентовое жилище Паши было чудом изысканности и надежности. Откуда-то вертелся десяток пацанов, попалась на глаза пара баб, вдали на лугу увидел табунок лошадей. Публика из палаток таращилась на гостей и выглядела она, эта публика странно - словно военизированные бомжи. Грязные, дурно одетые в разношерстные наряды, но довольно свирепые с виду. У нескольких палаток в деревянных стойках торчали разномастные пики, заметил несколько мушкетов - все, как один - фитильные. С краю лагеря - распряженные телеги, неожиданно много - с десяток. Попытался прикинуть - какое все -таки время но толком не получилось. Почему-то решил, что допетровское. Никаких париков, никаких треуголок и опять же ружья без кремневых замков. Ничего не ясно.

У большого шатра часовой встрепенулся. постарался придать себе бодрый вид, надул грудь и только собрался окликнуть своего начальника, как тот высунулся сам.

- Шеее Шаууптеман! Даз исс Шайлее! Ее каанн шельфеен унз!

Вылезший из шатра тощий и длинный мужик был так же болезненно бледен и старательно отрощенные усищи только подчеркивали серый цвет лица. Мешки под беспокойными карими глазами, потрескавшиеся сухие губы. Одет пожалуй побогаче алебардщика - рубаха просторная из хорошего тонкого полотна, портки до колен с недурной вышивкой, тоже пузырями такие. Даже чулки на этом немце были недраные.

От сказанного подчиненным капитан поморщился. Он знал с десяток наречий немецкого как бы языка, но у этих дураков с севера был самый нелепый диалект. Нельзя сказать, что он ничего не понял, но радости особой не испытал. Он не доверял врачам, потому как однажды его уже лечил надутый спесью ученый индюк, причем делал все по ученым правилам и даже внимательно рассматривал мочу в прозрачной стеклянной колбе. А потом закатил капитану такое кровопускание, что больной чуть не сдох. И денег это стоило невиданно много, а кашель прошел потом сам, всего через полгода. Капитан был уверен, что выздоровел потому, что молился тогда от души и преподнес богатые дары в две церкви и монастырь. Вот Бог и смилостивился.





Глава четырнадцатая. Непонятки с другой стороны, большей частью оставшиеся Паше неизвестными.



Стоявший перед капитаном человек не понравился ему сразу же, напомнив о кровопускании, потерянных деньгах и чертовых врачах. Но, как человек воспитанный, гауптманн протянул руку в палатку, старый слуга подал ему оттуда залихватскую широкополую шляпу, которая заставила Пашу вспомнить фильмы про мушкетеров. Потом немец прикоснулся двумя пальцами к краю и пролязгал высокомерно:

- Гауптманн Генрих Геринг!

Паша натурально обалдел. Вовремя справился с собой и внимательно вглядываясь в лицо стоящего перед ним (Похож? Не похож?) отрапортовал не менее бодро.

- Ишь хайсе Пауль фон Шпицберген! (Меня зовут Пауль из Шпицбергена!)

- Фон Берген? - сморщился как-то брезгливо капитан наемников.

- Шпицберген! - поправил его Паштет. Гримаса собеседника ему категорически не понравилась. Что-то там было в этом Бергене неправильно.

Генрих повернул голову и сказал что-то в палатку. Что именно - Паша не понял, только вздрогнул от ясно услышанного "Карл Маннергейм". Час от часу не легче. Оттуда, из палатки, тут же вышел бедновато одетый пожилой мужик и поспешно вынес столик раскладной и тройку раскладных же стульев, после чего куда - то ухрял быстрым шагом. Капитан наемников сел, сделал приглашающий жест в сторону второго стула и явно приготовился кого-то ждать. Паштет сел, поблагодарил и постарался прокачать собеседника. Но что-то не очень хорошо это у попаданца получилось. Разве что было видно, что почему-то этот тип злится.

Хауптманн Генрих Геринг, по прозвищу 'Наковальня', был действительно, как обычно, невероятно зол. Он, вообще-то, был добрый малый, опытный и умелый зольдат. Просто, видно, ему Ангел попался какой-то нерадивый, и судьба вечно его обманывала и подставляла. Порой - довольно жестоко. Злые языки поговаривали, что даже и кличка у Генриха полностью звучала как 'Жопа-Наковальня', а иные даже называли его 'Стальной Задницей' - справедливо полагая, что будь седалище хауптманна из какого-либо иного материала - оно бы давно треснуло, ото всех полученных от судьбы пинков.

Но, произносили такие речи или те, кто был значительно выше по званию чем Геринг, или те, кто был далеко, и потому уверен, что хауптманн их не услышит. Потому что обиды Генрих-Наковальня не сносил, и палашом, также и другими видами благородного оружия, владел весьма ловко. Да и командир он был толковый и бывалый.

Ему просто не везло.

Вот и в этот раз. Казалось бы - такой заманчивый найм, к московитскому королю Йохану оборачивался на деле дьявол знает чем! Геринг тут же перекрестился, ибо поминать имя врага человеческого, пусть и в мыслях, не стоило. Ну, если рассуждаешь о своих делах, конечно. Хауптманн был очень набожным человеком, и строго придерживался Заповедей. Ну, разумеется, когда дело не касалось его кошелька, здоровья или жизни. Не то, что эта сволочь... Говорил же им, молиться, три раза в день, не меньше! Молитва, и только молитва отгоняет хворь! Если бы все молились, причем искренне и горячо - то и не заболел бы никто! А так... Этот сброд только воровать и жрать гораздый, все про Бога забыли и думать, вот их и наказало высшей силой.

Началось вроде неплохо - из оборванцев, дезертиров и нескольких недорогих но вроде бы все же зольдат, он еще в Мемеле сколотил свою роту. Ну, не совсем роту... За свой счет, конечно же, уговоривший его на контракт хитрый тевтон денег вперед не заплатил. Сослался на то, что дорога дальняя до московитского короля, и мало ли что может случиться. Тогда Геринг просто решил, что тевтон, по обыкновению вербовщиков, просто прикарманил деньги. Зато, обещал тот, что по приходу московиты сразу выплатят его роте на два месяца вперед жалования!

И Генрих купился, когда узнал, что Йохан и впрямь набирает наемников. Точнее, продался. Про московитов ходило много небылиц, но все соглашались с тем, что они чаще платят, чем не платят. Что лишний раз доказывало, что они варвары. Но, золото - оно везде золото. А дела у Наковальни опять шли не очень хорошо, и выгодный найм был очень кстати, тем более, что воевать на стороне московитов было куда полезнее, чем наняться к ливонцам или полякам у которых как раз с русскими опять шла заруба.

Как всегда бывало у Наковальни, поначалу все шло даже слишком хорошо. Вербовщик мигом устроил роту на шедший к русским корабль (на деле весьма потрепанное деревянное корыто, которое кораблем можно было считать только спьяну). Купец был рад такому грузу, как рота солдат, шел он к русским порожним. Практически все товары были запрещены к ввозу в Московию. А еще был рад потому что на этом дурацком море пиратствовали все.

Долго и нудно перечислил шкипер - шведы, поляки, датчане, литовцы и англичане грабили друг друга, как умели. И все вместе строят каверзы проходимцам из Любека. Те отвечают взаимностью. А пару лет назад тут даже русские каперы были, точнее нанятые Йоханом, потому что у их морского атамана Карстена Роде московитов в командах не было ни одного. Геринг согласился, всяко лучше проплыть на корабле до какого-то прибалтийского порта, чем тащиться пехом. Обозом и скакунами обзавестись не удалось, потому как коней и воинские грузы перевозить в Московию тоже было строго и издавна запрещено всеми, кто тут властвовал - даже и прусским герцогством. На такое решались только самые нахальные контрабандисты, знавшие тут входы - выходы. Ну и англичане, разумеется. Они были самыми отпетыми контрабандистами.

А перевозить людей не воспрещалось, пусть даже и вооруженных. Почти семьдесят типов, пока без обоза, вполне поместятся на одном корабле, особенно если потеснятся, как селедки в бочке. Плюс удалось скинуть малость платы за обязательство отражать атаки пиратов, если они встретятся и защищать корабль в промежуточных портах.Семьдесят солдат-это немалая сила! Если пираты их рассмотрят, то абордаж явно провалится.

Хауптманн зло сплюнул. Кто ж знал, что сатанинский тевтон ни капельки не врал! Действительно, путь в Московию оказался длинным. Да что там длинным! Он был просто невероятным каким-то! Плавание оказалось как раз недолгим и не очень скучным, с пиратами довелось встретиться - вроде это поляки были из Гданьска, но шепелявые хамы увидели толпу вываливших сгоряча на палубу стрелков, и тут же трусливо показали корму. Догнать этих наглецов оказалось невозможным, так, просто напугали. Оставалось только сожалеть, что так легкомысленно обнаружили себя, захваченное суденышко - шкипер назвал его "пинка" - дало бы неплохую прибыль, если б удалось его захватить. Стоили эти деревянные плавучие сараи, по мнению сухопутного капитана, несуразно дорого. Увы, ветреная Фортуна упорхнула на раздуваемых свежим ветром парусах!

Высадились в весьма приличном порту Вредеборх, который сам купец - шкипер называл Тольсбург. Тут сидел московитский гарнизон и Наковальня не без удивления обнаружил, что дикари воружены мушкетами и знают, что такое строй. Даже пушки у них были.

Генрих рассчитывал, что вполне можно тут и остаться на дальнейшую службу, но московитский наместник - хмурый детина с острым взглядом - принять их на службу не захотел, послав в Москву. Мог и сам себе под крыло взять, но не захотел. Правда, все же нашел возможность что-то подкинуть "царевым немцам" на поход хоть в виде муки с крупой. И оне пошли к Москве, с свеженаписанной подорожной грамотой и припасами в счет жалования. Хотя властвовал на этих землях король Магнус, но обращаться к нему было без толку - он был посажен на трон Йоханом и плясал под дудку московитов.

Капитан Геринг спросил у наместника, сколько ему идти до Москвы? Оказалось, что три недели быстрого конного марша. И гораздо дольше, если пешего. Наковальня не очень поверил, что до города Плесков понадобится самое малое неделя ходу, потом две недели до Фышнего Фолочка, а потом еще две недели до Москау. И зря не поверил.

Пройди они столько по Европе - уже пересекли бы десятка три границ! А тут... они и границы-то толком не пересекали! Везде тянутся совершенно одинаковые поля и леса, одинаковые деревни. Встреченные купцы с серьезной охраной (к сожалению - слишком серьезной!), подтвердили, что они идут на Москову правильно. Наковальня сначала обрадовался - еще немного, и столица, эта самая их Москау. Как бы не так! Плыли дни. Рощицы сменялись полями, поля - болотами, болота ельником, ельник снова сменяли березовые рощицы. И никакой столицы. Очень удивляло, что у этих московитских варваров был весьма строгий порядок. Устроить характерную для шаставших по Европе наемников "детскую шалость" ограбив что ценное и тут же свалив в соседнее государство, которое тоже размером с салфетку, тут было невозможно, уделы у местных властителей были великоваты и за наемниками присматривали строго. Дураков проверять местные нравы и законы не нашлось, тем более, что в общем - кормили.

А теперь вот вся рота заболела и дрищет безбожно и непотребно. Уже шестерых потеряли от такой ерунды, а так как капеллана по малолюдству роты не удалось нанять, пришлось читать отходные самому капитану. И до Москау еще было идти две недели самое малое.

- Две недели, Карл! - сказал тогда хауптманн своему каптенармусу Карлу Маннергейму, шведскому дезертиру и редкостному прохвосту, с которым они разменивали уже далеко не первый пинок судьбы.

- Еще две недели нам еще придется кормить эту сволочь за наш счет!

Да, именно так - ведь известно, что пока войска не встали на довольствие основному нанимателю, по пути их кормит командир. И было не понять - радоваться ли тому, что всего солдат набрал вместо полагавшихся для полнокровной роты трех сотен всего шестьдесят шесть человек или огорчаться. С одной стороны - меньше расходы, с другой - смех, а не рота.

Хауптманн сидел, неприветливо глядя на незнакомца. Что-то категорически в нем не нравилось Генриху. Но он не мог понять, что же именно. При этом что-то еще и не позволяло просто прогнать чужака. И эта непонятность злила Наковальню все сильнее.

- Какого дьявола тебе от нас надо? Мы не платим всяким шарлатанам - совсем уж неприветливо поинтересовался Геринг.

Лекарь 'Пауль из Швейцарии' (Paul von Schweizer Bergen) снова что-то непонятно начал говорить об излечении, вроде настаивая, как можно было понять, что это довольно легко и просто. То есть откровенно врал. Наковальня разозлился уже всерьез, и готов был кликнуть зольдат, чтобы те вышвырнули шарлатана из лагеря, по пути намяв ему бока.

Но тут, совершенно неожиданно, подскочил Карл. И не просто так, а неся, словно заправский подавала в немецких кабаках, недешевые бокалы из его же, Наковальни, командирского добра, а также бочонок с вином, между прочим, тоже весьма недурственным, вина себе Генрих выбирал сам.

Капитан просто обалдел от такого поворота - с чего бы вдруг его старый товарищ так проникся гостеприимством к этому незнакомому шарлатану, что оказывает ему такие почести? Но Карл, с улыбками и вежливыми присловьями расставляя посуду и разливая вино - повернувшись к нему, округлил глаза и состроил такую гримасу, что Наковальня и думать забыл злиться. Если уж пройдоха Маннергейм устраивает такую пантомиму лично, значит, что-то тут не то.

И, произнося краткую здравицу, похоже, не понятую швейцарцем, но, тем не менее, им поддержанную, хауптманн, делая вид, что смакует вино, теперь уже цепко и старательно осмотрел гостя. И впал в такое оцепенение, что если бы не Маннергейм, начавший, в меру понимания обеих сторон, обсуждать вкус вина со швейцарцем, то, пожалуй, гость бы что-то заподозрил.

Перед Наковальней сидел молодой мужчина, очень и очень крепкий, здоровый и хорошо кормленый. При этом одет он был в какую-то совершенно простолюдинскую одежду. Стеганая военная куртка, похожая на гамбезоны или как их называли местные - тигелеи. Такие же штаны, кожаные сапоги, странноватый берет.

НО! Какого КАЧЕСТВА была эта одежда! Швы, материал, детали... Сапоги, по виду самые простые, сшиты по - московитски - эти варвары вшивают голенище в головку, европейцы делают наоборот. Но КАК они сшиты! Невиданно ровные стежки. Ювелирные швы.

Генрих попробовал представить, сколько стоят такие сапоги... и понял, что, вероятно, он значительно беднее этого чертова швейцарца! Даже сапоги стоили столько, что он едва смог бы их купить! А вся его одежда...

А ружье? Двуствольное, замки замотаны тряпкой, но отчего-то опытный хауптманн чутьем вояки знал - не фитильные, как минимум - колесцовые, а то и ударные испанские новомодные. Но, даже не видя замков, только от взгляда на стволы - у Наковальни стали раздуваться ноздри, как у почуявшего кровь волка. Стенки стволов в дульной части были тонюсенькие, чуть толще пергамента! И соединены были стволы так искусно, как еще и не приходилось видеть Генриху, уж немало оружия в руках подержавшему, в том числе и многоствольного. Такая толщина металла означала, что или ружье непременно разорвалось бы при выстреле, или то, что металл на стволах - высочайшего, небывалого качества! Очень изысканно сделанный приклад, хороший мастер делал, добротное оружие всегда удобно и красиво.

И цены. И стоит такое ружье... Хауптманн снова прикинул, и снова огорчился - даже после окончания найма у короля Йохана, и всех выплат, он, наверное, не смог бы такого ружья купить. Нож на поясе швейцарца не отличался чем-то особенным - но по поводу его качества и стоимости Наковальня уже не сомневался. Как и по поводу прочей амуниции и снаряжения этого 'лекаря'.

Он весь стоит втрое дороже, чем вся наша 'рота', вместе с пушкой! - мелькнула мысль в голове Геринга. Он даже подумал, что если 'швейцарский лекарь Пауль' пропадет в этой забытой Богом московитской деревне... Но, словно прочитав его мысли, с намеком кашлянул Карл. И Наковальня поспешно отогнал кровожадные помыслы... до поры, как минимум. И дело было именно в том, сколько стоило все, что было при этом Пауле. Никто не станет просто так шляться, нося на себе целое состояние.

Да еще - прикидываться при этом небогатым человеком. Да еще и так неумело прикидываться. Ясно, что вся эта 'простая одежда' пошита за огромные деньги, у очень, ОЧЕНЬ дорогого мастера, как и простенькое, без особой отделки на видимых частях, ружье. Сразу ясно - очень богатый человек ЗАХОТЕЛ ВЫГЛЯДЕТЬ бедным. Но - короля выдает осанка, как говорят сволочи - франки. Генрих не любил французов, хотя и признавал, что у тех хорошо подвешен язык.

Богатый человек просто не захотел купить дешевую одежду и оружие, а заказал подделку под них, причем очень и очень дорогую. Не очень умно, но как раз понятно. Чтобы носить грубые тряпки простолюдинов, надо привыкать к ним с детства. А как небрежно он обращается со всем этим богатством! Так, словно это обычная одежда, к которой он привык и не очень-то дорожит. И завершал весь этот маскарад факт отсутствия у Пауля холодного оружия. Демонстративное, можно сказать, отсутствие, словно швейцарец всем хотел заявить: 'Нет, я не дворянин и не военный, даже и не думайте!'

И тут Наковальня всерьез задумался. С одной стороны, такие маскарады богатых и влиятельных людей (то, что Пауль богат - очевидно, а богатый человек не может не быть влиятельным!) означает, прежде всего, тайны, интриги... и серьезные неприятности. 	Наковальня Генриха инстинктивно напряглась. С другой стороны... это означает ДЕНЬГИ. Очень, очень большие деньги. Тут главное не ошибиться. А ведь, выходит, что все складывается неплохо - ведь Пауль сам к ним пришел, а значит засранная, в прямом смысле слова, рота швейцарцу зачем-то нужна!

Более того - тот зачем-то хочет вылечить их всех. Интересно, зачем? Уж явно не из-за денег! И вряд ли он так уж нуждается в полусотне кое-как вооруженных бродяг в подчинение - захоти он, и мог бы нанять деревенских, и получилось бы едва ли не лучше. Выходит, что-то другое ему надо. Что? Может быть, ему нужно просто спрятаться? Затереться среди зольдат, и пройти, не замеченным... ну, например, в ту же Москау? Наковальня не первый год мотался по свету с железом в руках, и вовсе не был ни дураком, ни наивным юношей. Он прекрасно знал, как много значат всякие тайные дела и секретные миссии. И какие в этих делах риски. И - ставки. И - выигрыши. Главное - вовремя соскочить с этой лошади, подумал хауптманн, уже приняв решение. И, перехватив взгляд Карла, утверждающе мигнувшего ему одним глазом, понял, что тот пришел к схожим выводам. Как говориться, если Фортуна повернулась к тебе задом - главное не упустить тот момент, когда можно будет задрать ей юбку.

Карл, пронырливый прохвост, налил еще. Выпили.

- А никакой он не швейцарец - подумал капитан, пропуская мимо ушей болтовню Маннергейма. Швейцарцев, как положено настоящему немцу, Генрих терпеть не мог. Нелюбовь эта имела старые корни - те и другие давно были конкурентами в наемническом деле. Так вот этот Пауль ни языком, ни видом, ни одеждой на грубиянов швейцарцев похож не был. И руки у него слишком уж мягонькие, у швейцарцев они - как лошадиное копыто из-за мозолей. Так что не швейцарец. Это вранье. Но обычно люди врут, смешивая правду с ложью. Так проще. Генрих был готов поставить десяток флоринов в заклад, что Пауль - настоящее имя этого "лекаря".

Берген. Что-то такое слышал. Городок такой есть рядом с Дюссельдорфом. Какая-то грязноватая история с палачом. Точно! Был маскарад у герцога, супруга владетеля земель станцевала с молодым незнакомым красавцем, потом заставила его снять маску.

И оказалось, что это бергенский палач, как-то ухитрившийся пролезть на маскарад! Позорище страшное, с таким гнусным отребьем благородной даме не то, что танцевать нельзя, разговаривать не стоит, честь замарана будет навечно! Даже и казнить наглеца бесполезно - честь не восстановишь. Но герцог не зря там был главным - быстро сообразил, что делать и просто-напросто тут же прямо на балу произвел этого проходимца в рыцари, моментально сделав допустимым танцы его супруги с этим негодяем. 	Единственно, на чем отыгрался сиятельный владетель - нарек бывшего палача Шельм фон Берген, потому как был новоиспеченный рыцарь изрядной шельмой. Но вроде бы тот род Шельмов уже давно вымер. Нет, вроде бы не то.

Генрих знавал еще один род фон Бергенов, из Швабии, но там все были с медно-рыжими шевелюрами. Этот ни капли не похож. Да и говор...

Все-таки - зачем этому богатею благодетельствовать дорогущим врачебным умением, которое по карману только очень богатым людям, и, тем более, тратить лекарство драгоценное, на рядовой нищий сброд? Капитан переглянулся с пройдохой Маннергеймом, и тот чуть заметно опустил на миг веки. Что-что, а они умели работать в паре! И потому, подливая в оловянные стаканчики весьма приличное вино, Карл и Генрих взялись узнать у гостя - кто он, зачем, почему и все остальные вопросы. Геринг выступал за главного и пел соловьем, а Маннергейм задавал наводящие вопросы и смотрел за слушающим россказни капитана Паулем.

К четвертому бокалу Карл так и не смог понять - кто сидит перед ними, потому как гость показывал редкую неграмотность в даже широко известных делах.

- О, да, сам великий король Генрих Второй отметил мои блестящие знания и храбрость, а также воинское искусство! Я должен был возглавить его гвардейцев, приказ уже был почти написан, но злосчастная судьба - доблестного Короля поразил на Большом рыцарском турнире капитан Монтчертпобери и корона осиротела. Вы знаете - даже великий медикус Везалий пытался спасти короля, но раны от щепок разломавшегося копья были смертельны! Копье попало прямо в забрало, преломилось и пронзило голову короля через глаз! Я был безутешен! Все рухнуло! Пришлось наниматся к Кеттлеру, командору рыцарского ордена! С ним я, конечно, тоже был знаком. Вы понимаете, как много я потерял? - спросил печально, но горделиво гауптманн Геринг.

- Кстати, вы, Пауль, конечно знаете про великого медика Везалия? - невинно глянул Маннернейм.

- К сожалению глубокому - но нет - отбрыкнулся Паштет, явно чертыхнувшись про себя.

Карл постно похлопал глазками. Как ученый лекарь не мог знать анатома, описавшего в нескольких здоровенных томах все до самой мелочи про человеческое тело, и известного всей Европе лекаря Везалия, прославившегося многими славными делами и еще более - самой темной чертовщиной, швед понять не мог никак.

Геринг не понял, что гость отозвался на вопрос Карла и потому пояснил:

- О, это просто, мой друг, король был щедрым, великодушным и помнил добро. Я спас ему жизнь - заметьте - дважды - и он, как благородной души человек, собирался воздать мне соответствующие почести! С королевским размахом, как это заслуживали мои деяния и подвиги! Увы! Проклятый рыцарский турнир, чертов, дьявол его раздери, графишко Монтбудьоннеладенгомери!

А ландмейстер Тевтонского ордена Готтхард Кеттлер - скупердяй, нудный и душный жмот, готовый за ломаный грош спорить неделю! Никудышный полководец, безмозглый глупец, ни разу не послушавшийся моих советов! Ни разу! Само собой разумеется - поэтому он, медный лоб с чугунными мозгами, проигрывал все сражения, в которые только ввязывался! Наша храбрость и доблесть не могли преломить злую судьбу этого болвана! Все же не зря говорили люди, что два оленя и два льва счастья не принесут! Как в воду глядели!

- Извините, капитан, про каких львов вы говорите?

Геринг очень удивился.

- Герб Курляндского герцогства был четверочастным. В первом и четвертом полях герб Курляндии - в серебре красный лев; во втором и третьем полях герб Семигалии - в лазуревом поле выходящий олень с герцогской короной на голове. Вы не знали?

- Увы. У нас на Шпицбергене ничего не слышали про Курляндию и, тем более Семигалию - искренне сказал гость.

Его собеседники переглянулись.

Капитан пожал плечами и продолжил, заново переживая перепитии своей злосчастной судьбы.

- За две недели до Рождества глупый Кеттлер осадил московитский замок Лаис.

- Лаюс. И он был не московитский, а тевтонский. Русские его заняли и обороняли - мягко поправил Карл.

- Если король Йохан пожалует мне за службу и советы вон ту деревушку, она станет моей или будет московитской? Кто владеет - тот и хозяин! - огрызнулся уязвленный рассказчик.

Каптенармус покорно пожал плечами и скромно потупил взгляд.

- Вот! Мне говорили, что раньше здесь были новогородские земли! А теперь тут другой властитель! Земли московитские! И не спорь!

Карл совершенно не спорил.

Капитан был отходчив и уже продолжил свое повествование дальше.

- У нас было достаточно кнехтов, много орудий и мы просто обязаны были победить. Замок Лаис невелик, московитов было всего впятеро больше, чем нас, так что все козыри были в наших руках!

- Если не принимать во внимание дурака-командующего! - очень вовремя вставил Карл, разливая вино по оловянным бокалам и чуточку на столик.

- О, да. Я поверил его честному слову, хотя и были подозрения. Из зольдатов моей свежей роты самое малое пятеро были как раз ранее наняты рыцарями и остались практически без порток, да еще и расстались с нанимателями очень плохо, просто сбежав. Ни единого гроша они не получили за год службы. Ни единого, Карл! Но мне лично сам ландмейстер поклялся святыми Иеронимом, Гервасием и Протасием, что мы получим и деньги и хорошую добычу! Ха, добыча и впрямь была хороша! Выпьем за холод, грязь, голодуху и нищету которые бравый зольдат всегда получит полной меркой при любом состоянии дел! - поднял бокальчик Геринг.

Браво мигнул сидящим за столиком.

И немедленно выпил.

Остальные собутыльники не отстали.

- Да! Кеттлер сразу же погнал войска на штурм! Когда мы подошли к самым стенам, оказалось, что на всех нас приходится всего пять лестниц! Нас было больше тысячи и на всех нас заготовили пять лестниц. Всего пять, Карл! И эти лестницы не доставали до края стены на десять футов, самое меньшее! Московиты палили в нас безнаказанно из своих допотопных мушкетов, швыряли сверху каменюки и всякую дрянь, а мы могли только ругаться и грозить им кулаками! Моему другу, бесстрашному Гансу Утермарке, здоровенный булыжник расколол шлем, храброму Гансу Гау прямо в лицо угодили дохлой кошкой! Очень давно сдохшей кошкой! Эти московиты воюют совершенно не по правилам, Карл! - по привычке глянул на своего каптенармуса разгневанный капитан. Они часто выпивали вдвоем и такое дружеское обращение было обычным.

- Утермарке даже сознание потерял, хотя все знают, что у него дубовая голова! - кивнул Маннергейм.

- О, да! Пришлось его тащить на руках, словно благородную даму, лишившуюся чувств от услышанного грубого слова! Так получилось, что у нас не было для храброго Ганса флакончика с нюхательной солью! Но нам еще повезло - на тех, кто пытался лезть по лестнице слева от нас вылили со стены бадью с дерьмом! Тебе смешно, Пауль, а у того кнехта, что уже почти докарабкался до верха стенки от неожиданности и от скользоты сорвались руки и подошвы, он собой снес всех, кто был ниже на лестнице! - печально усмехаясь, сказал капитан.

- Они там поломали себе руки и ноги. И внизу сложились в огромную кучу дерьма, потому что многие покалечились и больше ни на что не годились. А уж вонища там стояла! - опять кивнул Маннергейм.

- По мне, так уж лучше дерьмо! Тех, кого обдали кипящей смолой, цирюльники уже спасти не смогли - возразил капитан.

- Мерзкая штука, смола. Затекает под доспех и потом одежду не снять, кроме как оторвать ее вместе с прикипевшей кожей и мясом - передернулся каптенармус.

Генрих грустно и глубоко вздохнул. Молча поднял бокал.

Все выпили, каптенармус налил еще. Хауптманн молвил:

- Несмотря на всю нашу храбрость первый штурм провалился совершенно бесславно. Стоило ожидать, учитывая талант нашего Кеттлера!

- Он снова проявил ДОЛБЕСТЬ! - со значением произнес ехидный Маннергейм.

Пауль глянул вопросительно. Не понял каламбура. Каптенармус поморщился, раньше эта шутка всегда вызывала хохот у собеседников.

- Зима тогда стояла мерзейшая. Ночью бьет лютый мороз, а днем теплынь и вся грязища размякает и течет. За шиворот - с потолка землянок, и по дну и стенкам окопов. Все время мокрые ноги и сопливый нос. Московиты долбили по нам из пушек постоянно, им проще - со стен, летит ядро дальше. Наши проклятые канониры старались вовсю отвечать и били метко, но два орудия русские ухитрились ссадить со станков и повредить стволы. То ли черт им помог, то ли там были немецкие зольдаты, которые учили этих дикарей стрелять. Но, разумеется у нас было и пушек больше и воевать мы умеем лучше - через три дня пальбы удалось разломать русским стену сверху - донизу. На десяток футов пролом получился.

- Не больше шести пи - возразил командиру раскрасневшийся Маннергейм. Видно было, что он снова переживает ту давнюю историю.

- Да, Кеттлер на совете брякнул, что пролом в тридцать пье, но там было десять, Карл.

- Прошу меня извинить, господа мои, но что такое пи? - спросил внимательно слушавший гость. Хозяева переглянулись.

- Карл долго общался с испанцами, вот и подцепил от этих негодяев такое название. Правильно говорить - пье! - попытался внести ясность хауптманн.

Видя, что лекарь хлопает глазами, Маннергейм зашел с другого конца:

- По-нашему это стопа. Мера длины. (Он показал свою ножищу для примера) У англичан - фут, у итальянцев - пьеда, а у испанцев - пи.

- Думаю, Пауль, что у московитов все же были либо шведские либо немецкие учителя. Их парламентер вышел в полном соответствии с воинским этикетом. Мой приятель, Генрих Штедин, комтур Голдингена, точно так же по этикету принял для обсуждения предложенные московитами условия капитуляции. И что делает дуралей Кеттлер? Собирает совет из офицеров и заставляет нас отказать русским в сдаче, чтобы взять замок штурмом! Дыра в стене есть? Значит, штурм! Болваны из Ревеля его поддержали. Я им толковал, что они совершают ошибку, но меня не послушали! О да, это была колоссальная ошибка!

- Почему ошибка? - заинтересованно спросил богатый лекарь.

- Если бы мы приняли сдачу, то московиты оставили бы нам и замок и пушки и все припасы нетронутыми. Мы бы выпустили их только с оружием и без обоза. С одним зарядом к мушкету и знаменами. Нам бы достался целехонький замок и все добро в нем.

- А русских можно было бы легко перерезать, когда они оказались бы в чистом поле - согласно кивнул головой Маннергейм.

- Именно! В конце концов мы так соблюли бы все условия сдачи, а то, что атаковали бы русских в десяти лье дальше никак не было бы нарушением подписанных позиций договора! Мы ведь на войне и вовсе не обязались вообще не нападать на врага - воодушевленно подхватил гапутманн.

- А! - понял Пауль из Шпицбергена и отсалютовал бокалом.

- Вот-вот! А эти глупцы захотели славы! Мы так долго совещались, что московиты успели за проломом выкопать ров в пол- пики глубиной, чтобы вам было понятно - это десять пье, да еще и временную стену из бревен за ним сделать. И все подготовить к встрече!

- Горячая получилась встреча! Закатили нам порку! - печально кивнул Маннергейм.

- О, да! Карл тогда был в колонне ревельских кнехтов, их тупое начальство захотело славы и им дали возможность проявить себя, послав колонной к пролому в стене! Безмозглые тыквы, ослиные задницы! Их напыщенных командиров, этих болванов - гауптманов Вольфа фон Штрассбурга и его дубоголового напарника Эверта Шладота скосили первым же залпом. И кнехты, оставшись без командования, тупо поперли в огонь, пока не попадали в ров. У русских ни одна пуля не пропала даром, ни одно ядро! Все полетело в глупое мясо. Карлу чудом повезло. Просто чудом! И еще то, конечно, что он остался тогда в тылу и не пошел с колонной! Из двух ревельских рот - а это семь сотен зольдат и офицеров, обратно домой вернулось полторы сотни! Представляете, какой там был ад? - возбужденным тоном сказал Генрих.

- Да, господа! - кивнул головой Пауль из этого, как его там.

- Но дальше еще хуже было! Уж в этом можете мне поверить!

Гость вдруг спросил у Маннергейма странное: "А у вас тут Мюллер, Гиммлер, и Борман есть?"

- Мюллеров аж трое, Гиммлер... нет, Гиммлера нету, даже не слышали о таком, а Йорген Борман, плотник, помер второго дня - немножко озадаченно спросил швед.

- Понял! - кивнул Пауль и, спохватившись, попросил капитана рассказывать дальше.

Хауптманн даже и не заметил этой сценки. Он снова переживал то бурное время, когда был на дюжину лет моложе.

- У нас из-за глупого командира положение было ужасное! У нас не было мяса, вина, пива, круп и хлеба! - когда мой зольдат принес мне зайца - это же был праздник!

- Пороха тоже не было! - добавил квартирмейстер, заботливо подливая вино.

- И это тоже! Денег нам Кеттлер тоже не дал! С меня сапоги сваливались, так я отощал! Просто позор какой-то, а не война, гром небесный в жоповую дырку дурака Кеттлера! - ругательски ругался захмелевший капитан.

- О, да! Русские глумились со стен, приглашая нас пообедать в Лаюсе, показывали нам хлеб и бутылки с пивом да вином! А еще у них все время кричали петухи, это особенно злило. Разумеется, они нарочно не ели этих птиц, чтобы показать, как у них все хорошо в замке! - подтвердил раздумчиво Маннергейм. Почему-то он внимательнейшим образом рассматривал сапоги Пауля, торчащие из-под легкого столика.

- А что дальше? - спросил заинтересованно Пауль, убирая ноги под себя.

- Мы прекратили осаду замка. Русские стояли на стенах и показывали нам всякие неприличные жесты. Даже голые задницы! Но мы не обращали на это внимания! - несгибаемо сверкнул глазами Геринг.

- Действительно, можно подумать мы голых жоп не видали! - кивнул с усмешкой Карл.

- Отступление было ужасным. Холод, голод и совсем нет дорог! Пришлось тащить сатанинские пушки на себе, выдергивая их из одной глубокой грязи, чтоб они тут же засели в еще более глубокой! Как добрались до Оберпалена не пойму - видно бог нас хранил. И что же? И в Оберпалене - ни денег, ни жратвы! Жидкая каша для всех!

- Зато было много водки! Очень много!

- О, да, Карл! Можно было купаться в этом прекрасном напитке. Увы, все пошло еще хуже, потому что пить на морозе - нехорошо! У меня в роте трое зольдат замерзли - один совсем, двоим наш цирюльник - хирург отпилил отмороженные ноги. И конечно, как говорил мой друг король Генрих Второй - стоит только запустить пьяных солдат в город - он обязательно сгорит! Мы отпраздновали в Оберпалене скудное Рождество - и полгорода сгорело! Вот тогда стало ясно, что дальше ничего хорошего нас там не ждет! Проклятый Кеттлер не выплатил нам ни гроша... Что оставалось делать - раз они не соблюдали договор, нам не было никакого смысла оставаться под командой таких болванов! Я сколотил новую роту из тех, кто тоже не хотел оставаться, из твердокаменного Кеттлера выжать деньги было несвозможно, значит и делу конец! К чертовой матери рыцарей! Мы нанялись к полякам. Тоже не ахти что, но там все-таки что-то да перепадало - заявил Генрих.

- Себя эти негодяи не обидели! Я уверен, что Лоренц Берг... - начал Карл.

Пауль встрепенулся и спросил: "Кто это?"

- Он - профос герцога Финляндского Юхана в Ревеле тогда был, так вот он неплохо поживился невыплаченным убитым кнехтам жалованием, когда в Ревель вернулся в лучшем случае каждый пятый. Да и мерзавец Кеттлер не остался в стороне! Жадные негодяи! Но они сами угодили в яму, которую копали другим!

- Да, Карл! - кивнул гордо головой гауптман.

- Что было дальше? - проявил интерес Пауль.

- Это же совсем просто и понятно! Мы с Карлом покинули войско рыцарей, слава тебе, Господи! Неужели вы думаете, что после такой потери они могли воевать дальше? Само собой разумеется - нет! Года не прошло - московиты разгромили войско этих дуралеев при Эрмесе! Из трехсот тяжелых рыцарей Ливонской конфедерации пало в бою двести шестьдесят, а остальные попали в плен. В плен, Пауль! Десять комтуров и сам ландмаршал Филипп фон Белль! Причем московитов было всего в 12 раз больше, разумеется, если бы мы там были - исход сражения повернулся бы в нашу пользу. А так - они пожали плоды жадности и скаредности тевтонской! И даже тогда у них не хватило мозгов их бараньих, чтобы позвать на службу нас с Карлом. И спросите меня - что дальше произошло с орденом Ливонским? - пафосно произнес на полном серьезе Генрих.

- Что? - послушно спросил Паштет.

- Через год от ордена остались рожки да ножки и все его земли ушли литвинам и полякам! Так проходит слава мирская! Был - и нету! А что, Пауль, вы не слыхали ничего в своей Швейцарии об этих событиях? - спросил Геринг.

- Простите? - явно не понял гость.

Пришлось втолковывать вопрос иначе и с помощью Маннергейма. Наконец лицо тайного богача осветилось лучом понимания.

- Господа! Я не из Швейцарии, хотя слыхал про эту страну. Я - со Шпицбергена! - пояснил он, как само собой разумеющееся.

Собеседники переглянулись.

- Где это? - первым задал вопрос Карл.

- Это там, на Севере! Далеко! -махнул Пауль неопределенно рукой, захватив полгоризонта одним махом. Опрокинул пустой кубок и засмущался.

- Знаю! - твердо сказал Карл, поднимая полегчавший бочонок.

- Отлично - обрадовался гость.

- Но как вам удалось проехать земли псоголовых язычников? Ну этих, у которых головы собачьи? - всерьез удивился Геринг и покачнулся от волнения на трехногом своем табурете.

- С собачьими головами? - удивленно переспросил Пауль.

- Дружище Генрих, псоглавые живут гораздо южнее, у Индии! - уверенно заметил знающий многое в этом мире квартирмейстер.

- Я знаю из первых рук! Мне рассказывали английские мореплаватели, а они это слышали своими ушами от прославленного капитана Горсея, который туда плавал и даже воевал с псоглавыми туземцами! Уж он-то врать не станет! - уверенно ответил Генрих.

- Слыхал я про этого капитана, между прочим - я точно знаю, что он шотландец!

- Ты уверен, Карл? - нахмурился капитан.

- Богом клянусь и святым Варфоломеем! Так что немудрено, что этот шотландский враль нашел псоглавых на далеком Севере. Да, может, он и слонов там нашел? - иронично поднял бровь ушлый квартирмейстер.

- Да, он говорил что-то, про то, что от псоглавых получил несколько бивней слоновой кости! - призадумался бравый капитан. На его лице отразилось детское разочарование, словно у него отняли любимую игрушку.

- Там не живут такие, как вы сказали! - твердо сказал Пауль.

- Шотландец! Жаль, не знал раньше - грустно сказал Геринг.

- А что не так с ними? - спросил гость.

- Врали! Уж на что англичане горазды соврать по любому поводу, но шотландцы еще хуже. Ни слова правды! Еще и редкостные скряги, хуже Кеттлера, хотя куда дальше! Даже поляки - и те лучше, хотя между нами, немцами - и да, Карл, я помню - шведами - сказать, никчемушные людишки эти поляки. Одна суета, да гордыня неуместная.

- Швейцарцы все же хуже! - перебил поток капитанского сознания Маннергейм.

- Эти нелюди вообще не заслуживают упоминания - вскинулся зло гауптманн.

- Не понимаю вас! - замотал крупной башкой таинственный гость, аж его беретик свалился. На подкладке был какой-то материал, вроде виденного когда-то Карлом китайского шелка. И стоил тот китайский шелк по весу алмазов. Квартирмейстер добавил деталь в копилку, отметив и странную кожу, из которой был сделан берет. Очень тонкую и отлично выделанную.

- Что непонятного? Швейцарцы - воры, убийцы и грабители, для которых нет ничего святого! Они не берут пленных, любая война с ними - плохая. Обычаи у них - дикарские и нехристианские. Если сосед в шеренге испугался и побежал - заколоть его обязаны те, что рядом, даже если он их родич! Если швейцарец отказывается идти воевать - соседи жгут ему дом со всем имуществом и выгоняют ко всем чертям! Если он не убивает пленных - режут его свои же, это у них воинское преступление! Они только недавно перестали резать подряд всех - теперь щадят женщин и детей...

- Да и то это после того, как они там у себя в горах друг с другом передрались и поняли, что этак сами себя уничтожат! - добавил Карл.

- Вы воевали со швейцарцами? - не без труда выговорил гость.

- Пару раз встречались. Но, к счастью, Фортуна нам улыбнулась! А в плен их брать бесполезно, они нищие и выкупа не платят за своих никогда. То ли дело - шведы! Вот это - вояки, клянусь шляпой святого Никанора! - гордо сказал Маннергейм.

- Шведы? - уточнил осовелый Пауль.

- Конечно! Хотя в войне Кальмарской унии нам пришлось воевать против них, но это - дельные вояки, и выкуп платят! Хотя в конце войны тоже у всех деньги кончились, и у поляков и у датчан и у любекцов, потому пришлось наниматься к Йохану. Неплохая работа, скажу я вам, тем более, что скорее всего тут даже и воевать не придется. В прошлом году татарья сожгли Москау почти всю и ограбили всю эту страну догола. Так что теперь им тут делать нечего еще долго, пока московиты не накопят сокровищ и пока они опять не полезут. Будет спокойная сытая служба, это я вам говорю, я, гауптманн Генрих Геринг, а я очень хорошо разбираюсь в военных хитросплетениях!

- Нас могут послать против тех же датчан - с кислой миной заявил квартирмейстер.

- О нет, Карл! Московиты хитрые, своих татар они посылают в Ливонию, а нас, немцев - против чужих татар.

- Тартары? - пристально глянул Пауль из Шпицбергена.

- Да, татары. Это так называют московитскую кавалерию.

- Нет, Карл, это другие племена, которые тут живут. Они даже по вере другие. Кстати, мой друг, а какой вы веры? - глянул прямо в глаза гостю Геринг и перекрестился. Следом сделал крестное знамение Маннергейм, а потом гость тоже достаточно внятно сделал то же, но на вопрос не ответил. Пришлось спрашивать еще дважды, наконец - понял. Подтвердил, что христианин. Но вроде не католик. Хотя показал свой крестик - так не такой, как у московитов. Капитан внес эту странность в список других таких же, спросив про другое:

- Итак, теперь перейдем к делу. Господин ученый лекарь берется вылечить моих зольдат. Это хорошо. Также вы желаете, как я понял слова Ханси, вступить в нашу роту, хотя вы доктор, а не цирюльник. Во время боя доктору делать нечего. У вас есть мушкет, так что я мог бы вас взять стрелком. Могу предложить также место при пушке. Там тоже не хватает людей. Оплата - соответственная, как полагается. А вот за работу лекаря мне заплатить вам сложнее. Чего вы хотите за потраченные лекарства и вашу работу? Денег сейчас у меня пока нет. Но я могу выдать вам лошадь, я вижу, что вы недавно были в седле. Куда делся ваш конь? - спросил как бы невзначай Генрих.

- Он утонул в болоте - поняв этот вопрос сразу, ответил странный гость.

- Также у меня как раз есть свободный человек, которого я мог бы передать вам в слуги - ловко и незаметно выкопал капитан перед лекарем ловчую яму. Пауль понял вопрос опять же не сразу, подумал, кивнул. Этим он подтвердил, что в своей оценке незнакомца и Карл и Генрих не ошиблись. Богач, не привык считать деньги и к военному найму отношения не имеет, так как нигде и ни в какой армии командир не давал слуг своим воякам, это всегда было личным делом каждого, кто готов был тратить деньги на слуг.

Договорились насчет коня - и тут странный гость опять удивил - потребовав всю сбрую и седло. Грамотный в верховом деле оказался, кто б подумать мог! При этом он загибал пальцы, отчего Карл и Генрих опять переглянулись.

Дело в том, что он пальцы ЗАГИБАЛ. А все знакомые обоих наемников при счете как раз пальцы - РАЗГИБАЛИ. Только нормальные европейцы делали это начиная с мизинца, а местные московиты - наоборот, с большого. Но никто никогда пальцы не загибал, перечисляя разные предметы.

Торговались довольно долго, в итоге сошлись на том, что кроме коня со всей сбруей и седлом, а также слуги с руками и ногами, отдадут Паулю мушкет, запас пороха и пуль, а также кое-что из вещей помершего три дня назад мушкетера Ганса Шрёдингера. В конце концов у мрачного этого типа была и железная каска и кожаный колет, которые прибрал к рукам ловкач Карл.

Договорились, что лечение начнут с завтрашнего дня, на довольствие поставят тогда же и имущество Пауль получит утром. А вот слугу с диким русским именем Нежило пришлют сейчас прямо.

Лечение начнут завтра с утра, после молитвы, а пока господин доктор может поселиться в палатке, что с краю слева - там как раз места много, трое оттуда померли. Когда же Карл подготовит контракт - сердечно добро пожаловать в роту! Впрочем, каша еще осталась, так что гость может поужинать.

Это очень почему-то не понравилось странному Паулю и он заметил, что свой шатер поставит себе сам - поодаль, ближе к ручью. Хозяева переглянулись, пожали плечами. С тем странного гостя и отпустили.

- Я так и не понял - из кожи какого животного у него сделаны подметки - задумчиво сказал Карл своему капитану.

- Да, я тоже такое впервые видел - кивнул тот задумчиво.

- Но ты обратил внимание, как он сразу согласился на слугу? То, что он не вояка - мне сразу понятно стало, а к слугам он привык. И все же какого черта ему понадобилось, прости Господи, у нас в роте? - задумался Маннергейм.

- Слушай, а не сатанинский ли это морок? Или подменыш? Я слыхал, что тут, в дикой Московии полно колдунов и ведьм - их тут не жгут, как положено добрым христианам, потому и размножились! - ответил Геринг чуточку напуганно. Так-то он был храбрым воином, но потусторонние силы его мечу были неподвластны и он это знал.

- Нет, я проверил.

- Как?

- Налил ему в вино чуточку святой воды с бамбергским наговором от колдовства. Клянусь лысиной святого Елисея - будь он из нечистых - ему бы стало плохо. А он и не поморщился. Это человек, капитан. Но будь я проклят - не простой. Буду за ним присматривать - пообещал Маннергейм.

- Правильное решение, дружище - одобрил его слова капитан, подумавший при этом, что за самим Карлом тоже присматривать придется.





Глава пятнадцатая. Здравствуй, новый чудный мир и чуточку про пушкарей.



Утром Паштет сразу понял, где он находится. По сухости во рту - явно на большом Бодуне. Подташнивало и голова гудела, все ж таки вино здесь - так себе шмурдяк. Вылез из палатки, стараясь меньше двигать чугунной головой и вспоминая фразу своей коллеги:

"Среди немыслимых побед цивилизации мы одиноки,как карась в канализации!"

Удивленно отметил, что ошибся. У самой палатки сидел тощий пацан в какой-то рванине, весьма жалкого вида, разве что лапти были большие и солидные.

- Ты кто? - удивился странному визитеру Паштет.

- Нежило я, герр лекар! - вскочил и тут же начал кланяться оборвыш.

- Русский? По-русски понимаешь? - еще больше удивился попаданец, у которого в измученном мозгу с грохотом рассыпался непойми с чего сложившийся вчера образ слуги - этакого взрослого солидного Берримора.

- Литвин, православный - кивнул головой пацан и затараторил, в общем, понятно, но все же с странным акцентом и с кучей полупонятных словечек, да еще и акцентом отлакировал.

- Стой, не барабань! - поморщился Паштет. Испуганный речетатив пацаненка сухим горохом протарахтел по уставшему мозгу. Черт, делать-то что с ним, с этим как его там, нежилым? А ведь еще и лечить надо всю эту артель сегодня... не было бабе печали - мешком не перетаскаешь, а вылетит - не поймаешь. Вроде так как-то.

До чего он вчера договорился?

С этим было сложно. Не потому, что он все забыл - хоть и прищирбленный выпивкой, но мозг старательно запомнил все вышеперечисленное - коня, сбрую, седло со стременами, мушкет - колет с мертвяка, да каску. Проблема была в том, что Паша отлично знал одно - дьявол всегда в деталях. Это в кино хорошо - схватил мушкет и давай стрелять!

А тут, в этом не шибко уютном прошлом, явно были всякие нюансики и детальки, которые учесть никак не получилось. Просто потому, что процесс непонятен и неизвестен. И окажется. что без какой-нибудь медной ковырялки и деревянной пихалки и стрельнуть не получится.

Оставалось только грустно помотать башкой, вспомнив свое чувство превосходства над Лёхой, который попал как кур в ощип и незнакомое время со всеми тамошними сложностями. И ровно то же теперь с ним - опытным и знающим Паштетом. Потому как это он в 1941 был бы знающим... Кстати, а какой нынче год-то?

- Нежило!

- Тута я!

- Какой нынче год?

- Не вем, хозяин!

Тоже хорошо. Черт, все сложно-то как! Надо вливаться в коллектив, а что это за шайка - понятия не имеется никакого. И вообще - что тут за порядки-то? Больно уж жадными глазами собутыльники... Стоп, какие собутыльники? Ведь пили из бочонка. Собоченочники? Ладно, на фиг, не важно. Так вот смотрели-то они на Паштета - как девица на вампира-миллионера. Чем-то понравилось им имущество носимое попаданца. И на сапоги пырились и на ружье. Хотя и сами не босые - и с ружьями у них тоже все в порядке. И вообще - не погорячился ли вчера, решив войти в эту компанию? Сначала мягко стелют, а солдатская жизнь - жесткая. Да еще вроде пушкарем намылился стать.

- Дуремар связался со старой террористкой по кличке Тротила. Это была ошибка - подумал помятым мозгом Паша. По уму он, как попаданец, должен бы тут же помчаться к царю Йохану. К слову - а какой тут Йохан? То ли Иван Грозный, то ли его отец, который построил Иван-крепость напротив Нарвы. Стоп, опять какая-то теберда. Грозного за жестокость прозвали Васильевичем, это общеизвестно, значит предыдущий царь Иван ему отцом быть не может, был бы Грозный прозван Ивановичем. За жестокость, разумеется. Значит между Иванами еще какой-то Василий затесался?

Надо признать, тут у Паши был полный провал.

Нет, что-то он такое помнил, про поражение в Ливонской войне Ивана Грозного. С другой стороны, хоть и понимал он быструю речь этого гауптмана Геринга через пятое на десятое, а про то, что Ливонский орден развалился и приказал долго жить - это как раз ясно прозвучало. Покопался в памяти - вроде больше за Йоханом Терриблем Иванов - царей не было. Уж не параллельная ли вселенная тут? С Йоханом Шестым, Седьмым и Одиннадцатым?

Посмотрел испытующе на своего новоявленного слугу. Тот засуетился, застеснялся. Опять же - а как его нанимать? И что с ним делать? Вот для начала, похоже. покормить его надо. Да, и помыть. И переодеть, а то какой-то Гекльберри Финн прямо, только без шляпы.

Раз на свете утро, надо преодолеть похмелье, придти в минимальную хотя бы норму и приступить к борьбе с заразой, поражающей роту. Ох, грехи наши тяжкие! Не трещала бы так голова! Попить - и умыться. И зубы почистить, а то во рты как кошки срали! Где тут у этих засранцев вода? Спросить некого, вчера сообразил, хоть и пьяный, поставить свою палатку поодаль - а то немцы эти вокруг лагеря все засрали густо. Стоп! Как это - некого спросить? У Паштета же теперь есть слуга! А раз у него есть слуга...

-Эй, ты, как там тебя! Неси быстро ведро воды, и чтоб вода была холодная и чистая! Не там бери, где эти засранцы, а где чисто! И лапы сначала себе помой, да не в ведре!

Слуга подхватился и унесся выполнять приказание. Паштет запоздало сообразил, что из-за отравленных мозгов не решил вопрос с ведром, у самого Паши ведра не было, да и у служки вроде как тоже не наблюдалось. Впрочем, Паштет вспомнил, как в армии им старшина говорил в ответ на намеки, что когда велено что-либо подмести, то не мешало бы и веник выдать?

-Найди. Прояви солдатскую смекалку!

И они находили. В случае со служкой (как там бишь там его) это будет тест на пригодность его к многотрудным обязанностям Паштетова слуги. Новоиспеченный господин попытался вспомнить, что там в разных романах говорилось про то, как нужно быть со слугами? Но что-то вспомнился только читанный в детстве роман 'Три мушкетера', да и из него только то, что там слугу звали не то Планшет, не то Ноут. Блин, не Планшет, а Мушкет! И не Мушкет, а Мушкетон. Или Винчестер? Да хоть Анонимайзер, блин! Только голова сильнее затрещала от прокатившихся в ней чугунных мыслей.

Тут как раз явился юный литвин с деревянным ведром, на две трети полным водой. Остальное он расплескал, от спешки великой, как пояснил извиняющимся и приниженным тоном. Вода была- ну, относительно чистой, и даже почти что холодной. 	Солдатскую смекалку парень проявил, ибо где-то неподалеку кто-то громко ругался по- немецки. Паштет решил, что это орет хозяин пропавшего ведра, и принялся пить и умываться. Водичка погасила жажду, да и голове от водных процедур стало легче. Паштет решил не пользоваться зубным порошком, а почистить зубы одной щеткой. И так его слуга выпученными глазами разглядывал умывающегося хозяина, они, видно, тут не то совсем не моются, что ли, или моются всей ротой в одном ведре строго по должности, по очереди окуная морду в него. Хорошо, что не взял в поход в прошлое зубную пасту. Пена во рту - и примут за взбесившегося или эпилептика. А почистишь зубы зубной нитью - всем вокруг гарантирован культурный шок со смертельным исходом. Вчера у собоченочников зубы-то были "мечта трудолюбивого стоматолога".

Раз голова выдает юмор и сатиру, значит бодун преодолевается.

-Эй, литвин, разведи костер, чтоб на нем вот это поместилось!

И Паштет показал слуге кружку, в которой он был намерен вскипятить чай.

-Зараз, милостивый пане, зараз!

И слуга дунул исполнять. На сей раз в лагере переполоха не было, то бишь никто из солдат не пострадал. И действительно, литвин ничьей алебарды на дрова не приволок, а пользовался дарами природы, добыв подозрительно быстро вязанку хвороста. Паша, стараясь не выдать заинтересованность, глядел, как пацан шустро и привычно вышибает искры стуча чем-то по чему-то. Что это были за отломки понять было невозможно, но споро и быстро загорелся маленький и почти бездымный костер, мальчишка явно имел немалый опыт. Да, спички тут не в ходу. А ловко этот малец подпалил ком сухой травы, виртуоз прямо. Паштет набрал половину кружки воды, всыпал туда двойную дозу заварки (эх, раз пошла такая пьянка) и передал кружку слуге. Тот опять же ловко пристроил кружку к огню, при том очень удивившись такому диву, как стальная кружка. Чертовщина какая, они тут ко всему пашиному имуществу относятся, словно он с другой планеты.

Паштет ощутил какое-то двойственное чувство. Ему нравилось, что все кто-то за него делает, а не он сам, но Паштет ощутил себя немножечко рабовладельцем, и от этого было стыдно. Тоже немножечко. Ну, непривычно иметь слугу, да еще исполнительного. Прихлебывая чай, ощущая, как бодрость вливается в него, Паштет спросил слугу, сколько тот лет служит служит гауптману?

-Да я ему, паночку, не служу, я херру Шрёбдингеру услужал, а до того был в услужению у пана Жидяна, настоящий был шляхтич, только очень бедный, сабля да гонор, а сапогов не носил, но настоящий шляхтич - гордо заявил мальчишка, мешая своим акцентом понять сразу сказанное. Но Паштет уже потихоньку приноравливался переводить чужую речь на нормальный текст, понимаемый. Правда его интуитивный переводчик работал как Промпт и с теми же немцами вчера сильно глючил, давая полную ахинею в половине услышанного.

- Эге! Значит ты сам по себе получаешься? Не хауптманнов ты? - поинтересовался аккуратно Паштет.

- Не, какое там. Ничей я - огорченно вздохнул мальчуган.

Паштет кивнул, понимая, что вчера слопушил и получил вместо порося - кота в мешке. Причем даже без мешка. Хитрая скотина этот Геринг, того и гляди - напарит. Ухо востро надо держать, вот что.

- А в слугах я с те пор, как татары на наш Мохнатин набежали и всех в полон забрали. Вот я из полона того и попал в слуги - продолжил паренек, посматривая на кружку голодными глазами.

- Это какие татары? - спросил Паша, вспомнив коллегу Алика Ахмылова, который очень гордился тем, что он казанский татарин. Слуга удивился:

- Как какие - крымские вестимо.

-Так ты что, в Крыму побывал?

- Нет, милостивый пан, не пришлось. Мы с матерью и сестрою успели до Мохнатина добежать, а отец так и пропал где-то. Потом татары в замок вломились, кого побили, а остальных в купу собрали. Погнали к переправе через речку Слепород. А дорогою иные татарские загоны к нам полону добавляли - и из Рассудова, и из Грязного Ставка, и из Прирубок. Потом большой полон согнали на опушку Десятовского леса, и стали татары по слову своего аги нас оглядывать и разделять. В одну кучу отделили старых людей, в другую крепких мужиков и парней, нас, недорослых, в отдельную кучку, мы еще не догадывались, что нас ждет.

В голосе паренька послышались слезы.

-Баб и девок в третью купу. Потом подумали их начальники и тех баб, кто постарше, тоже отделили и подогнали к тем старым, что раньше отделили. А вышло дальше такое, что всех, кого старыми посчитали, сразу же порешили. Вам, паночку, это, наверное, не бажано слышать? - спохватился мальчишка.

- Да, ладно, рассказывай - великодушно позволил пан Паштет. Сам усмехнулся от такого водевильного сочетания, но тут же стал серьезным. Сейчас надо срочно набираться информации. чтоб не быть глупым барашком среди матерых волчар. Десантирование прошло, теперь надо срочно плацдарм захватывать в этом времени, а то порешат - вон как пацан на кружку пялится.

-Мы уже стали ждать, что нас тоже порешат вслед за дедами та бабками, але мы татарского звычая не знали. А разбили нас на такие гуфы (тут юный литвин грустно улыбнулся), чтобы разделить на тех, которые до разного дела пойдут и за разную цену разойдутся. Старых побили, тому, что они бы до Крыму не дошли, а коль дошли бы, то кто бы за них хоть акче дал. Крепких мужиков и парней на галеры гребцами продали бы. Ну, куда девкам в турских землях попасть придется, милостивый пан знает. Потом татары жребий метали, кому кто достанется - продолжил слуга.

Пан кивнул важно, но при этом с тревогой вспомнив, что понятия не имеет - что здесь почем и какие тут деньги в ходу. Единственная серебрянная чешуйка, полученная за медвежье мясо малоинформативна.

- Аге ихнему, звычайно, побольше, а между прочими делилось поровну, только у каждого добыча разная. Ну, чтобы никому обидно не было. Если ему красной девки не досталось, так хоть для галеры годный раб будет. Моим хозяином стал Узун - Ахмед. Невысокий такой татарин, в летах уже, на щеке шрам, но сила в руках огромная. Так, помню, взял меня за плечо, что испугался я, что сломает его, как щепку.

Кормить нас не кормили, зато по десятку враз к речке водили, чтобы напились аж до утра, потому как до утра на речку не отведут. А кто сам пойдет, того из лука сразу застрелят. Как татары стреляют, мы уже насмотрелись, так что сразу поверили. Пока до утра дожили, я уже не рад был, что татары меня еще в Мохнатине не убили...

А спозаранку случилась Божья милость. Погнали нас, а на переправе через речку Десятуху, догнал татар его милость подстароста пан Остафий Долежецкий с загон - отрядом, век за его Бога молить буду, чтобы ему во всем счастилось. Те, кто до брода еще не дошли, те и остались живыми, да не отуреченными, а кого первым погнали, тех уже отбить не удалось, и что с ими сталось, только Матка Бозка знает... Меня с иншими в хвосте гнали, тому я и татарской ласки пробовал только день да ночь, а маму с сестрой от меня Десятуха отделила. Раньше хоть во сне их инде видел, а сейчас уже и нет.

Служка замолчал и глядел как бы внутрь себя, словно вспоминая этот день, когда его жизнь сломалась, как щепка в руках.

Паштет решил прервать молчание.

-А что дальше было?

- Да ничего не осталось и не було, паночку. Хата наша погорела, худобы тоже не збереглось. Отца так и не нашли, и какая его судьба була - невядомо, инших в полон угнали, и остался я в чем был и с чем был, только волосяного аркана шматок в руках. Даже на конец Иудин того огрызка не хватило бы - пожал плечами слуга.

Паштет было захотел спросить, а для чего татары отбирали детей в отдельную группу, уже раскрыл было рот, но тут вспомнил некоторые вещи, про которые ему рассказывали, и понял, что ожидало эту группу по вечерам по дороге в Крым.

- А хауптман, значит, тебе не хозяин? - уточнил Паша чтоб уж точно убедиться.

- Куда там! Если б я херру Хап-атаману служил - горя бы не знал! Пан, возьмите меня, я все делать буду, я смышеленый! - искренне взмолился мальчишка.

Паштет задумался, глядя на стоящего перед ним оборвыша. В башку лезло всякое непрошенное. Особенно то, что рассказывал ему сослуживец в армии, куда Паштет пошел вполне добровольно, рассчитывая "возмудеть и похужать". Но вместо физических упражнений и боевой подготовки его, как весьма сведущего в компьютерной технике, загнали в штаб, где Паша год и проработал. Вместе с ним подвизался на кипучей штабной работе и ироничный полноватый хохол по фамилии Хомич, работавший до службы в рядах биологом и загремевший в армию в возрасте 26 лет. По складу характера и даже внешним обликом это был сущий Йозеф Швейк, но при том ухитрявшийся не подводить начальство.

Больше всего яда Хомич проливал, как ни странно, на своего соотечественника Билецкого, служившего писарем. Антипатия была у двух украинцев старая и крепкая, как мореная дерево, другое дело, что Билецкий был дурак и потому его выпады и интриги, как правило, пропадали втуне, а Хомич, хоть и язвил, но делать реальные гадости ему было лень. Больше всего Билецкого бесило, когда соотечественник называл его "мое подопытное животное". дело в том, что специальностью Хомича было моделирование поведенческих реакций на шимпандзе.

- А кем твой отец был, Нежило? - Паштет наконец вспомнил, как зовут слугу. Впрочем, это 'наконец' продлилось недолго и он снова забыл это странное имя.

-Казаком, ваша милость, в надворной страже пана Ружинского десятком командовал.

Вообще-то Паштету было пора идти, но ему, как - то хотелось оттянуть момент лечения. Такое знакомое чувство, словно он не в этих лесах и не в этом отряде, разрази гром небесный все это и не меньше, чем на двенадцать частей, а к себе на работу собирается! Но что интересно- знакомость эта, хоть немного, но даже роднила с новым миром. И он продолжил тянуть резину привычно и с глубочайшим удовольствием.

-Расскажи мне про пана Ружинского.

-Он, паночку, в Мохнатине був, мабуть, каштеляном. Пробачьте, милостивый пане, я тоди недорослый та в таких справах не розумев ничого. Може, и иншого рангу, не ведаю про то. Высокий он був, з рудою бородкою, на белому кони... але пидстрелив його татарин, стрела в шию ушла, промиж шлемом та кольчугою. Вин намагався кровь зажати, але марно, вона таки сквозь пальцы протекала, ноги пана пидкосилися, та впав и не пидибрався. Жона у нього була теж, але що з нею було -не вем, може в замку загибла, може, трошки ранише. Татары на нас налетели, як яструб на качок, кто встиг до замку - той довше вильным був, кто не встиг, сразу в полон ...

Нежило шмыгнув носом, потом вытер под ним рукавом.

-Того татарина, как его там, Ахмеда,ты еще видел?

-Так, паночку, видав ту стару падлюку ще раз. Кто-то воякив його милости пана Должинского по татарской башке шестопером вдарив, силы не жалеючи, но впизнати можно было. У Узун-Ахмеда, собаки на груди такой малюнок був, вот я и признав його. Добрый удар був, шлем в татарскую бритую башку ажно вдавився. Дай, Боже, тому невидомому лыцарю за це довгого вику та тей ж силы в руце до старости, що прибив таку тварюку содомську!

Помолчали.

-Интересно, татары по дороге пленных кормят? - вслух задумчиво сказал Паштет.

-Нас, паночку, нет, но слышал я, что татары дают полоненным конину з-пид седла.

-Что означает- из-под седла, что ли? - переспросил попаданец.

-Сыру конину, пане, нарезают пластами и кладут под седло. Татарин на коне скачет, конский пот мясо пропитывает, вот цим татары на походи соби годують. Вони говорят, що це йижа для справжних чоловикив.

-Ну, татары, да еще на походе-это еще ладно, но нетатарину такое есть...

-Ой, паночку, так разве они что-то другое дадут?! Либо сыроядцем будешь, либо ничого, до Крыму не дойдешь, волки твои кости по яругам растаскают. И так не все до Перекопу доходят, да и в Крыму що доброго вони побачат...

-Да, на галерах ничего хорошего быть не может, гребешь, пока жив, а потом тебя рыбам на корм выкинут, когда уже грести не сможешь.

-Да, паночку, а ще говорять, что их в магометову веру насильно обращають. То, мабудь, таке, що краще до Крыму помереть в степу, ниж душу продати та навик в аду палати, на негасимом вогнищи...

Паштет понял его не сразу, но потом до него дошло, что Нежило считает: стать мусульманином- это хуже смерти. Умом -то Павел понимал, почему так, но для него это было совсем не по нему. В его время так могли сказать только некоторые сектанты. Ну, так Паштет их воспринимал, хотя, возможно, это были не сектанты, а приверженцы всяких там протестантских церквей-все равно Паше их названия ни о чем не говорили. Может, в эту церковь в Штатах миллионы ходят, а, может, и горстка. Более привычные ему православные так фанатично свою веру не воспринимали. С Пашиной точки зрения, только эти сектанты так могли и оценить измену своей вере, как то, после чего и жить не стоит. Это было каким-то непривычным ощущением. Паштет в раздумье отхлебнул последний глоток чаю и подумал - а что касается его самого, то кто он с точки зрения веры, и как он должен себя вести? И, наверное, все же надо не выделяться среди здешних своей религией. Точнее, индифферентным к ней отношением. Судя по некоторым книжкам, в старые времена люди носили крест на груди, молились хоть иногда, крестились. А, еще и постились! И еще ругались именем бога и разных святых. Вот это то Павел точно мог и делал. Хорошо, хоть этому учиться не надо.

Но вот с молитвами как быть? 'Отче наш' по- церковнославянски Павел-то знал, еще помнил по латыни 'Pater noster' (и не дальше). Но вот он сказал, что происходит из придуманного Шпицбергена. А что за вера должна быть в том самом Шпицбергене? По идее либо католическая, либо протестантская. У католиков молитвы на латыни, а протестанты на родном языке молятся. Значит, надо для себя перевести 'Отче наш' на немецкий и периодически молитву целиком или частями воспроизводить. Да, он слышал, что у протестантов очень много сект или вариантов было, да и есть, у которых свои мнения о том, как молиться, кто будет детей крестить- товарищ по церкви или какой-то специальный священник, поститься или нет. То есть если сказать, что у них в Шпицбергене не постятся или постятся только раз в году по три дня, то это само по себе не дивно, ибо бывает такое. Кому-то это не нравится-ибо он считает, что этого мало, но вот, вспомнилось нужное выражение: 'Каждый читает свою библию'. А это значит не только читать, но и понимать, а оттого и решать, сколько дней в году поститься и можно ли жениться четвертый раз, если первые три жены умерли. Ему, как родившемуся в ином времени, это как бы вообще не проблема, но так только кажется. Женщины раньше часто умирали в родах, поэтому невезучему молодому человеку можно было оказаться трижды вдовцом лет так в двадцать. И все - дальше тебя уже в церкви не повенчают. Хоть греши, хоть отрезай. Да, Паша незадолго до похода про это читал статью, только человек после ситуации трижды вдовца пошел в монастырь и стал каким-то известным церковником и писателем. Ну да, на простое и без венца сожительство могли и косо посмотреть, потому как толерантность-это слово не из тех времен.

Тут Паштет обнаружил, что Нежило-то продолжает рассказывать, а он увлекся своими мыслями и пропустил. Ну, в принципе слуга на подобное не должен обижаться-это девушка может фыркать и даже посылать кавалера лесом и полем, а слуге ... Потребует хозяин повторить прослушанное, так и повторит без всякого. Судьба у него такая. Но что еще важное Паштет хотел сделать, кроме как заставить слугу повторить рассказ? Кстати, и с какого же момента? Ага, с того, что какой-то воин татарину голову качественно разнес ударом. И Паштет затребовал повтора. Нежило без вздоха вернулся к рассказу. Оказалось, что прозвище Узун -Ахмед-это получается такая шутка над покойником, потому как означает 'Длинный Ахмед', а на самом деле татарин был невысок. Еще трех татар тогда словили живьем, но они были простыми людоловами, так что обменять ни на кого бы не удалось. Вот если бы того агу, но татарский начальник ушел от погони. Поскольку он и татары могли вернуться, да еще в большей силе, то пан Должинский решил не испытывать судьбу и вернуться. А пленных татар приказал посадить на кол

-Вы, милостивый пан, ведаете, что на кол сажать-это такая казнь, что особого уменья требует. И, если кат его мает, то казненный дня три еще живет и постоянно своего бога молит о милости все эти муки прекратить. А смерть все не приходит и не приходит. Большое искусство - так человека на кол сажать. Говорят, что не во всяком воеводстве такой кат есть, а у прочих жертва быстро помирает. А у пана Должинского часу было обмаль. Потому татарам просто острую жердь вогнали, да так, чтобы они после того не выжили. А сколько им еще зубами скрипеть, або от боли волком выть- то не наша справа. До завтрашнего света не дотянут и гаразд. И скажу я вам, паночку, когда глядел, как их казнили, душа моя милосердия не чуяла, а только бажала, чтобы не умерли они сразу, а хоть до вечера корежились. И ще бажав бы Узун-Ахмеда на такой жердине видеть, но тому счастье пришло помереть быстро и как человеку, а не как он заслужил, сын жабы и гадюки. Потим я священника на исповеди спытав, не грех ли это -так думать? Отче подумал и сказал, что если это и грех, то невеликий и прощению Божьему подлежит. Я еще долго хотел кату в ученики пойти, та навчитыся цей справи, щоб татары у меня так долго с жизнью расставались, и им часу хватило проклясть не только тот час, когда в наезд собрались, но и когда в магометову веру вошли и на свет Божий народились!

Голос Нежила аж зазвенел от сдерживаемых эмоций, но ненадолго. Потом он увял и буднично сказал, что в учение к кату он бы пошел, но кто его слабосильного-то возьмет? Чтобы все казни и муки проделать - сила нужна, а иногда казнят или мучают сразу нескольких. Если же его на место ката поставят кому-то плетей всыпать, то он свалится от усталости раньше, чем наказанный. А меч для казней больше него самого потянет.

Паштет только смог подумать про тайны здешних душ - как много всякого в них скрывается, только успевай челюсть с пола отпавшую подбирать. И как-то прочитанные им раньше романы и просмотренные фильмы ему показались простенькими детскими комиксами, что ли.

Пора было вставать, в который раз подумал Паштет, но прокрастинация была сильна.

- Герр фон Шпицрутен? - раздалось над ухом.

- А? - удивился Паша - И тут же поправил говорившего: "Фон Шпицберген!".

Оказалось, за болтовней пропустил подошедшего тихим шагом солдапера. Незнакомого, но на первый взгляд - матерого. Похоже - немца, потому как из короткого лаяния на этом самом языке, которым впору браниться, понял - герр гауптманн уже ждет герра доктора.

Чувствуя себя немножко как перед висилицей, Паша гордо встал, захватил мешок с медикаментами и пошел за этим мушкетером. А чтобы было не так тошно, начал про себя распевать залихватскую ковбойскую песенку с непонятными словами. Получалось в переводе что-то этакое:



Если бы не этот Джо-Ватный глаз,

Я был бы женат уже очень давно.

Откуда ты пришел? Куда ты направлялся?

Откуда ты явился, Джо-Ватный глаз?



То есть заведомо идиотское, но уж больно мотивчик был позитивный.

Капитан Геринг все-таки был матерым командиром. Вся его банда, гордо называемая ротой - стояла перед его палаткой и слушала его внушения. При этом даже строй держала на вкус Паштета вполне прилично - две шеренги, все чин чином. Да и сам лагерь - четкий, в центре палатка гауптмана, перед ней как бы улица, образованная другими шатрами. Вот на этой улице и стояли сейчас Пашины пациенты. Не менее полусотни.

Паштет терпеть не мог публичных выступлений, но - как говорится в поговорке - взялся за гуж - не потолстеешь! Хауптманн как раз заканчивал говорить что-то, что промпт попаданца перевел совершенно несуразно и понять сказанное не получилось. А вот то, что хауптманн, повернувшись, увидел приближающегося лекаря, съехал с темы и объявил о надвигающемся лечении - это было понято не только стоящими в строю, но и самим доктором.

Вояки уставились на Паштета. Он, соответственно - на них. Поиграли в гляделки, в ходе которых мысли у Паши в поврежденной вчера алкоголием голове метались как галки у колокольни. Черт, надо было вчера не спать валиться и сегодня не болтовню слуги слушать, а наметить план действий. Не успел. Нужно чуточку выиграть время. Внезапно вспомнилось из читанной давным давно книжки про то, как Насреддин лечил ростовщика - для выигрыша времени велел развести костер, а потом всем молиться, но ни в коем случае не осквернять молитвы думами об обезъяне. Так, есть идея!

- Господин хауптманн! Прежде всего мы должны помолиться святой... (Тут у Паши возник короткий затык, потому как он кроме Асклепия никаких божественных сущностей, завязанных на медицину, не знал. Асклепий же не годился, как язычник. Молнией в судорожно напряженных извилинах проскочила искра - вспомнил виденную в Великом Новгороде могилу святой и ляпнул) ... Параше Сибирской!

И сам испугался. Ну, что поделать, если ту деву так звали? Чертовы ассоциации.

- Я не слыхал о такой святой! - буркнул тихо лекарю Геринг.

- Она канонизирована римской церковью год назад, широко не известна еще. Но очень помогает страждущим хворями! - привычно соврал Паштет.

Хауптманн пожал плечами и отдал приказ. Подчиненные послушно сложили ладошки и забухтели каждый на свой лад. То же сделал и Геринг, посчитав, что от молитвы худа не будет, а свежесделанная святая еще не завалена кучами просьб и скорее ответит верующим. То, что лекарь соблюл субординацию и не полез через голову командира отдавать распоряжения и польстило Герману и показало, что этот странный чужак имеет военный опыт.

- Теперь я выдам на каждых двух человек по одной пилюле. Они должны разделить пилюлю пополам и съесть, поминая всю кротость господа и милосердие его. Завтра выдам еще лекарства. Пусть относятся бережно - оно освящено архиепископом Бабэльмандебским! И еще - господин хауптманн, надо, чтобы они выкопали траншею и гадили отныне только в нее! - вспомнил азы гигиены новолепленный доктор.

- Это еще зачем? - удивился Геринг.

- Для того, чтобы дьявольские миазмы болезни мы вернули их пославшему! - Паша ткнул пальцем в землю, перекрестился и этот жест повторили остальные, опасливо поглядев туда, куда Паша ткнул пальцем.

После этого лекарь, вспоминая, как мог, рассказанное ему в аэропорту, выдал пилюли, выдирая их из пузырчатых блистеров. Пациенты таращились на его действия недоверчиво. Потом, под его пристальным взглядом, поделили и сожрали лекарство. Некоторое время ушло на создание полевого сортира а ля вермахт - с жердями над свежей траншеей и прочими удобствами. Видно было, что воякам это непривычно, но капитан имел авторитет и умел им пользоваться. А парочку недовольных он огрел палкой по хребтинам, отчего те сразу в разумение пришли.

Все это время Пашу не отпускала тяжелая дума, даже две - не сдохнет ли кто из этих бродяг в ходе лечения - выглядели-то они паршиво, прямо сказать, а вторая - не слишком ли он погорячился, вставая в строй этого военизированного сброда? Может, свалить, не связывая себя обязательствами?

Быть попаданцем самому оказалось весьма и весьма сложно. Так-то, разумеется, в книжках все было проще некуда, а тут, черт их дери, даже год непонятно какой и что за Йохан на троне - черт поймет! Но очень озадачило, что русские за своего не приняли, категорически отправив к иноземцам. Которые тоже за своего не посчитали. Другое дело, что в банде этой, громко названной ротой было явно всякой твари по паре. Даже одеты они были стремно и внятно определить моду было очень непросто. По сравнению с этой ротой покинутое общество будущего преставлялось просто одетым на один шаблон, да оно вообще было униформированным и куда как однотипным в сравнении. На всех джинсы, все идут, таращась в айфоны, куртки, шапочки максимум трех разных типов, шести раскрасов. Не, ну были фрики явные, доводилось видеть разных юродивых, но в целом - хоть всех строем води. А тут у одного башмаки с задранным носом, у другого, рядом - какие-то постолы, третий в сапогах, и портки у одного буфами с разрезами, откуда торчит другая ткань, у соседа в облипку внатяжку штанишки, а у третьего - портки словно из магазина рабочей одежды, мало не из дерюги и пуговицы здоровенные, металлические на ширинке. Причем, похоже он этими пуговицами гордится. И шляпы у всех разношерстные и куртки. У кого куцая, у соседа - наоборот, долгополая. Пестрое вроде все, а в целом - бурое какое-то сборище. Черт их поймет. Категорически было неясно Паше - куда это его вляпало. Но точно - не петровское время и не пираты карибского моря - никаких треуголок, шляпы посконно круглополые. Три мушкетера? Тоже нет - у этих не изящные кремневые мушкеты, а весьма грубые самопалы. Или у мушкетеров тоже фитили были? Черт их подери, не вспомнить. И да - три мушкетера - дворяне были, как и кардиналовы гвардейцы. А эти - забулдыги бомжеватые.

Хотя у нескольких человек - самые настоящие шпаги. Дворяне? Но вид у этих дворян самый подзаборный. Правда, у остальных еще хуже. Ни одного толстого - жрут, значит, невдосыт. Да и вообще - потасканные, та еще компашка, если честно. Зато у каждого либо кинжал на поясе, либо нож офигительных размеров.

С другой стороны - никак в обществе без статуса не получится. Должен каждый сверчок на своем сучке сидеть. Что-то говорило попаданцу, что пока ему везло. Вел он себя бесшабашно, чего уж там. Мог его приколоть тот уродливый отшельник, когда медведя разделывал? Да как два пальца. И поганками угостить в каше - тоже мог. Немцы эти... Вот неприятные у них были взгляды. Всю беседу с командирами наемников сидел Паштет как на иголках. Больно уж взгляд был такой, как у пса при виде куска мяса. И ощущал своей кожей Паша, что решается его судьба. Потом только с чего-то попустило капитана и как-то перестала угроза ощущаться как физическое воздействие. Что-то для себя наемники решили и видимо строят планы. Узнать бы еще - за кого они его тут держат, но всяко не прикололи ночью, так что поживем. Нежило этот явно шпионить будет, для того и приставлен, ну так и ладно - надо щеки надувать грамотно, чтоб понимали немцы - мертвым он им больший убыток. Хотя если еще золото засветить - точно прикончат. Скромнее надо себя вести и соответствовать... Еще б понять - чему. Ладно, шпионаж - та еще веселуха, в обе стороны может работать, слуга попался болтливый, так что поболе с ним разговаривать если - то проболтается.

Тут опять Хомич вспомнился, потому как очень в тему были его рассказы про эксперименты с обезьянами и сходство иерархичных реакций в стае для человеческого общества. Тогда - в армии - Паша просто отметил сказанное сослуживцем, как возможно интересное. То, что на животных ставят разные опыты, моделируя ситуации и реакции уже и для человеческих организмов, это Паштет и без Хомича знал. И то, что лекарства так отрабатывают и хирурги тоже на лягушках попервоначалу тренируются - это как бы не новость.

Новым было то, что поведение людей тютька в тютьку соотвествовало всем инстинктам стайных млекопитающих, хоть волков, хоть шимпанзе. Или "шимпандзе" как говорил пухлый юморист, если рядом оказывался дебил Билецкий. Ему на голубом глазу Хомич впиливал всякие басни типа того, что Шимпандзе - так звали лаборанта, на котором ставили опыты. За это ему платили солидные гроши - сам профессор Абрам Гутанг премии выписывал. И тупой Билецкий всерьез этому грузину завидовал, потому как работа несложная, а гроши мает.

Пока хохма не вскрылась, этот болван даже пытался сам устроиться после службы на место лаборанта и пытался подлизываться к Хомичу всяко разно.

Так вот, оказалось, что социальная жизнь обезьян точно соответствовала человечьей. Шимпанзе точно так же торговали друг с другом, выполняли работы, на которых Билецкий бы провалился и конкурировали - как и подобает людям. При всем этом четко расписаны были места в иерархической пирамиде. Альфа - вожак, который всех лупит, отнимает еду и доминирует умом и грубой силой. Беты - те, кто подпирают вожака и в принципе годятся на его роль, но пока уступают ему и потому пытаются подсидеть по возможности. И так ниже и ниже, до убогих париев - омег. Омеги - забитые, беспомощные и беззащитные, которых может безнаказанно обидеть каждый, что стоит выше в иерархии.

И тут Хомич на полном серьезе начинал расписывать роли и иерархию в роте - что оказывалось очень показательно, потому как армейская структура укладывалась на иерархичную пирамиду как влитая. И ротный, как главный бабуин, альфач, и старшина со взводными - как беты и так далее. Только Билецкому Хомич отводил место ниже омег, так как "тупее тупых". При том обезьяновед признавал, что если дебил Билецкий попадет в другую стаю, где найдутся еще более тупые и слабые особи - то там он вполне может стать альфой. Потому как структура тверда в схеме, а персоналии меняются, конкуренция идет все время.

И всегда приводил в пример семейные дрязги, довольно легкомысленно сравнивая семью с волчьей стаей. По его словам каждая женщина - млекопитающая стайная особь и ей положено инстинктом периодически проверять - кто в стае главный. И если мужик не может доказать свою альфость, начинает уступать и плясать под женину дудку, то получается паршиво, потому как "бабе прописано чоловику подчиняться, а ежели он бабе покорен, то ее это бесит пуще и пуще". А когда с ним заспорили пара идеалистов, привел им в пример банальных собак. Типа собака тоже периодически проверяет - кто главный. Такие бунты собашники обычно подавляют походя, и мир царит дальше. Но если хозяин засбоил и пасанул - то песик начинает себя считать вожаком и кончается все паршиво. Когда собака кого-то дерет в семье - это она не взбесилась. Это означает - поняла, что главная - она. И потому ставит на место своих подчиненных, по мере своего разумения.

С этим спорить было трудно и дальше разговор обычно скатывался на баб, как таковых.

Тогда Паштету пришло в голову, что можно сделать глобальный вывод - почему все страны подстилаются под США, а Россию не любят и стараются нагадить в любой удобный момент, даже если их эта самая Россия спасла от банальной ликвидации, как тех же грузин, которых должны были вырезать персы. И ему показалось, что тут все понятно. Поведение США - нормальное альфовое. Всех лупят за малейшую провинность, волю свою проявляют жестко и недвусмысленно, у всех все отбирают, а если что и дают (Альфа звери тоже иногда могут дать подачку подчиненным) то за каждый выданный витамин требуют всякого разного и без всяких потачек. А Россия - наоборот. Дает все время все даром и ничего за это не требует. Такое поведение не характерно для альф. Так себя ведут жалкие сигмы. Которые отдают жратву и ништяки даже до того, как их начинают бить. Достаточно грозно глянуть.

И никак иначе это восприниматься не может. Гуманизма, милосердия, щедрости у зверей нет в принципе. Все это воспринимается только как слабость. И потому - коль скоро такая модель для животных характерна - вполне годится и для людей тоже. Тогда Паша поделился своей мыслью с Хомичем. Тот хмыкнул и спросил:

- Знаешь, почему в СССР этологию не любили и держали в загоне, хотя вообще науку поощряли и поддерживали?

- Походу ты уже это для себя решил? - усмехнулся тогда Паштет.

- А то ж! И тут все проще пареной репы! Нет у животных социалистических инстинктов поведения. В принципе. Это получается неестественное дело. Не прошито в матрицу живых существ. Искусственное получается полностью. Мы же - животные. Вот сам суди - почему отругать кого-нибудь - плевое дело и приносит удовольствие, а похвалить - язык не поворачивается, немеет? - усмехнулся иронично Хомич.

- Опять инстинкт, скажешь?

- Он самый. Ругань - это доминирование, ты сам себе показываешь, что ты выше уровнем, чем ругаемый. Ты - лучше его и выше потому на лестнице иерархи. А у похвалы сильный оттенок признания превосходства над тобой в чем-то того, кого хвалишь. И потому - одно приятно и легко, другое - через силу и трудно.

Так что можно у обезъян и торговлю смоделировать - и они будут вполне рыночные отношения устраивать, причем жульничать будут отчаянно, можно заставить их работать - причем по этапам - нажал кнопку - получил жетон. Опустил жетон в автомат - получил банан. Или абрикос - если в соседнем, не желтом, а красном автомате. Или кусок сахара - это если в белом. И тут же общество у них делится на трудяг и бандитов, которые трудяг грабят. Ну, не похоже ни на что, а? И трудяги сначала пытаются жетоны копить, но когда понимают, что эти жетоны у них отнимут другие, кто сильнее и наглее, тут же переходят на немедленное обналичивание. Все, как у людей, или у людей - как у макак. Вот какой смысл тащить деньги в Сбербанк, если их инфляция уничтожит в момент? А та инфляция - как раз грабеж, организованный теми, кто сильнее и наглее.

- Ну да, ну да. А эксперимент, чтоб они завод построили или ракету запустили не делали?

- Пытались. Зря смеешься. Реально - пытались. Охота же получить госпремию, за доказательство того, что этология позволяет макетировать все в человеческом обществе. Но - нихрена не получилось. От слова "нихера". Так что если тебе интересно - у людей есть весь набор павианьих инстинктов. И есть попытка создать свои - человечьи инстинкты. Которые, собственно, и отличают человека от павиана или бабуина. Как правило эти попытки проваливаются. Потому что бибизяньи инстинкты сильнее и быть макакой просто и удобно. Вон, смотри на Билецького и удивляйся.

- Считаешь, что человеки смогут стать человеками? - грустно усмехнулся Паштет.

- Кто знает? Одно могу сказать, что бибизяны не любят человеков. И страшно бесят одних такие попытки других. Потому что для бибизяны это дикость и показатель слабости - так говорят инстинкты. А человек оказывается с дубиной, образно говоря, и никак не понимает бибизяна - как слабак по поведению ее отколошматил, словно он - альфа. Это понимаешь ли вдвойне обидно и непонятно.

Вот тогда-то Паштет и выложил свою мысль про то, почему Россию не любят.

Ожидал, что ехидный Хомич что-нибудь едкое скажет, но толстяк просто кивнул головой:

- Вот, Павло, ты и ухватил соль. Почему во всех заповедниках написано крупно "Животных не кормить!" как считаешь?

- Вредно наверное, диета там у них своя, а тут нажрутся как моя кошка на праздник - потом блюют небось - уверенно сказал Паштет.

- Плохо ты меня, Павло, слушал. Диета - дело тридцатое. Главное в том, что животные, после того, как их стали кормить - начинают на туристов глупых нападать и драть их всерьез. Неважно - медведи или там павианы. Это для всех диких годится. Раз ты без моего принуждения САМ отдал мне ЕДУ - то значит я главный и крутой, а ты слабый и ссыкливый, и я могу беспрепятственно тебе устроить жесткое доминирование с нахлобучкой и заушением и взять все. что хочу. Животные становятся резкими и агрессивными. И ведут себя как пьяные гопники перед маломощным ботаном. Чуешь?

- Так просто? - удивился Паша.

- Ничего простого тут нет. Но смысл простой - человека можно кормить. если вот сейчас ты меня, например, угостишь - я тебе буду благодарен и не стану по отношению к тебе агрессивным - Хомич с намеком погладил себя по тугому брюшку.

- А животных - нельзя?

- Ага. Не поймут. То есть поймут, но - не так. Мысля твоя насчет отношения к России мне понравилась, это ты ловко меня обставил. Учту. Теперь остается только, чтоб наверху это поняли - и будет у нас тут все пучком. Пора идти - обед уже! - еще более прозрачно намекнул знаток этологии. И они отправились в столовую.

Сейчас все это вихрем просквозило перед Паштетом, потому как надо будет соответствовать перед этими грубыми вояками и не оказаться глупым и слабым сигмой. При том особенно-то заноситься тоже не стоит, вызовут на дуэль и сделают жуком на булавке. Черт, да ведь даже с слугой надо себя так поставить, чтоб не повел себя пацан как неблагодарная мартышка!

По всему видно - зашуганый пацаненок. Доставалось ему трепки от всех, кто рядом находился. Черт, не хочется нарваться на павианское хамство и неуважение, а с другой стороны бить ребенка нехорошо, от такого поведения родители отучали всю дорогу. С другой стороны - если пацан к затрещинам привык... Тут непрошено в голову полезли слова из "Белого солнца пустыни":

- Раньше господин любил нас, приходил к нам и даже кого-нибудь бил! А новый муж нас не любит!"

Еще хорошо - успел увидеть, что местные штукари крестятся не так, как привычно было Паштету, а слева - направо. Черт, черт, черт, все тут не такое. Ладно, раз попал - буду привыкать! И попаданец бодро с виду, но все же робея, отправился по приказу к начальству, чтобы снять вопрос котлового довольствия, оплаты за лечение и вписывания в коллектив. Капитан не стал дожидаться окончательной постройки полевого сортира и величественно отбыл к себе в шатер, велев герру доктору по окончании строительства явиться с докладом и для подписания контракта. Паше показалось, что Геринг нифига не поверил в лечение, но сами упаковки с таблетками безусловно поразили своим исполнением дотошного немца. Знать бы еще в какую сторону. А еще припомнил Паштет, что нехудо бы лагерь переместить с засранного места, заставить всех мыть руки, пить кипяченую воду и - точно, это забыл - если есть повар, который кашеварит на всю роту - то узнать - дрищет он сам или нет. и если так таки - да, то менять его на другого, без поноса и болезни.

Все это Паша выложил почтительным тоном офигевшему Герингу. Впрочем, хауптманн обещал подумать. После чего выложил на стол дурно отскобленный от какого - то ранее на нем бывшего текста, пергамент. Колючие строки чужого шрифта чтению не поддавались, хотя Паша старательно делал вид, что - читает. Разве что бровями не шевелил.

Подписал бы быстро, но в памяти назойливо вертелось, как коллега, малость свихнутый на пиратах, рассказывал про хорошо забытый бестселлер замшелых годов - книгу Эксквемелина, который сам попал в пираты. И был там моментик - как вполне благополучный голландец вляпался в эту публику, причем рад был несказанно, они его спасли практически. Эксквемелин нанялся по контракту служащим в Ост-Индскую компанию, а оказалось, что компанейцы таким образом торгуют белыми рабами. 	Служащий становился собственностью компании на 5 лет и по прибытию в колонии компанейские купцы перепродали нанятых служащих местным плантаторам, так как служащие по хитро составленному котракту должны были отработать при любой погоде. Сюрприз вышел убойным. И вместо конторы публика оказалась практически рабами, разве что на срок. Но поэтому к ним и относились хуже негров, даже и кормили куда хуже, потому как негр - постоянная собственность, а белый - временный инвентарь, и надо за весь срок выжать из него максимум, потратив минимум. Хозяин не имел права убивать слуг, зато мог их бить как собак - в том числе и, например, спуская кнутами шкуру со спины долой и намазывая рану перцем. Мог ломать им руки и ноги. Кормить такой дрянью, что и псы не ели. Естественно от такого обращения многие "служащие" дохли. А бегство приравнивалось к воровству (ты - собственность, удрал - украл самого себя - нанес убыток хозяину) - и за это вешали. Причем еще рабы, кто был под голландцами, радовались, что не попали к англичанам. Те имели милую привычку перепродавать белых рабов, когда срок подходил к концу и на нового хозяина слуга обязан был пахать опять весь контрактный срок - и так до смерти, которая не слишком задерживалась. Как бы тут такое не получилось! Хотя немцы в подобном вроде замечены и не были, но чем черт не шутит! Вопрос о том, числит себя герр фон Шпицберген мушкетером или склонен к пикинерству - новобранец понял и решил, что не стоит лезть в дебри, виданные только в фильме про Алатристе. Геринг кивнул, пробурчав, что все равно в этих диких землях пикинеры не в почете, да и пики делать не умеют.

И, скрепя сердце, Паштет гусиным пером отчаянно подмахнул текст, - как раз последним, под целой кучей разномастных крестиков, среди которых совершенно терялся пяток подписей, из чего сделал вывод, что грамотных тут едва ли десятая часть.

После этого, хауптманн и новоиспеченный мушкетер вышли из шатра, Геринг окликнул находившихся неподалеку солдат, не всех,а кто поблизости оказался и был пойман, велел найти знаменщика и развернуть ротное знамя. Всего собрал их с десяток, откуда -то притащили несколько копий, составив их на манер ворот - и Пауль фон Шпицберген прошел сквозь них торжественным маршем. Развернутая линялая тряпка на палке, как понял Паша, явно и была ротным знаменем. Типовой ритуал, похоже - кнехта проводят через ворота, сделанные из копий, вводят в мир суровых воинов. Дальше Паштет повторил за капитаном не вполне понятный текст, как выходило из через пень - колоду получившегося перевода - что-то типа присяги. Он поклялся в верности товарищам, командиру, квартирмейстеру, святой церкви, ну и богу, разумеется. Потом было не так понятно, но вроде бы поле боя покидать было нельзя, пока стоит ротный стяг, за это явно по грозному тону хауптмана полагалось какое-то злое наказание, еще что-то про храбрость и доблесть и какие -то слова, по отдельности понятные, но вместе совершенно не складывавшиеся в ясный текст. Паштет уже и рукой мысленно махнул, повторял торжественно и механически. Вот, что сказал хауптманн про то, что и жаловаться на несоблюдение договора воины могут только поодиночке и только за себя - это почему-то сообразил. Подошедший Маннергейм дал новобранцу стакан пива и Паша его выпил. Весьма так себе пиво оказалось, надо заметить.

Столпившиеся вокруг солдаты трижды гаркнули "Хох", после чего некоторые из них подошли, пожали руку лекаря своими лапищами, сказали несколько добрых слов, и предложили проставиться. Видимо они рассчитывали на возможное возлияние в интимной обстановке, но новоиспеченного зольдата забрал Маннергейм, обломилась мушкетерам бесплатная выпивка. Разочарованные камарады, бурча под нос, стали расходиться, но Паша сообразил им крикнуть в спины, что пока они лечатся - лучше не пить, а вот после успешного лечения можно будет и устроить пирушку. Это больше понравилось воякам, хотя коварный Паштет сообразил не брать на себя все расходы.

В шатре командира Геринг уточнил еще раз, как собирается лечить этих пройдох бестолковых герр доктор, потом недовольным тоном приказал квартирмейстеру готовиться к переезду на новое место. Тот кивнул. А новодельный мушкетер получил распоряжение идти к канониру Хассе и если тот согласится взять новичка в пушкари - вернуться и подписать допсоглашение, что даст лекарю дополнительную долю в жалованьи. Паша порадовал Германа молодецким рявканьем "Цум бефель!", что определенно было ново в германских войсках и отправился искать пушечных дел мастера, соображая по дороге, что договор явно самописный, типового нет, сочиняет его всякий командир под себя. Общее-то было написано, но можно и изменять в лучшую или худшую сторону. Знать бы еще - как оно лучше. Но тут оставалось только скрестить пальцы на удачу.

Пушкаря найти оказалось просто - и как ни странно, был он в обозе, там, где стояли телеги со всякими мешками. Телег было много, порядка сорока, что здорово удивило попаданца, как-то он считал, что мушкетеры не тащили за собой столько груза.

Как ни вертел головой Паша, но ничего похожего на пушки не увидел. А первый же обозник в сильно потрепанном кожаном камзоле, что-то чинивший здоровенной иглой с не менее здоровенной ниткой и оказался искомым канониром. Посмотрел хмуро, но на приветствие все же ответил кивком головы. Паша внимательно осмотрел возможного сослуживца и начальника. Пожилой, лет сорока с хвостиком и какой-то весь такой - матерый, напоминавший почему-то в первую голову кабана - с седой щетиной на башке, грубоватым лицом и кряжистостью. Видно было, что мужик - не из бедняков, но видал и лучшие времена. Держался солидно, уверенно и этим как-то подкупал. И пахло от него добротно - дегтем.

Что в нем очень понравилось Паштету - так это то, что наречие немца им понималось значительно легче, чем словесы остальных сослуживцев, если и не хохдойч, то где-то близко. Пушкарь тоже явно понимал, что говорит Паша, хотя несколько раз в беседе Павел и прокололся, употребив словечки явно из будущих веков, которые канонир, естественно, не понял.

Свою пушку показывать Хассе взялся неохотно и скоро попаданец понял - почему.

Короткий железный или из чего-то похожего не то нелепый бочонок, не то короткая труба, даже скорее - все же труба, склепанная из полосок вдоль и скрепленная кольцами поперек производила самое жалкое впечатление. И рядом, тут же в телеге лежали колеса и грубо сколоченный лафет. Конструктор из детства, только детальки весят люто.

- Не выглядит надежно - заметил Паша.

- Точно - кивнул Хассе и выжидательно поглядел на претендента в расчет.

- Выстрелов пять выдержит?

- Обидное сказал слово. Уверен, даже на пару десятков хватит - усмехнулся хитро пушкарь.

- А потом - бах? - уточнил пунктуальный и дотошный Паша.

- Вполне вероятно - неожиданно вежливо для своего грубого облика ответил канонир.

- Ты не боишься?

- А ты? Ты только что вступил в роту пехотинцев. Нас перемешают с грязью в первом же бою - захохотал Хассе. Смех делал его куда симпатичнее.

Это было не лишено основания, действительно, не один ли черт. Паштет помнил что жалованья пушкарям идет больше, чем пехоте. И попросился в пушкари. Канонир осмотрел пристально мужественную фигуру претендента, потом спросил - имел ли тот раньше дела с артиллерией?

Нельзя сказать, что Паша блеснул на этом импровизированном экзамене в непойми каком году и непойми в каком месте - но в целом Хассе остался доволен. Новичок явно понимал, как собирать из деталей орудие, как им пользоваться и, в общем, произвел на канонира нужное впечатление. Кроме того, наличие в расчете еще одного человека хоть и немного, но все же увеличивало и долю самого пушечных дел мастера.

Пергамент у капитана пополнился еще одной подписью Паши и когда через несколько дней состояние у больной публики и впрямь улучшилось, новичок в роте прижился более - менее и даже приобрел некоторый авторитет.



Глава шестнадцатая. Пушкари - компаньоны.



За это время несколькими подзатыльниками господину фон Шпицбергену удалось вколотить в своего слугу начатки гигиены, во всяком случае руки у того уже иногда обмывались водой, в общем - внедрение знаний в массы проходило успешно. Самому Паше выдавать подзатыльники пацану не очень нравилось, но куда деваться. Не быть же нелепым доном. Мужик сказал - значит так и должно быть! К слову, немцы теперь даже в организованный сортир ходили без жестоких репрессий, хотя и ворчали на подавляемую свободу самовыражения везде где захотелось. И еще повезло, что никто не подох из пациентов, чего лекарь всерьез опасался.

Теперь так же остро, как тогда в лесу почуялась Паше беззащитность одного человека перед всем миром, где опора и защита только от своих, да еще везло местным - в Бога они верили истово. Понятный момент, когда знаешь, что ни полиции тут, ни скорой помощи, ни даже поликлиники, а все зачастую решается тем - успеешь ты унести ноги от беды в прямом смысле слова - или нет. А зачастую беды были такими, что и бежать некуда. Так что свалившийся на роту лекарь был для войска подарком божиим.

Хауптман явно порадовался тому, что рота стала здороветь, приказал готовиться к походу. Как понял Паша - должен был проходить смотр войска московитов, куда надо было обязательно попасть. После этого рота Геринга получила бы назначение в какой- либо московитский город, где и несла бы в сытости и безделии, а главное - в полной безопасности гарнизонную службу. Паштет поразился тому, что простоватые с виду наемники оказались теми еще хитрецами. Теперь он больше общался с канониром, заодно стараясь входить в курс дела.

- Это не пушка, это - дерьмо (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь) - сказал пушечных дел мастер о своем оружии, а потом пояснил, что без этой дряни не удастся попасть в список пушечного наряда у московитов, потому и сперли у отряда нерасторопных шведов это старье как раз перед отплытием в Рутению. Колеса взяли от телеги, лафет смастерили сами абы как. Главное - пройти московитский смотр и быть внесенными в реестр. Дальше можно будет эту дурную железяку продать, выручив какие-нито гроши, а московиты сами дадут нормальную пушку из бронзы, то ли свою, то ли из трофеев. А впрочем, это не столь важно, чья там будет пушка, сами московиты льют вполне приличные стволы, есть у них большая кузница в Москве, две сотни работников там, как слышал Хассе.

Сам пушкарь намеревался осесть тут, в Московии, ему тут понравилось. Это сильно удивило Пашу, который привык к тому, что в том, покинутом им обществе наоборот рвались уехать в цивилизованную Европу или Штаты, хоть чучелком и жить там на велфере хотя бы. А тут - наоборот, в каждом городке у русов - живут иностранцы, едут сюда охотно, в Москве так и колония здоровенная была, район целый, до прошлого года только больше и больше становился. В прошлом году татары сожгли всю Москву, только Кремль устоял, не было у набеговой орды пушек, сладить с крепостью оказалось нечем. Выжгли и ограбили все вокруг, ушли к себе в Крым, угнав с собой многотысячную толпу рабов. Судя по словам слуги Нежило, такое и тут и в соседних государствах было привычным. И Паше стало странно, что хитроумный капитан нанялся в такое место, где война идет не затихая и постоянно есть шанс пойти в колонне рабов пешим строем.

Поделился своими сомнениями с пушечных дел мастером, тот расхохотался до слез. Отсмеявшись и утерев слезы, Хассе весело пояснил, что во-первых зольдаты затем и нужны, чтобы воевать, их для того и нанимают - это их работа. Бондарь делает бочки, строитель строит дома, сапожник тачает туфли, а зольдат - воюет и портит все, в том числе и сделанное бондарем и строителем и сапожником. Каждому - свое, так еще древние римляне говорили. А кроме того, ясно ведь любому дураку - тут пушкарь хохотнул еще раз - что раз татары все тут ограбили и разгромили, то в ближайшее время они сюда не поедут, нечего грабить, надо дать возможность местным жирок накопить. Любому немцу это понятно. Зачем грабителю лезть в пустые обобранные руины?

Ощущение у Паши после такого было двойственным. Вроде и успокоился, узнав, что в ближайшем будущем ничего особо страшного не предвидится, с другой как-то было неловко, что его немец этот азбучным истинам учил, было такое чувство, что сам себя дураком выставил. Причем не простым, а с позорной этикеткой " не любой дурак, особенный".

Вообще болтать с канониром было интересно, тот был человеком грамотным, много чего полезного слышал и даже на вопрос про врача Везалия смог ответить без запинки и раздумий.

- Андрей Везалиус? Известный колдун и чернокнижник, трупорез и костосбор. У него в доме, говорят, настоящее кладбище было, цельные скелеты стоймя и лежмя, кучи костей, трупов части. И не гнило - то ли составы волшебные, то ли заклинания. Это у вас, докторов принято, черту (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь) душу продавать за знания. Вот и он продал. Его папа, в смысле римский святой Отец, послал на покаяние в Иерузалем, так этот Везалиус не вынес святых мест и под грузом его грехов корабль разбился, а сам он помер. Говорят, жена ему рога наставила, так он из ее любовника сделал множество образцов, а скелет жене в спальню поставил. Ночью из скелета вышел призрак и глупая баба с ним заговорила, а с призраками говорить нельзя! Тот ее и забрал с собой, душу в смысле в ад (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь), тело-то в спальне осталось, конечно. Так безбожный Везалиус и из умершей жены скелет собрал, говорят, поставил оба костяка друг напротив дуга и те по ночам болтали все время, мне верные люди про то говорили так что все истинная правда.

- Но вроде же он и лекарем был? - удивился Паштет.

- И что? Ведь многие лекаря с темными силами якшаются. Не секрет это. За тобой тоже приглядывали, но ты с молитвой все делаешь, так что вроде не такой, как доктор Фауст. Не слыхал?

- Слыхал - хмуро ответил Паша, вспоминив, как его водили в детстве в оперу на этого самого Фауста. И больше всего ему понравился там Мефистофель, а вообще он не понял по малолетству о чем речь шла вообще.

- Вот! - важно поднял палец пушкарь.

Лекарь в ответ глубоко вздохнул и отправился к капитану Герингу. Свою часть договора Паштет исполнил - засранцев в роте стало значительно меньше, да и состояние у публики улучшилось наглядно, даже рожи порозовели. Таблеток, правда, на это ушло невиданно много, все же несколько десятков пациентов - не шутка, но дело сделано, к новоявленному мушкетеру-пушкарю-лекарю в роте стали относиться по-товарищески, хотя и держался новичок наособицу. Теперь хауптманн должен был выполнить свое обещание - а именно выдать служивому коня, снаряжение и что-то из одежды, которая в общем пока Паше была и не нужна, но еще по армии он помнил, как быстро в полевой и походной ситуации начинает амуниция портиться. Помнится, еще и мушкет тоже должен быть выдан из ротных запасов. Пока от начальства попаданец получал только паек, так сказать котловое довольствие, не сказать, что роскошное, но достаточно сытное. С голоду не сдохнешь, на пшене сидя, но и восторга немного.

Зольдаты питались кто во что горазд, было несколько групп, которые готовили на себя, некоторые предпочитали питаться в одиночку. Хассе оказался мужиком компанейским и предложение Паштета войти в состав пушечного расчета принял с продолжением - теперь все канониры, с Пашей если считать - четверо, ели из одного котла, а мастер пушечного дела оказался и весьма дельным поваром. Попаданец решил хоть как проставиться и отдал канониру в виде презента, остатки гречи и риса, на что тот отреагировал хитро и с подходом - сарацинскую крупу отнес капитану (а лекарь еще успел посоветовать употреблять отвар, как лекарство), а греческое зерно не поленился снести в деревню тамошнему начальству, которого называли все же не "сегун", как Паше вначале показалось, а "тиун", то есть управляющий от боярина.

Попаданец и не подумал бы, что эти крупы тут стоят очень дорого, редки и позводить себе их лопать может только серьезное начальство. не брильянты, но вроде черной икры в Пашином времени.

Ответ не замедлил - теперь у канониров постоянно было хорошее мясо. Начальство заценило жест доброй воли и куски получше теперь шли пушкарям.

В общем - жить было можно, хотя и непонятно - так ли был полезен этот странный дауншифтинг? Не раз Паша задумывался, что знал бы такое - не раз бы подумал. Перспектива прожить свою жизнь в отдаленном сонном гарнизоне в команде этих немцев... Определенно это не было мечтой всей жизни Паштета. Но со свойственной ему практичностью он старался создать себе максимум комфорта раз уж вляпался в это время. Какое тут время он тоже никак понять не мог, спрашивать у немцев показалось глуповато, а посланный им в деревню Нежило, старательно выполнив все поручения, в том числе и доложил о том, что лета ныне 7079 от создания мира. Как все порядочные люди, Паша знал, что раньше на Руси было старое времяисчисление, но и не более того. Хотя иногда закрадывались и дурацкие мысли - как там в лесу - а что если это как раз будущее? Если так прикинуть, что например после его убытия человек разумный таки доигрался и устроил общий Рагнарек с применением ядерного вооружения - то отчего бы и нет? А Йоханов всегда хватало в России, немудрено, что продолжили традиции.

Впрочем, такие идиотские сомнения посещали голову Паши весьма редко. Отчасти и потому, что работы было много. Маннергейм отдавал в соответствии с договоренностью положенное имущество, но как и положено настоящему старшине (а квартирмейстер и эту обязанность имел) был прижимист и искренне страдал, отдавая кому бы то ни было что-либо из своих закромов.

Как ни странно - но в самом начале Паштет получил по наследству от покойного мушкетера Шредингера белье и одежду. Потом страдающий, словно куски мяса от себя резал, а не вещи выдавал, Маннергейм вручил жуткого вида мушкет и унылого вида тесак. В следующий заход Паша получил коня, седло и сбрую. Все это было потрепано и пошарпано. Конь был смирный, но очень малорослый, просто на удливление. Чуток побольше ослика. Паша даже подумал, что швед - гад, на посмешище выдал какого-то дефектного конька - горбунка, специально сходил помотрел на пасшихся лошадок, принадлежавших роте. Такие же, разве что капитанский коник сантиметров на десять повыше. Спросил у своих пушкарей.

- Тут у всех такая ерунда вместо лошадей. Крысы с копытами - успокоил его тощий, унылый и ехидный канонир Гриммельсбахер. Он был беден, как церковная мышь и единственное богатство его заключалось только в громкой фамилии, все остальное этот кнехт исправно продувал в кости, которые обожал, но без взаимности явно. Фамилию проиграть было невозможно, потому она всегда была при нем, в отличие от всего остального. Когда его нанял Геринг, на бравом пушкаре была только драная дерюга вокруг чресел намотанная. Сейчас Гриммельсбахер немного приоделся, потому как гауптманн категорически ему запретил играть "на интерес" и для игрока настал великий пост. Особенно досадный тем, что как раз при игре впустую, кости явно издевались, ложась то и дело в выигрышных комбинациях. Может кто бы и оскоромился, но гауптманн пообещал три десятка палок и проигравшему и выигравшему в дуэли с пушкарем и все опасались, не те сокровища пока накопил игрок, чтоб они перевесили тридцать палочных ударов по заднице. А то, что Геринг слово держит, особенно когда речь заходит о порке и прочих наказаниях - знали все.

Хассе пожал мощными плечами, потом заметил:

- Нормальных лошадей для войны в Росии нет. Но у каждой монеты - две стороны. Рыцаря такая лошадка не выдержит, так тут у русских рейтеров в доспехе полном и нету. Зато жрет мало, почти все причем, и выносливая. Хотя русские за нормальных европейских лошадей хорошие деньги платят. Я одно время торговал конями, поставлял их русским.

- Это запрещено - заметил другой пушкарь по кличке "Два слова". Черт его знает почему, но он практически всегда в разговоре выдавал свою речь крайне скупо, словно каждое слово было золотой монетой. Над ним посмеивались, говоря, что и молится он тоже так же, отчего на одну молитву у него уходит полдня. Фамилия у этого молчуна была такая, что первое время у Паши вызывала смешок, потому как откликался "Два слова" на фамилию Шелленберг.

- А все запрещено, что хорошо покупают в Росии. Сколько себя помню, русским запрещено продавать медь, свинец, серу, селитру, посуду из всяких металлов, проволоку железная, оружие и доспехи всякие тоже нельзя. И это и в Ревеле и в Дерпте и запреты постоянно повторяют. Потому как барыш хорош. Так что неудивительно, что perde unde rescop тоже запрещено продавать.

Тут Хассе понял по выражению лица Паштета, что нужно сказать на нормальном языке, а не на ливонском диалекте и перевел на немецкий - коней и конскую сбрую.

- Странно. Насчет серы и доспехов понятно - военное дело. Но кони? - удивился Паша.

- Еще больше военное. Без коней нет кавалерии, обоз не на чем тянуть, а в обозе - пушки, между прочим. Так что дерптские и ревельские ратманы не зря раз в десять лет повторяют запрет на вывоз лошадей из Дерпта, Нарвы, Риги и Ревеля вместе с Виком - заметил Хассе.

- Опять не пойму, зачем запрет повторять все время? - опростоволосился Паша.

- Несостоятельны их запреты, потому как нарушать их выгодно. Я пару раз сумел так лошадок продать, очень хорошие денежки получились. Но вообще торговать с русскими хлопотно, потому как за что ни возьмись - тут же наши ратманы и запретят, ганзейцы в этом с тевтонцами согласны - хмыкнул Хассе.

- В пушкарях спокойнее? В России? - рассмеялся Паша.

- Зря веселишься. У нас дома будет большая война, помяни мое слово. Все к тому идет. И плохая будет война, хуже, чем со швейцарцами - не поддержал веселья Хассе.

- Так самое подходящее на войне быть пушкарем! - искренне заметил Паштет. И по вылупленным на него глазам канониров понял, что опять что-то сморозил.

- Видно у вас на Шпицбергене вера другая, больше московитсякая. Хоть и христианская, а еретическая. Пару сотен лет назад католики выгоняли мавров из Испании. Вот там впервые пушки и применились. Маврами нечестивыми. Понятное дело, такое любой набожный католик за козни дьявола примет. Позвали священников, да. Те взялись картечь и каменныя ядра молитвой останавливать. Ну, ты ведь знаешь, что такое залп из пушек, Пауль? - не без иронии спросил Хассе.

Паша кивнул. Разговор куда-то не туда уходил, но стоило разобраться, благо конь вел себя меланхолично и не собирался доставлять неудобств.

- Тогда ты понимаешь, что молитвы не помогли совсем, попы стали мучениками за веру, а наша святая матерь, католическая церковь, назвала пушки творением сатаны. А теперь скажи - как назвать тех, кто этому творению служит? Канониров? Вооот! Теперь у нас раскол, еретики и раньше были многочисленны, а нынешние - лютеране, еще и силу взяли. И что ты думаешь? Их вождь - Мартин Лютер, будь он неладен, назвал пушкарей продавшими душу дьяволу грешниками. Так что сам понимаешь, когда эти две толпы во славу бога начнут резать друг друга, мало не покажется никому. А резать начнут точно, потому что как же иначе выказать свою веру в милость господню? Только резней - уверенно заявил Хассе.

- Погоди! Но ведь канониры в Европе есть? И пушки тоже есть? - совсем растерялся Паша.

- Конечно, как же без пушек? Даже вшивый замок без пушек не возьмешь. Но пленному пушкарю могут выжечь глаза, отрезать руки или повесить.

- Или все сразу - буркнул Шелленберг. Видимо вопрос этот взволновал его и он разболтался.

- Зато если город взят - то все колокола и медь - бомбардирам - нашел и хорошее игрок в кости.

- И виселицы! - добавил болтун Шелленберг.

Паша пожал плечами. С одной стороны вроде как понятно, сам слыхал, что и огнестрел весь вообще тоже считался дьяволовым оружием, а до того - арбалет, то есть все. что хорошо бронированного богатого и знгатного человека уравнивает св уязвимости с обычными смертными. С пленных арбалетчиков вроде вообще кожу сдирали с живых. С другой стороны странновато было вот так сидеть с дьяволовыми слугами и сатанинскими прислужниками. Да еще будучи таким же точно. Разве что канониры занимались странноватым делом - катали пули, чего Паша раньше не видал. Знал, что пули - льют, а эти нарубили одинаковых кусков свинца и теперь пользовали две сковородки, вроде как чугунные. К его удивлению окатыши получались довольно быстро и вполне круглые. Сроду бы не подумал, что идеальный гладкий шар получают катанием между двумя сковородками или типа того.

- Если он выходит великоват, срезают немножко и опять катают. Заготовка - просто весовой кусок, пулелейка не нужна. Если такой шарик при выстреле не деформируется и не катится по стволу, то летит очень хорошо и попадает точно - пояснил Хассе. Его похоже забавляло частое удивление нового канонира и он не отказывал себе в удовольствии попоучать новичка.

- У нас пули льют! - отбрехался Паштет.

- Богатые вы люди - усмехнулся Хассе.

- В смысле? - не понял попаданец.

- Дров много и не жалко. Это если кузница есть или хотя бы переносной горн, тогда еще есть смысл лить. А вот так, в поле, на костре - одни убытки. Не напасешься!

- Но тут-то дров полно! Мы же в России.

- Это так. Богато здесь живут. Не поспоришь. И бани в каждой семье свои - отметил очевидный факт бомбардир.

- Так в чем дело?

- Привычка - вторая натура. Со сбруей разберешься? Конь смирный, но поездить на нем, пока спокойно, попривык чтобы - стоит. Как с мушкетом надо. Ты к нему привыкаешь. он - к тебе.

Пушкари коротко хохотнули, а Паша зарделся, так как намек был вполне явный. Оказалось, что чертово полено с железной трубкой, как про себя окрестил несуразное и грубо сделанное оружие попаданец, опять же не так просто, как думал. ссамого начала поразило, что в этом примитивном агрегате в районе замка аккуратная стальная фиговина, которая, как догадался новорожденный мушкетер, предназначена для того, чтобы порох не высыпался до выстрела. Когда с изрядным усилием давил на спуск, бывший тут не аккуратным крючком, а здоровенной скобой, увидел, что нехитрый механизм поднимает крышку этой фиговинки и фитиль тыкается в открытый порох, поджигая его, а тот - через затравочное отверстие доставал огнем до заряда. Опять же никак не удавалось пристроить мушкет к плечу - срез приклада был какой-то косой, да и сам приклад какой-то граненый.

Прижимай к плечу как угодно, а ствол резко к земле уходит, баланс такой несуразный. Коллеги вдоволь насмотрелись на его потуги и наехидничались, пока до Паши доперло, что этот мушкет не прикладывается к плечу, вовсе нет, тут приклад зажимался под мышкой, как только так сделал - все получилось куда лучше. Много возни было с фитилями. Для начала загляделся и обжег себе кончиком горящим руку, потом пропалил чуток ватник, пока не приноровился. Перевязь покойного Шредингера с бандольями - деревянными футлярами с заранее отвешенными порциями пороха на заряд, оказалась впору. Надо тренироваться, чтобы получалось как надо.

Тренироваться приходилось всему - на том же коне ездить, привыкая к не очень удобному седлу и самой животинке, мелкорослой, но пузатой. Сидеть приходилось как на бочке. Так как брюхи солдатам Паша подлечил, то уже двинулись дальше, так что все пришлось постигать на ходу. Геринг поспешал, надо было успеть на реестровый смотр, где, как понял Паша и расписывалось кому куда идти служить.

Дел было много, хлопот полон рот, помимо учебы работать с тем же мушкетом, Паша попытался взять у Хассе несколько уроков обращению со шпагой, как он гордо называл свой тесак, но канонир хмыкнул только, пояснив свой смешок, что для костра хвороста нарубить этой железякой можно, а если уж до тебя добежали - то лучше отмахиваться банником для чистки ствола. Надежнее и смертельнее. Самодельный банник лежал в телеге и скорее напоминал обычный дрын, но Хассе пояснил, что это только для смотра, а так банник надо будет купить нормальный, вещь важная - в стволе может отстаться тлеющий уголек, засыплешь новый заряд - и вылетит тебе все в морду, хорошо, если голову не оторвет, целым покойник выглядит на похоронах пристойнее, да и перед ключарем Святым Петром неудобно.

Остальные двое пушкарей отметили черный юмор смехом - коротким и жестким.

Потом игрок в кости открыл Паштету глаза, пояснив принцип жизни наемника - старайся оставаться живым и целым как можно дольше. И уж совсем глупо и грешно калечить себя самому.

С этим Паша согласился и, чтобы скрыть смущение, дал привычный подзатыльник как раз вертевшемуся под ногами слуге. Нежило, которого хозяин облагодетельствовал, отдав тряпье покойного Шредингера, уже не выглядел как прежде совсем оборвышем, сильно изменился и даже мордашка округлилась и появилась некоторая важность в поведении, малец определенно задирал нос перед другими слугами, которые однажды даже попытались поколотить его, но спасли мальчишку его быстрые ноги и попавшийся по дороге Маннергейм.



Глава семнадцатая. Московитский смотр и войсковые дела.



Хауптманн, чем ближе было проведение смотра, тем становился злее и нервознее, устроив даже несколько строевых занятий, гоняя солдаперов в ногу маршем и вколачивая в их головы военную науку. Паша, как и остальные пушкари, имел некоторые поблажки, но и то твердо запомнил, что мушкет заряжается в 42 приема и покалечить при этом товарищей так же просто, как и при неумелом обращении с автоматом Калашникова.

К своему полену с железякой, как презрительно называл его мушкет старший канонир, Паша относился с прохладцей. Уже знал, что в роте есть фонд оружия и доспехов, которое вручается новичкам бесплатно. И как все бесплатное (хотя мушкеты и тесаки, даже дерьмовые, стоили очень дорого вообще-то) - качеством убого. Как правило, после первого же сражения или боя поменьше, уцелевшие новички обзаводились оружием куда более лучших кондиций, сдавая полученное от роты - обратно каптенармусу. Так что стало понятно - почему так на его двустволку таращились соратники. Это как с БМВ и меседесом в покинутом времени. Не только понты, но и статус. Только тут БМВ - это конь красавец, отличное оружие да и одежда с доспехом. Окончательно Паша убедился в этом, когда рота въехала в здоровенный русский военный лагерь. Просквозивший мимо них чувак в здоровенной и высоченной меховой шапке, одежке, расшитой золотом и на таком коне, что даже горожанину было понятно - это да, зверь - сатана, а не конь.

Паштет башкой вертел и удивлялся. Лагерь раскинулся вольготно, размерами - глазом не окинуть - удивлял. Громадный! Народу тут было - ну, точно - тысячи. Сначала огнестрела попадалось очень мало, потом пошли одинаково одетые в серые длинные кафтаны мужики. У некоторых на головах - железные шапки-котелки. Только без дужки, а то прям хоть сейчас кашу вари.

Спросил ехавшего рядом Хассе. Тот усмехнулся, сказал, что это московские стрельцы, их вот так одинаково одевают. Тоже мушкетеры и неплохие в деле - признал великодушно.

Оставалось только остаться в непонятках - помнил же, что стрельцы в красных кафтанах, все поголовно, а тут - серые. Потом еще в голубых кафтанах попались на глаза. Альтернативная реальность? Похоже на то, потому как описать московитскую одежду Паша бы не взялся. И вроде не такие коричнево-серо - черные, как его соротники, у московитов красный в чести, много тут этого цвета. Но какое все необычное по виду! Картинки раньше видал привычные, а тут - проехала кучка всадников - ни одной одинаковой шапки! Все такие вычурные, что и не нарисуешь. И запахи разные в нос лезут, то конским потом, то кожей, то дымком костров. А то вдруг - кашей с луком и салом.

Подъехал конный, весь в черном, Геринг тут же заговорил с ним. И на удивление тот ответил по-немецки же. Спросил - ругодивские ли немчины? Хауптманн отрицательно помотал головой. Черный всадник кивнул, показал рукой в черной перчатке с раструбом направление, велел найти Гьюрия Францешбенка. Почему-то показалось Паше, что этот черный - не русский, хотя и немецкий ему не родной. Тронулись туда, куда показал.

Паштет понял, глядя вокруг, что вроде как и все в армии - внешне на первый взгляд хаос и неразбериха, а на деле и караулы стоят и патрули видны и посыльные из штаба вишь ездят. И публика не бездельничает. И структура лагеря стала проясняться.

Спрашивали по пути еще несколько раз. Понимали их, кто нужен, показывали куда идти, разве что искомого начальника по-разному величали, кто говорил Георг Францбек, кто Юрий Фаренсберк, а последний солдапер - явно своего, тоже немецкого вида, надулся и гордо поименовал начальника герром Юргеном фон Фаренсбахом. Геринг хмыкнул и вскоре уже его рота размещалась в указанном месте. Пока Паша возился со своей палаткой, Хассе сходил "понюхать воздух", то есть на разведку, пообщался с компатриотами и принес свежие новости.

- Нас тут два отряда немецких получается, мы сбродные, да ливонцы. Сбродом командует опять же ливонец из рода Фаренсбахов, а ливонцами - московит Шарапов - доложил расклад сил канонир.

- А наш хауптманн как? Его старшим не поставят? - удивился Паша.

- Шутишь, полагаю? И род совсем никакой, да и московиты его не знают, а род фон Фаренсбах - даже я про них слыхал, так что московиты ему предпочтение отдадут несомненно. Он у них тут уже два года... околачивается.

- Что то ты странное сказал. Он у них два года на службе?

Хассе усмехнулся иронично.

- Можно и так сказать. Он в Москве в тюрьме сидел. А потом решил, что армия лучше тюрьмы.

- И за что ж его в тюрьму? - совсем запутался попаданец.

- За грабежи. Нет, не по ночам на улицах, хотя дворяне и так веселятся часто, особенно если кроме шпаги и жрать нечего. Он все же солидного рода. Въехал он сюда в Московию главой охраны посольства дворянских корпоратий Вика и Эзеля, по старой привычке стал все брать у крестьян не платя, а тут у московитов такое не проходит даром, они тут же бравого начальника взяли под стражу - и в тюрьму за любовь к дармовщине. Скупой, значит. Это не очень хорошо, наверное, постарается и нас облапошить. А пошлют нас в город Сертпухоф. Не знаю, где это. Говорят - большой. И самое хорошее известие - пушкарям двойное жалование московиты платить будут, лишь бы денежки к кожельку бравого Юргена не прилипли, бывает такое у дворян.

- Воры они? - усмехнулся Паша.

- А ты как думаешь? Они считают, что дворяне из другого теста и потому всех топтать могут, кто происхождением ниже. Но поверь мне, Пауль, после выстрела из пушки трудно отделить потроха высокородных дворян от кишек всяких простолюдинов. Видел не раз - совершенно одинаковая людская требуха у всех. Потому они нас, людей пороха, огня и грома не любят, что мы легко видим - какая она у них - требуха. И нам их латы не преграда! Пушку пока нам не дадут, надо еще смотр проходить, завтра как раз под опись пойдем. Так что можешь точить свой тесак и скажи слуге - чтобы все снаряжение сияло. Да, а почему у тебя нет кожаного колета? Я понимаю, что дорогой железный нагрудник пройдоха Маннергейм тебе не дал, но уж колет от Шредингера точно остался! Иди, требуй!

Паша послушался и попытался выдрать у скареды - каптенармуса полагавшуюся одежду. Швед юлил и объяснял все чудом чудным - вот только вчера колет был - а сейчас нет. А до того, как вчера нашелся - так тоже не пойми куда задевался, просто чертовщина какая-то!

Попаданец ни на йоту не поверил пройдохе Маннергейму, но вернулся с пустыми руками. И стал готовится к завтрашнему внесению роты в описи, потому как Геринг совсем с цепи сорвался, проявил неуемную прыть и неслыханное рвение. Ночь Паша спал тревожно, чертовы соседи пели песни и вроде как и плясали у костров. В этом ночном веселии пришла мысль. что люди и впрямь не меняются, только тут полицию не позовешь, лежи и слушай. пока певуны не устанут.

В итоге утром перед столом, где сидел величаво человек в скромной, по виду, но явно очень качественной одежде, выстроились все немцы Фаренсбаха, включая и "роту" Геринга. Точнее, то, что сам хауптманн величал ротой, так-то всех вместе на полнокровную роту фаренсбаховцев не хватало. Помощники сурового человека за столом скрупулезно проверили все имущество, особо обратив внимание на огнестрельное оружие, пересчитав все стволы и проверив их работоспособность. Проверили и пушку, но тут уже не удержались от шуточек и ехидства, один на ломаном немецком даже осведомился - не эта ли затинная пищалища стояла на ковчеге ветхозаветного Ноя? Хассе подмигнул и вернул шутку, заявив, что да, она самая, а потом еще послужила и иудеям и филистимлянам и амоавитянам и даже самарянам, но что особенно ее украшает - именно ею зашиб Голиафа малыш Давид. С дерева скинув великану на башку!

Оба обменялись лукавыми понимающими взглядами и после некоторого не слишком упорного спора всех четверых пушкарей Геринга записали по пушечному наряду, правда перед этим устроив легкий экзамен, чтобы убедиться, что это не жулики, а и впрямь понимающие в громовом ремесле люди.

Проверяющие не стали долго морочить головы, а просто показали каждому из претендентов на звание пушкаря по одному предмету из набора "Бабахни из пушки!". 	Паше достался жестяной цилиндр, срезанный наискось так, что напоминал совок на палке. В детстве Паштет видел, как подобным инструментом продавщица в деревне брала всякие сыпучие продукты типа сахарного песка и круп, потому сразу сообразил, что это для того единственного сыпучего продукта, что пользуют в пушке - явно же, что порох этим совком засовывают в жерло. И не ошибся. "Два слова" досталась грубая круглая щетка - ствол чистить, совсем просто. Игроку в кости показали странную хрень, словно пара здоровенных штопоров на длинной палке, такого сам Паша раньше не видал, но экзаменуемый с усмешкой дернул пук травы из-под ног и показал, что будет вытаскивать из ствола этим штопором как раз траву. Это немного смутило новоиспеченного канонира, не понявшего, нафига нужна трава в пушкарском деле, но банник, доставшийся Хассе, как раз и дал понять - мокрую траву или сено пихают в ствол, чтобы погасить возможно недогоревшие порошинки, заодно чистя жерло от копоти. А потом спрессованную траву этими штопорами и выдергивают, как пробку из бутылки. Пальник - приспособу с фитилем, которым и поджигали заряд, уже и показывать не стали, ясно было, что эти наемники - не самозванцы с соломой в волосах.

Сдали экзамен. Сразу после этого внимание привлек хаупт-атаман Геринг, изрядно поспешавший куда-то. Вид у него был забавный - видно было, что человек куда-то адски спешит и с удовольствием рванул бы бодрым галопом, но положение не позволяет делать такие поскакушки и потому его голова с гордым выражением лица сильно контрастировала с ногами, то и дело припускавшими торопливой рысью.

- Пахнет деньгами - озабоченно сказал Хассе.

- И неприятностями - буркнул "Два слова"

Третий из команды кивнул головой и пошмыгал носом.

Только Паша, как бывало не раз, не понял, о чем толкуют опытные камарады.

Выяснилось это быстро - даже и пообедать не успели, еще черпали из котла кашу, когда подошедший квартирмейстер сказал и поспешил дальше:

- Получить жалование - и собираться. Выступаем утром на рассвете!

Отстояв свое в очереди и получив от капитана горсть разномастных монет и монеток, Паштет глянул на взмыленного Геринга, трудившемуся в поте лица своего, словно продавщица на рынке в горячий час. Тот как о само-собой разумеющемся заявил:

- Жалование канонира за два месяца, по 3 рубля как московским стрельцам, рубль как лекарю, следующий!

Попаданец отошел, чертыхаясь про себя. Новое дело - во всех романах главный герой не парился насчет денег, все было просто и понятно, а тут голову сломить просто - пересчитал маленькие, неровные, словно чешуйки серебрянные, монетки с всадником - московские копейки. Получилось почему-то 96. Рублей не нашел, одна монета, довольно крупная с желтоватым тусклым отливом и две поменьше, серебряные (причем одна словно со дна морского - черная вся). Еще бы понять, сколько это в общей сложности. За охоту на медведя одну копейку получил, поди думай.

Гриммельсбахер, довольный и с плутоватым огоньком в глазах, подтолкнул локтем камарада в бок:

- Гораздо веселее, когда у тебя есть деньги, верно?

Паштет хмуро кивнул. Повернулся к молчаливому Шелленбергу, спросил:

- Почему пахнет неприятностями?

- Бой скоро - буркнул тот, старательно пересчитывая на ладошке свои деньги. Паша обратил внимание, что у него набор монет совсем иной. И что самое поганое - видно было, что шевелящий губами канонир отлично понимает номинал каждой монеты и в отличие от гостя из будущего знает - что почем и за сколько. Это бесило. Опять же непонятно - с какой стати бой и с кем это тут биться?

И спросить не у кого. Хассе куда-то делся. Громыхая развешенным на нем снаряжением, Паштет дошел до своей палатки, где гвоздем - часовым сидел Нежило и стал с наслаждением снимать с себя воинские причандалы. Мальчонка в меру сил помогал. С непривычки от шлема шея заболела. Поневоле с ностальгией вспомнилась предложенная Хорем кевларовая каска. То, что сейчас защищало голову попаданца, было тяжеленным, грубой ковки широкополым шлемом, вдвое тяжелее, чем обычная советская пехотная каска, которую Паша имел честь примерять во время службы в армии. От той, правда, тоже через час шея заболела. А эта радость археолога еще тяжелее. И вид у шлема был такой древний, что даже и не скажешь - когда его такой склепали.

С удовольствием присел, вытянул ноги. Кивнул благодарно слуге, протянувшему флягу с кипяченой водой, приучился, постреленок, воду для питья кипятить. В лагере определенно нарастала суета, понятно - утром все снимаются и идут куда-то. Наверное - в Серпухов. Ни разу там не был, но вроде бы это южнее Москвы. Так столицу и не увидел. Почему все же "Два слова" про бой заговорил?

-Вы, милостивый пан, може, дадите копеечку - курчу покуплять. Лавки тут есь - отвлек от мыслей слуга.

- Курицу? Интересная мысль. Где лавки?

- А тама! - показал рукой Нежило.

- Разомну ноги - не очень удачно пояснил Паша свое решение. Но уж больно было заманчиво прогуляться по торговцам, попримеряться, поприцениваться, понять, черт их подирай - что тут почем. Впрочем, слуга - не жена, объяснять ничего не потребует.

Там, куда указал малец - и впрямь была видна куча телег, возов и шумного народа. Заметил немного на отшибе что-то на походную лавку похожее, подошел поближе - железный товар, невысокого качества, простоватые ножи, топоры какие-то железяки явно для телег и конской сбруи. Торговец вроде как медитировал на летнем солнышке, но глаз открыл, оценил тут же покупателя и проявил заинтересованность предлагая наперебой всякое свое добро, бодро тараторя о невиданных качествах того или иного ножика. Русскую старую речь Паштет потихоньку научился понимать и понимал - как промптовский перевод, самую малость получше немецкого языка хауптмана Геринга. Ничего из железа этого Паше было не надобно, приценивался только, чтоб масштаб цен для себя понять. То ли у этого мужика все было чересчур дорого, то ли и впрямь в Московии стали не было в избытке, но оказалось, что "так себе ножик" стоит 8 серебряных чешуек, топор - сначала было запрошено 50, потом цену удалось сбить до 39 копеек, но тут покупатель уперся о такую же непреклонность продавца. На этой цене встали вмертвую. Обломав о твердокаменность Паши зубы, продавец потерял к нему интерес совершенно и буркнул вдруг совершенно понятное попаданцу:

- Не купил, так не задерживайся, а то дождик пойдет - товар размокнет! - и после этой ядовитой тирады опять погрузился в нирвану. Паштет пожал плечами. Копейка за медведя сразу как-то сдулась при таком масштабе цен.

Отмахнулся от бойкого купчишки (а может - скорее приказчика, который торговал всякой рухлядью и отчаянно скучал). Тот пытался всучить ему какое -то лохматое меховое изделие, нелепое по теплому времени, тараторя с пулеметной скоростью что-то вроде:

- Шуба для добра молодца! Немчин, бери, не огорчися! Воротник - ежовый, подклад - моржовый, вокруг всех прорех понашит рыбий мех, в один рукав ветер гуляет, в другом метель прометает, от тепла зимой зуб на зуб не попадает!

- Вас ист дас? - остался на всякий случай Паштет в образе немца. Просто не очень представлял, как себя торгаши поведут с русским. Затаился.

- Мех - бухарский кот! Проберет от него тебя цыганский пот! - со всем почтением оттарабанил приказчик. Уважительно, но в глазах бесенята скачут.

Попаданцу показал 12 пальцев в два приема.

Отмахнулся от бойкого парня, весь хлам тряпишный как-то вызвал гигиеническое неприятие. Потом поприценивался к лошадям - один ладный коник даже понравился, и сам Паша коню приглянулся - тот потянулся к голове попаданца мордой, но зубами не хапнул, пофыркал ноздрями, принюхиваясь. Продавец тут как тут оказался, торговались молча, но жесты у продавца были понятны и даже сумму Паштет понял - получилось 500 копеек. 5 рублей значит. За соседнюю лошадку, менее красивую и складную запросил 300 копеек. А за мерина - так вообще 100. Опять все странно.

Нашел наконец телеги с харчами. По кудахтанью нашел куриц - десяток был привязан за лапы к телеге. Опять удивился - разбитная баба за курчонка затребовала 2 копейки. Стала давить жаба. Отгоняя мух, которых тут было до черта приценился по соседству к муке - за мешок боле чем в пуд просили 10 копеек, мешок крупы в пуд - 8. Неподалеку смачно рубили свиную тушу. Подумал - и взял на пару копеек мощный кусман окорока. Потом нашел мужика с битой птицей - получил тот от Паши за пару щипанных куриц одну серебрянную чешуйку. Покупателей харчей было много, продажа шла бойко.

Услышал речетативное справа: "А кто мимо пройдёт, кол того ждёт! Али дыба! Али плаха! Али драная рубаха!"

Пошел глянуть. Сначала не понял, что такое - вкруг сидели разного чина люди, перед ними лежало какое-то добро кучей, часть мужиков была полуодета. Пригляделся - в кости играют. И Гриммельсбахер тут же! С довольной рожей.

- Эй, Пауль, садись с нами! Я сейчас обдую этих московитов как маленьких детей! Мне сегодня везет, как когда я у литовцев служил! Вот где лет восемь назад пожива была!

- Стоит ли тебе играть? - хмуро спросил Паштет, поудобнее перехватывая замотанный в лопухи тяжеленный кус мяса.

- Эге-гей! Глупый вопрос! Эти московиты не знают с кем связались! Они вот так под Чашниками шли без опаски, свалив все доспехи и оружие в обозы, а когда мы на них навалились - им пришлось драться голыми руками! Ух, чувствую - сегодня так же их обдеру!

- Садитесь, немец, мы играть будем! - на довольно понятном немецком заявил один из игроков, потянул шутливо попаданца за штанину.

- Спасибо! Мясо испортится - вежливо ответил Паша.

- Не страшно! Обыграешь нас - купишь стадо свиней!

- Если обыграю. Нет, спасибо - решительно заявил трезвый Паша и решительно пошел к палатке. Отдал харчи радостно засуетившемуся слуге и присел у костерка, нюхая запах стряпни и прикидывая - стоит ли сказать Хассе, что придется одевать - обувать проигравшегося канонира. Рожи у игроков были такие, что проигрыш наивному Гриммельсбахеру был обеспечен тверже, чем в зале игральных автоматов.

Как-то не показалось попаданцу, что бой близок - публика и на импровизированном рынке и вся виденная в лагере была, в общем, спокойна. Хотя не верить матерым наемникам - тоже неразумно. Надо у Хассе узнать, или к Герингу подойти, когда тот деньги своим людям раздаст. Наемники разве что оживленными выглядели, но им выдали только что долгожданные деньги, так что тут понятно. Мальчишка хлопотал по хозяйству, кинувшись варить курицу и жарить мясо кусками на вертеле. Откуда в хозяйстве взялся гнутый и старый вертел Паша благоразумно спрашивать не стал, прибыток в хозяйстве возбранять не стоит.

Поглядел на воодушевленно возившегося с готовкой Нежило. Спросил слугу:

-А как ты попал к господину Герингу в роту?

-Через пана Жидяна и его баницию - тут же с готовностью отозвался мальчишка.

-Что-что? Поясни-ка, а то я тебя не понял. Особенно про бан... Как там?

-Пробачьте, пан, я людина неосвидчена, тому щось -то не так казати можу, бо в судейских делах тильки вони сами щось розибрати можуть. Пан Жидян, у которого я служив, тоди в Луцькому старостви...Ой, пробачьте, це було уже при пане Чарторийському, тоди вже Волыньске воеводство стало! Пробачьте, пане, бо попутав!

-Давай, дальше рассказывай, но не путайся! - строго велел Паштет. Тараторенье мальчугана понималось с такими же хлопотами, как и разговоры лагерного русского люда, понимал Паштет далеко не все. Вообще ему были пофигу такие детали, переименовали уже тогда дурацкое воеводство или нет, но он подумал, что надо как-то строго себя показать. Может, даже этому Нежилу по шее дать, но до того было не дотянуться. Да и, собственно, за что? Нет, он что-то быстро таким господином себя вообразил, что карает за искажение титулов других господ! Ему до тех поляков никакого дела нет и вообще говоря - шляхту Павел не уважал. Самое бестолковое европейское дворянство - гонористое, суетное, но глупое беспробудно. И, чтобы скрыть смущение, Паштет скомандовал:

- Рассказывай давай!

- Так, паночку милостивый, тогдашний мой господин пан Жидян был из Кременецкого повета, та мав там невеликий маеток - село Берези. Але найшовся там добрый сусид, якому маеток пана Жидяна бильше подобався, та виришив вин цим маетком сам володити.

Паша кивнул, продираясь сквозь чуждую речь. Было понятно, что добрый сосед собрав друзей да родичей, с утра в полной броне конно и оружно атаковал село. Пану Жидяну, батюшке героя рассказа дали по седой голове чеканом, парубков его порубили, дом шляхетский заняли, а маеток стал вже того сусида, пана Остои-Корецкого.

Сказал это слуга со всевозможным почтением, видать неведомый Корецкий был в авторитете. Молодой пан Жидян оказался тошда в отлучке, а когда вернулся, то в село его не пустили, выдав трехколесную телегу, где под рваной дерюгой лежало два убитых слуги, да батька с проломленной головой, сына уже не узнающий и явно отходящий в лучший мир, осталось молодому шляхтичу только то, что на пане Жидяне было одето та в кишенях звенело. Звенело в кошельках убого и печально, медь да серебра немножко. Ну, батько ого в тут же помер, бо вдарили його важко, да и старий вин тоди був. Остался пан Жидян наодинци зо свитом, без грошей та маетку.

Был он хоть и не дюже богатый, но самолюбивый пан. А осталось ему сабля, гонор щляхетский, та кобила, на якой вин з маетка своего выехал по делам. И все. Отправился он до пана Остои -Корецького, щоб тому вызов на суд божий зробити.

Але сусидний пан его и на двор не пустил, до него не вышел, и выклик на суд сделать потому оказалось неможно.

И силой прорваться было не можно, оружных хлопов на дворе было полтора десятка, да все бою обучены. У половины - пороховые гаковницы. Пристрелили бы, как пса - и усе.

Дальше все было предсказуемо и Паштет даже как-то лучше стал понимать слова слуги. Горемыка, из дома выгнанный, пошел искать правду у воеводы, да в суде. С воеводой по горячности характера пан Жидян правды не нашел, пану князю Чарторийскому той наглой сусид родичем доводился, а потом ще пан Жидян что-то недоброе слово князю сказав...А суд тож довго тянувся, шляхетские паперы на звання та маеток у пана Остои-Корецкого пропали, как захватили их с домом - так и все. То ли бумаги спалены були, або на пыжи их порвали. Как доказать, что Березам пан Жидян доси хозяин? Паперив -то немае. Стал свидетелей искать горемыка, а пан Остоя-Корецкий сам привел богато солидных свидетелей, яки божились, що Берези Жидяны йому чи продали, чи за борг виддали.

- Тут, я пане, сказати не можу, бо пан Жидян про це говорил и так, и сяк. Писля жидовской горилки - про борг, писля меду або вина - про продаж маетка. Ви, милостивий пане, догадуетесь, що ци свидки були з лепших друзив пана Остои -Корецкого. Або з его загоновой шляхты - серьезно сказал слуга. Паша кивнул. Видать этот Жидян был неплохим человеком, потому как дальше Нежило поведал, что и деньгами помогали друзья горемыке и в суд ходили, но все впустую.

- Коли пан Жидян зрозумив, що Берез йому не бачити, вин аж самому крулю Жигимонту написав, але той йому теж не допомог.

Попаданец кивнул. За длинным рассказом еда уже почти и готова стала, навострился малец кухарничать. Пахло свининой и курятиной вкусно, уже и слюни потекли в предвкушении. Герою рассказа меж тем повезло и встретился он с обидчиком где-то с глазу на глаз. Сам Жидян говорил, что бой был честный, шляхетский, но Остоя- Корецкий когда в себя пришел и говорить смог, обвинил врага в подлом разбойном нападении из засады, и после атаки - еще и в грабеже безвольного тела. Так как на мстителе не было ни царапины, а Корецкий саблей нашинкован был лихо и по всем местам, с лица начиная, то суд ему поверил, а друзья от гнусного разбойника все отвернулись разом. Не гонорово так делать! Пошло все совсем плохо, суд был скор, и мститель не стал дожидаться ката и посадки в Луцкий замок. И задал лататы до Киеву, потим до Бобруйска, потим до Несвижа...Але судьба його догоняла.

-Ты говорил про какой-то там бан или как еще? - уточнил Павел.

-Так паночку, вична баниция пану Жидяну вышла - кивнул Нежило.

- Вечная баниция? Это как так? - принюхиваясь к ароматам жареного и вареного мяса уточнил Паша. И понял, что и впрямь забанили лихого горемыку. Получал каждый староста, до кого доходил королевский вердикт судебный, обязанность убить забаненного до смерти, невзирая на звание и родовитость. Как бешеную собаку. Потому Жидян на одном месте долго и не жил, как перекати-поле скитаясь по королевству.

-Что-то Жидян как-то не по -польски звучит... - с сомнением протянул попаданец. И слуга с готовностью и многословно, радуясь, что так хорошо получается своего пана позабавить, растолковал, дед Жидяна был армяном, не поляком. За заслуги неведомые Нежило нобилитувал шляхетским званием того деда еще круль Жигимонт, а Березы они за свои кошты куплялы. На ихней армянской мове було так сложно выговаривать, что здешним до языку неподобно получалось. Потому их сначала Жеавидянами называли, а позже - привычнее - Жидян. Так и осталось.

- И впрямь забанили Жидяна - хмыкнул попаданец.

Паштета увлекла аналогия известного ему термина 'бан' и этой вот 'Баниции'. 	Нежило что-то продолжал рассказывать, ему вспомнился такой легендарный шляхтич Ляш, тоже его судейские баниции подвергли, но храбрец на решения о баниции стал класть с прибором, а сами судебные решения, которых у него было дофига, пришивал к подкладке одежды и показывал всем желающим. И никому до этого дела не было. Суды пишут, а Ляш гуляет и хихикает, что есть еще место на подкладке для новых приговоров. Объяснял слуга это просто - было у шляхтича десяток друзей, да полста оружных слуг. Куда там старосте одолеть! А шляхтичи и сами судейских не любили и напакостить им хоть и неповиновением каждый считал в доблесть. Потому своего и не трогали.

- Дикие люди, дикое время! Прям как у нас пресловутые лихие 90! - пробормотал себе под нос Паша, слушая концовку повести. Дальше все было проще, пан Жидян нанялся к хап-атаману, думал денег накопить, или просто ноги уносил, ан хворь догнала. И не стало гонорового шляхтича, словно и не жил.

Только собрался уже откушать - увидел озадаченного Хассе. Пригласил того к столу, матерый солдат сразу оценил мясное угощение и естественно согласился, сожалея только, что нет тут бочонка доброго рейнского или хотя бы пива, местные напитки он за достойное питие не считал.

Мясо малец приготовил хорошо, ну насколько это можно было сделать без привычных для 21 века специй и обработки, за едой Паштет осторожно осведомился - чем старший канонир озадачен. Тот жаться не стал, сразу выложив все, что знал. Основное войско московитов стоит у Серпухоффа, там все полки - и большой и передовой и прочие, положенные по правилам стратегии, по сведениям - татары с Крыма идут. В это Хассе не верил, потому как татарам нужен прибыток, они приходят грабить, а нынче тут грабить нечего, Москва об прошлый год выгорела вся. По слышанному ранее, татары ходят через год, чтоб не порожними возвращаться, а тут - ни с того, ни с сего - на разграбленную местность возвращаться сей же год - совсем не с руки.

- Я думал - это и есть московитское войско! - заметил Паштет, показав замасленным пальцем в сторону русских палаток.

- Это? Глупости, Пауль! Да тут тысячи три - четыре всего! Это подкрепления, не больше того - проглотив кусок, ответил канонир.

- И что дальше?

- Скорее всего это не все орды. Самые нетерпеливые выскочки. Тут у московитов стратегия простая - по краю Диких земель стоит Засечная стена, главное не дать татарам переправиться за засеки. Уйдут гости с Крыма, не солоно хлебавши. Такое не впервой здесь происходит, привычное дело. Вот если бы все орды пошли большим походом - тогда было бы плохо. Но Большой поход уже был в прошлый год. Очень дорогое удовольствие - такой военный поход и никакой дурак не будет его начинать без твердого ожидания большой добычи, чтобы на все войско хватило. Так, задиры и забияки решили испытать судьбу, сорви-головы...

Говоря это, канонир страшно выпучил глаза, уставившись на что-то за спиной Пауля фон Шпицберген. Рекомый Пауль, даже немного испугавшись, резко обернулся и чуть не подавился куском свинины.

Голый и босой человек, тощий и с первого взгляда похожий на ребристых и жилистых святых с икон, скорбно шел к костру, прикрывая срам листом лопуха. Смотрелось это как - то канонично и словно в фильме про библейские сюжеты.

- Гриммельсбахер! Ты опять взялся за старое! - печально сказал Хассе, укоризненно качая головой.

- Мне просто не повезло! Сначала все шло прекрасно и я выиграл пять рублей, несколько пар сапог, три камзола, исподние рубахи и портки! А потом фортуна повернулась своим задом и я не успел задрать ей юбку! - со смирением истинного христианина пояснил игрок в кости. Потянулся к котелку с курицей, но бдительно глядевший Нежило мигом отдернул посудину в сторону.

- Дай гостю кусок мяса - гостеприимно велел слуге Паштет и смекалистый мальчуган тут же снес три оставшихся ломтя прямо в крышку котелка, а оставшийся на вертеле крайний ломоть передал Гриммельсбахеру. Мясо в этом куске было жиловатым и не очень пропеклось, но такие пустяки игроку были незаметны, мясо - оно всегда мясо, а теплое быть сырым не может - этот принцип, который Паштет слыхал во время службы в армии, имел давнюю историю.

- Не повезло сейчас - повезет потом - заявил проигравшийся не очень разборчиво.

- Странно, что ты не знаешь, что у этих чертовых русских все время так - вроде и продули сначала, а в итоге - побеждают. Они коварны и хитры. Ты не пытался отбить свое силой? - не без ехидства спросил Хассе.

- О чем это ты говоришь? - удивился Паштет. По его мнению рожи у московитов - игроков были не только плутовские, зарезали бы грозного Гриммельсбахера, как курицу.

- О, это просто. Наш камарад всегда почитал святого Гробиануса и предпочитал решать все вопросы огнем, мечом и кулаком, это если дело касалось деликатностей. Я и решил - что и тут он закатит скандал. Как там поется?

Хассе откашлялся и загудел баритоном:

Учти - насилие полезно!

Встал на пути болван болезный?

Из пустяковины, из слова

Умей поднять дебош толковый.

Тот, кто с тобою начал спорить -

Изведать злое должен горе,

Заткни ему хлебало ором,

Чтоб подавился разговором.

А если не помогут вопли -

Чтоб утереть болвану сопли,

Хватай палаш для проясненья,

Кто здесь достоин уваженья,

И кто кого повалит на пол,

Тот и мужчина, не растяпа!

Проигравший, голый, как Иов, грустно посмотрел на резвящегося Хассе и напомнил, что свой палаш он проиграл, а драться голым и кулаками, да против десятка московитов - просто неразумно. При этом Гриммельсбахер воспользовался тем, что Нежило, открыв рот, слушал бравую песню в исполнении канонира Хассе и ловко, по -котовьи, уцапал себе еще кусман мяса с солидным слоем жира.

- Несомненно, что если бы русских было восемь - ты бы навалял им сурово? - продолжил резвиться здоровяк. К удивлению Паши игрок, обладавший весьма ехидной натурой и вспыльчивым нравом никак не возражал своему командиру орудия, только вздыхал печально и чавкал, как еж, вгрызаясь в шмат мяса. Показалось попаданцу, что все это уже бывало и тут уже давно привычная ситуация. Так и вышло, когда Хассе истощил запасы своей иронии и уже серьезно стал собирать голому пожитки. Нежило сбегал за Шелленбергом и тот шустро явился, как из под-земли выскочил. Все трое канониров пожертвовали в пользу незадачливого любителя игры в кости что было не очень жалко и на глазах голый оделся.

Наглядная иллюстрация получилась старой поговорки - с миру по нитке - голому рубашка! Правда, кафтан с покойного Шредингера сидел на тощем теле Гриммельсбахера как на корове - седло, но во-всяком случае облик "омерзительной и богопротивной наготы" был прикрыт, что артиллеристы с удовлетворением и отметили. А дальше Хассе увел незадачливого подчиненного под конвоем и потом вернулся к костерку, держа отнятые у того шмотки, чтобы Ирод Иерихонский не удрал опять играть. В голом виде мимо Маннергейма и Геринга проскочить он точно бы не смог.

Сев на свернутую одежду, Хассе успокоился и опять пожалел, что тут нету винца или пива. Паша подумал и выделил из запасов миллилитров двести спирта. Вечер был хорош, к походу он был готов, а развязать языки спутникам стоило, благо теперь почти все его компаньоны по пушкарскому делу сидели у костра.

Развел спирт водой, попробовал теплую смесь и немного перекосившись от вкуса, предложил принять квинтэссенциальной амброзии из аква виты. Мужчины заинтересовались, долго недоверчиво нюхали. Разлил всем, даже чуток Нежило дал, благо в этом жестоком времени не было ни ювенальной юстиции, ни омбудсменов.

- Это же водка, только очень уж крепкая, прямо как жидкое пламя - прокряхтел Хассе, вытирая слезы.

- Крепкая водка - отметил факт и "Два слова".

- А что, тут известно, что такое водка? - искренне удивился Паштет, свято уверенный, что в древней Руси водки не было в принципе, а пили только слабоалкогольные меды. Хотя, возможно эта Русь уже была не шибко древней. Игра в кости тоже немало смутила. В жизни все не так, как на самом деле - вспомнилась Паше поговорка приятеля Лёхи.

- Конечно! Водка - и неизвестна? Как такое может быть? Наш шнапс слабее, видно каковы морозы зимой - такова и выпивка. А это - оттуда - из Шпицбергена - прищурился Хассе.

- Да, из дома - взгрустнул Паша.

- Хорошо пьется - намекнул "Два слова".

Попаданец махнул рукой и - раз и тут водка есть - толку-то жалеть - добавил спирта, оставив только на крайний случай чуточку совсем.

- Ты свое добро положи на вторую телегу, там тебе будет место и твоему слуге - распорядился канонир.

- А что, у нас две телеги? - удивился Паша.

- Четыре. Надо бы шесть, да припасов мало, пороха мало и ядер нет. Так на одну пушку небольшую - шесть телег надо, не меньше. А к большому орудию и до ста бывает. Странно, что ты этого не знаешь. У вас на Шпицбергене что - не воюют совсем?

- Последний раз соседи полезли семьдесят лет назад. Ну и им так всыпали наши, что и сейчас боятся - честно ответил Паштет.

- Ого. Хорошо всыпали, наверное - хохотнул Хассе.

- Или трусы - буркнул задумчиво немногословный Шелленберг.

Разговор уходил не в ту тему, которая интересовала бы Пашу, потому он постарался свернуть с нее в интересный для себя вопрос:

- Не пойму - зачем Йохан нас нанял? У него же есть свои мушкетеры?

Собеседники переглянулись. Хозяин застолья разлил теплый спирт. Приложились, выпили, крякнув. Закусили тем, что нашлось на полотне.

- Это просто. Наемники лучше его мушкетеров.

- Вдвое - втрое - согласился "Два слова".

- Хвастаете? - усомнился попаданец, глазами показывая слуге, чтоб тот и себе мяса взял. Нежило понял намек, утянул кусок курятины, жевал жадно, видно было, что не часто такое угощение перепадает.

- Это правда - отрезал Шелленберг.

- Смотри сам - обычно люди хорошо выполняют ту работу, которой занимаются все время? Верно? У нас говорят, паршивые сапоги будут если их пирожник сделал. И наоборот - начал пояснять Хассе азбучные истины.

Паштет кивнул. Похоже было, что ему удалось повернуть тему разговора в нужное направление. Он понятия не имел, что тут и как устроено в это время. Ну рыцари, с оруженосцами. Пушки вот. И мушкетеры. Мешанина непонятная.

- Потому и наемник - такой же ремесленник, как торговец или сапожник. Это - работа. Мы занимаемся ею, потому знаем хорошо. И воюем часто. Я-то еще не вполне солдат, если сравнивать с "Два слова" или этим голым дуралеем. Много чем еще занимался. А они - только воевали. И можешь мне поверить - они это делать умеют. А московитские стрелки - они кто лавочку держит, кто кузнецом работает, кто еще что - а как царь позвал - берут оружие и воевать идут. Для них война - не заработок, не привычная работа, а помеха досадная. Потому в бою один наемник пары московитов стоит. Хотя раньше еще хуже у них было, у московитов. У меня были приятели купцы, так они много чего рассказывали. До стрельцов еще хуже войска были, помьестное ополчение, да.

Паша налил всем очередную дозу. Произнес: "Прозит!"

Церемонно стукнули емкостями и выпили с видимым удовольствием. В этом солдаты прошлого были весьма одинаковы с современниками Паши.

- Хотя, в общем - похоже у всех. Есть господа - тут князья, у нас герцоги и принцы, так вроде равны между собой. Потом кто-то один, что поумнее и посильнее, одолевает остальных и становится королем. То, что тут живут московиты и у них цезарь Йохан - это случайность. Одолела бы Москву Тверь - и был бы здесь тверской цезарь - продолжил канонир.

- Тоже Йохан! - усмехнулся "Два слова".

- Вполне возможно. Тут Йоханов - как у нас Гансов. Так что у каждого господина - свои вооруженные слуги. Когда совсем тошно приходится - вооружают крестьян, курам на смех вояки. Так как толку от всего этого сброда мало - берут наемников. Первыми это придумали итальянцы - от них много словечек осталось италийских в обиходе - нанимателя и сейчас зовут локатором, а командира нанятых вояк - кондуктором.

- Геринг - кондуктор? - хмыкнул Паша.

- Был им. Сейчас уже Фаренсбах. Но италийцы - публика хитрая, воевать не любит, потому у них воинов маловато...

- Трусы они - твердо сказал "Два слова".

- Слыхал я мнение, что это наоборот показатель их благоразумия и ума - дескать, итальянец прекрасно понимает все опасности войны и потому сразу же старается их избежать, до глуповатого француза это соображение доходит уже во время боя только, а немцы и швейцарцы так непонятливы и тупы, что до конца боя не поймут - во что ввязались? А потом уже и понимать поздно. Потому лучшие наемники - те, кто не сообразительный - расхохотался заразительно Хассе, а остальные, глядя на него, тоже засмеялись от души.

- Изворотливые трусы - еще посмеиваясь заявил Шелленберг.

- Этого у них не отнимешь, их купцы везде ухитряются быть, даже с татарами торгуют и с турками. Знавал я нескольких генуэзцев - они в Крымее дела вели, очень говорят прибыль неплохая. Хотя сама крымейская Тартария - место нищее, живут там с набегов, но зато после набегов можно хорошо обогатиться. А набеги - каждые два года самое редкое. Отношения татаровы и генуэзских купцов там своеобразные. Татарова не раз продавала своих детей от того, что им жрать нечего было и потому их, генуэзцев, в Крымее любили, как собака - палку.

- Не грабили? - удивился Шелленберг.

- Крымея - это не татаровская земля, они вассалы султана турецкого, а тот купечество опекает. Татаровы и живут как им господин велит, не пищат.

- Холопы турецкие? - спросил Паша. Про татарские набеги он слыхал много, даже попадались как-то на глаза подсчеты сотен тысяч угнанных ими из Руси рабов, вполне сопоставимые с числом негров, отправленных из Африки на плантации, но в конкретике он был слаб. Теперь картинка немного сильно изменилась. За малорослым, но зловредным Крымским ханством выростала могучая тень Великой Османской Империи.

- Разумеется. Крымея для султана - что Рязань для царя.

- А я думал, что татары собираются шоблой и гоняют по окраинам - заметил Паша.

- Шобла - это что?

- Банда, шайка, орда - перевел слегка покрасневший Паштет, понявший, что прокололся на жаргонизме.

- Красивое слово - шобла! Буду использовать - кивнул Хассе и продолжил:

- Шобла долго без обоза не проживет. а обоз - дело дорогое, без обоза любая армия быстро передохнет. В набег без обоза может пойти десяток, ну сотня всадников. Тысяче - уже нужен обоз, где будет запас стрел, жратва (а вдруг крестьяне на которых набежали, успеют укрыться в крепости, в лесу), походная кузница (доспех подправить), ТЕЛЕГИ там будут, куда награбленное доброе - хорошее будут складывать - или все на себе, или легкомысленно рассчитывать на трофейные?

- Телеги? У татар? - обалдел Паштет. В его сознании рассыпался прахом давно устоявшийся образ стремительной татарской лавы из одних только конных воинов. Ну - как в мультфильмах.

- А то как же? Обязательно телеги. Набег - дело дорогое, как любая военная компания, расходы громадные - войско снарядить и отправить! Если ты думаешь, что они такой шоблой каждый день ходили, то заблуждаешься. Большие походы оплачивали и устраивали, как правило, заморские султаны. Я имею ввиду турок. Вот там с обозами и правда все было нормально и правильно. Татаровское войско, если оно устраивало снабжение самостоятельно, тоже имело что-то такое. Но пожиже, нет в них турецкой сметки. Часто имущество из набега несли рабы, но на них много не утащишь. Турок стержень любого более менее маштабного вторжения в эти холодные негостеприимные края. Еще раз повторю. Турки несли финансовое бремя в подготовке и обозы были их. Татаровы ходили от безысходности. Часто вынуждены были продавать своих детей в рабство ибо самим было не прокормить, ну да детей у них много. Татаровы в походе кормилися тем, что кто добудет. Бывало от голода дохли прямо в набеге. Что так смотришь? Я не шучу, точно знаю. Часто татаровская конница обьедала крыши ограбляемых ею деревень. Опять не шучу. Крыши были из сена и соломы. Перед тем, как сжигать дома - крыши съедали, чтоб без лошадок не остаться. Нищие они, татарове.

А так сходил в набег, привел рабов, имущество разное приволок... Пару лет жить можно.

- Мне странно это все слышать - помотал головой чуток захмелевший Паша.

Все выпили еще, и по-хозяйски подмели остатки харчей, что не успел слопать не терявший время даром Нежило. Впрочем, он, несмотря на худобу - преуспел.

- Ты сам увидишь, когда московиты построят снова Москву - татаровы снова придут грабить. Так что учись воевать, пригодится. В этом мире хорошо живут только те, кто умеет воевать.

- А татары умеют?

- Вполне. Я же говорю - сама Крымея - бедная местность. Там если кто и работает - так рабы. Виноградники бы там были хороши, как толковали мои приятели генуэзцы, но нехристянам запрещено вино пить, а больше они ничего там и не вырастят. Лошадок у них много и неприхотливые, да ты и сам видал - у русских такие же. Твой конь - яркий пример. Мелочь пузатая - неожиданно выдал Хассе такой знакомый оборот.

- Я татаров представлял конными лучниками, которые кучей наваливаются - признался Паша.

- Нет, у них, как мне рассказывали и мушкетеры есть и артиллерия. И пеше воевать могут. Дикари, конечно и вера не правильная, но воевать умеют. Кстати, татаровы при больших набегах имели ядро войска, которое и вело непосредственно боевые действия, решая вопрос численностью. Затем, открыв дорогу, эта шобла растекалась по территории. Так широко, как можно. Действуя по принципу, что ни сьем, то понадкусываю - похвастался своей эрудицией канонир.

- Хотя мне все равно искренне непонятно? Что они сюда все пёрлись? Тут же бедные земли тоже? - помотал головой Паштет.

- Все познается в сравнении, как говаривал мой приятель - настоятель монастыря. Если сравнить с испанцами, которые сидят на серебряных рудниках в Чехии и Силезии, да еше и Америку открыли и оттуда золото и серебро караванами галеонов потоком идет - то да, бедные. А если как живут людишки и, например, как часто мясо едят - так тут куда богаче.

- Пива нет! - брякнул "Два слова".

- Пиво - не показатель богаствтсва - немного заплетающимся языком ответил Хассе.

- Ну да! - отрезал Шелленберг.

- Пиво может себе позволить любой! - уверенно заявил канонир. И подумав, добавил: 'Нас, наемников кормят пивом и хлебом, вот ты так и считаешь. А у тех, кто богат - вино и водка. Или такая вода жизни, как у нашего друга. Кстати, Пауль, я никак не могу понять - ты определенно разбираешься в военном деле, оружие у тебя такое, примечательное. И держишься с привычным достоинством. Но - хоть и 'фон', а на дворянина не похож, уж я то на эту заносчивую публику насмотрелся. И в то же время - и не из простых. Не люблю непонятных людей, то есть (поправился канонир) - не люблю непонятностей в людях, особенно если они в обслуживании моей пушки. Кто ты? Пойми меня правильно - нам в бой идти вместе.

- Мягонькие ручки - добавил и Шелленберг и тоже уставился внимательно.

- Да, пока говорить будем - пошли своего малого взять из телеги нашей десяток луковиц, мешок с луком я купил. Пусть принесет сюда, я покажу, как можно мясо делать мягким, тебе, глядишь и пригодится - намекнул Хассе убрать лишние уши.

Паша усмехнулся и приказал Нежило идти за луком. Мальчуган повиновался с видимой неохотой, ему, как показалось попаданцу, тоже хочется послушать - кто его хозяин, очень уж походило на то, что малец понимает по-немецки.

- Пузо набок - усмехнулся 'Два слова', глядя на сытого в кои веки слугу, который плелся исполнять распоряжение весьма медленно и даже как-то сонно.

- У нас на Шпицбергене все молодые люди, если здоровые и не дураки - проходят подготовку в военном деле. Год учимся обращению с оружием - начал осторожно Пащтет.

- Что-то не заметил я у тебя умения в 'белом оружии' - серьезно заметил Хассе.

- Ты о чем?

- Белое оружие - светлая сталь, мечи, благородные шпаги, кинжалы - то, чему учатся с детства господа голубых кровей. Они ведь считают, что война - благородное дело только для благородных людей. И презирают нас, воинов 'черного оружия'...

- И боятся - кивнул Шелленберг.

- Да и боятся. Еще как боятся. Конечно обидно, учиться с детства виртуозничать мечом, потратить на доспех мешок денег - а тебя издалека продырявит вот такой прохвост, как 'Два слова' или наш голожопый почитатель азарта. Походя продырявит и никакой доспех не спасет. А строившийся еще дедами родовой замок, неприступная твердыня и оплот благородной фамилии сотня пушкарей с медными жерлами превратит в гору камней не сильно и вспотев. И получается, что и война - неблагородное дело и без черных людей не повоюешь. Конечно им досадно, тем более - помяни мое слово время белого оружия уходит. Это уже бабьи шпильки. Чему вас учат?

- Огнестрельному бою - скромно ответил Паша.

- А пики? Алебарды? Мечи? - всерьез удивился канонир.

- Нет - честно сказал Павел.

- Совсем нет??? - удивился и Шелленберг.

- Да. Нет смысла. Враг не успевает ни добежать, ни дойти.

- Слыхал я про этот новый приемчик - 'караколирование'. Вы его применяете? - заметил Хассе.

- Это как? - не понял попаданец.

- Первый ряд стреляет и тут же уходит назад, встает последней шеренгой. Стреляет следующий - и тоже уходит назад. Пока идут - заряжают оружие - и как поспеют опять в первый ряд - снова готовы к выстрелу. Плотный огонь, но выучка нужна блестящая, каждого солдата учить надо - пояснил канонир.

- Не совсем так, хоть и похоже. Но у нас перезарядка быстрее.

- А, так это от вас пружинные замки с кремнем пошли? - обрадовался Хассе.

- Нет, у нас иное немного. Но мне бесполезно пятки жарить и ногти выдирать - я в этом не разбираюсь - поспешил погасить вспыхнувшие в глазах собеседников волчьи желтые огоньки Паштет.

- Ты через край хватил - никто своему камараду не будет такое устраивать - быстро сказал Хассе. На вкус Паши прозвучало не слишком убедительно. И потому попаданец поторопился объяснить:

- У нас те, кто умеет воевать, не знает ничего из того, как делается оружие, боеприпасы и так далее. Разные это работы. И свои тайны огневики не раскрывают. И не воюют - чтобы в плен не попали со всеми своими секретами. А бойцов вроде меня хоть потроши - не зная - не расскажешь, разве что наврать сможешь несуразное. Так с этого толку никакого, с вранья заполошного, вымученного.

- Разные гильдии - понимающе кивнул головой 'Два слова'

- Точно так. И самое главное не в свинце или порохе, там есть секретные пистоны, вот в них вся тайна. Хотя я сам не знаю, как они делают порох или гильзы.

- Как делают порох - мы знаем. Нужны мельницы, сера, уголь и селитра - не без гордыни в голосе заявил Хассе.

- Мельницы-то зачем? - искренне удивился Паштет.

- Перемолоть жерновами мелко-мелко, в пороховую мякоть все составные части. Чтобы очень хорошо перемешалось, равномерно. Потом это мочат вроде, сушат и опять дробят. Чем крупнее зернь - тем дольше горит. Для больших пушек с ноготь зерна, для мушкета - как просяные зерна, а для запалов - мякоть. Это - не тайна. Даже московиты это знают, у них по велению их цезаря Йохана в каждом городе порох теперь мелют. А покажешь свое оружие? - с совершенно мальчишеским видом спросил Хассе. Ну, совершенно 'дядя, дай потрогать пистолет!'

Паша, которому тоже спирт торкнул в голову, был не прочь похвастаться, поломавшись самую малость, достал и показал и двустволку и патроны. Искупался в лучах славы, оружие поразило обоих канониров качеством стали и непонятным блестящим и очень прочным покрытием приклада и ложа, которое оба наемника безуспешно пытались колупать своими ногтями. Патроны - тоже получили свои похвалы, тем более, что Хассе мигом сообразил, в чем принцип - каждый патрон - как маленькая пушечка, вся заковыка в этом самом пистоне. Что характерно - Паша точно не знал, как тянуть латунь и как делать гремучую ртуть капсулей, так что не соврал ни капли своим камарадам.

- Другое время пришло. Сила. Самая могучая сила, что подчиняется человеку! Мощь, власть, победа - вот что такое его величество порох! Только чванливые дураки не видят простого - 'черное оружие' уже победило 'белое оружие'! У кого порох - тот на вершине! А если еще сделать перезаряжание быстрее, так ведь войны станут невозможны! - торжественно и пафосно высказался Хассе. И уже не так величаво, а деловито осведомился:

- Дружище Пауль, ты понимаешь, что ты сидишь на золоте? Если проложить торговый путь к вам на Шпицберген - ты станешь богатым! Кстати - там есть меха?

- Зачем тебе, канониру, меха?

- Не век же мне быть канониром! Я думаю заняться тут мехами, у московитов есть много мехов и тут даже простолюдины носят такие меха, которые у нас не каждый герцог себе сможет позволить! Мех - не хуже золота! - уверенно ответил Хассе.

- Это так - подтвердил, кивая головой, Шелленберг.

- Слушай, Пауль, расскажи о своей стране! - попросил Хассе.

Паштет вздохнул и постарался выдать правдоподобное попурри из российских реалий, старой книги про теплую землю Санникова посреди льдов и как можно больше адаптировал все под реалии нынешнего времени, насколько он их поминал. Получилась феерия почище собакоголовых людей, живущих среди бананов и слоновой кости.

- Словно Швейцария - подозрительно заметил 'Два слова'.

- Там нет вулканов. Хотя в Италии есть, а там - через горы близко - задумался канонир. И этого - перезидента у швейцаров нет. И опять же они хамливые псы, а Пауль - воспитание имеет изрядное. Нет, никак не похоже.

- Ну, здесь все как у нас, только дождей больше - заметил осторожно Павел.

Тут приплелся Нежило.

- Давай, горе луковое - чисти и плачь. Канонир будет показывать как мясо готовить - сказал ему Паша, довольный тем, что может немножко отступить от скользкой темы сказочного Шпицбергена.

Готовка оказалась весьма простой - нарезанный лук был свирепо мят могучими лапищами немца, так что дал сок. К тому моменту, когда придирчивый повар решил, что лук подготовлен, плакали уже все, сидевшие у костерка. Проходивший мимо слуга одного из кнехтов удивленно вылупился на рыдающую компанию, сунулся поближе и сам разрыдался, после чего удрал прочь. А дальше оказалось все просто - ломти мяса, нарезанные такими кусками, чтоб поместились на вертел, просто были положены в лук, в тот самый луковый сок.

Все опять же напустились с вопросами на Пашу и тот напридумывал столько, что куда там Шарлю Перро вместе с братьями Гримм и Гансом Христианом Андерсоном впридачу. Самому Паштету захотелось даже в эту самую Швармбранию, то есть Шпицберген, разумеется. Как-то так получилось, что покинутая им страна со стороны очень уж привлекательной получилась. И это он еще не рассказал про теплые ватерклозеты, универсамы и перевозки самолетами - все же фильтровал свои россказни.

- Это - Шлараффия - твердо сказал 'Два слова'

- Даже и получше. Слушай, Пауль, а можно туда попасть людям со стороны? - деловито осведомился Хассе.

- Не раньше, чем через год. Сейчас там все опять покрыто льдом и торосами. Время, когда туда можно доехать - очень небольшое. Ну, тут у меня еще есть дела, закончу - можно будет и домой собраться. А в компании - веселее.

- Рот на замке! - приложил руку к сердцу Хассе.

- Немая рыба - кивнул головой и Шелленберг.

Оказалось, что потраченного на песнь о Шпицбергене времени хватило. Дальше мясо было бестрепетно нанизано на вертел и стало жариться на углях, которые опять же получились за время трепотни из целой вязанки дров. Вроде бы все уже и нажрались, но от свежезапеченного было трудно отказаться. Паша - кутить, так кутить - развел еще спирту - и под действительно оказавшееся мягчайшим мясо, выпивку уговорили. Разошлись поздно, когда уже стемнело и определенно - с хорошим настроением.





Глава восемнадцатая. Болтовня в конном строю.



Утро было суетливым, лагерь снимался с места. Как ни странно похмелья не было, так, голова тяжеловата. Нежило носился как пятеро старательных слуг, успевая везде - как понял Паша - выслуживается малец, понял что-то из вчерашних сказок и очень хочет поменять местожительства на благословенную страну, где все такие- как его хозяин. Но уже когда сидел на коне и попил водички - сушняк все же мучил, то внезапно понял, что опъянел снова. Никогда раньше не пил спирт - и вот тебе особенности напитка. Впрочем, свалиться с широченной спинищи этой бочки на ножках было трудно. Войсковая колонна растянулась длиннющей змеей, пестрой и разношерстной, но никак не похожей на войско - нигде не сверкала сталь, все оружие и латы были сложены в телеги, ехали налегке.

И что очень изумило Паштета - и конница и пехота шли с одной скоростью, да впридачу пехоты оказалось совсем мало - те же стрельцы все были с верховыми конями.

- Странно,я думал конница уйдет вперед - сказал он Хассе, ехавшему рядом.

- Деясять лье в день - самое большее. И для пехоты и для конницы.

- А татары?

- Ровно так же. Если их лошадки пройдут в день пятнадцать лье - то потом два дня отдыхать будут, а то сдохнут иначе.

- Надо же. Я был уверен, что кавалерия куда дальше ускачет. Что она - туда - сюда. А ты меня удивляешь. То татары с обозом и телегами, то конница как пехота...

- С пару лье конник может проскакать. Только конь потом сдохнет. Это у всех так, можешь мне поверить.

- Тогда чем конница от пехоты отличается?

- Странный вопрос. Так конь тащит все твои пожитки, а иначе ты попрешь все на себе, как осел. Можешь мне поверить, Пауль, тащить все на себе - тяжело.

- А сколько это - лье? Тут вроде мили? - осторожно уточнил Паштет, понимая, что сейчас вполне может оказаться в луже. И не ошибся, потому что Хассе, как и положено авантюристу - купцу, занимавщемуся рискованной торговлей на границе Ливонии, Польши и Руси, тут же принялся объяснять разницу в этих мерах длины по местностям, отчего у Паши забренчало в голове от тысяч шагов, разных миль и поприщ. Одно он понял твердо, что в каждой местности считали расстояние по-своему и те же двенадцать польских верст - это шесть литовских или пять московских, а новгородских будет семь.

- Это совсем просто - усмехался Хассе, продолжая: 'Четыре поприща - это половина большой мили. Или четыре тысячи шагов. А если пересчитать на размер английской мили - тысяча пар шагов быстро идущего или медленно бегущего человека. Все просто!'

- Черта лысого! - не согласился подъехавший слева Шелленберг. Ясно было видно, что молчаливый наемник сам не вполне разбирается в милях и верстах. Потому сейчас он просто слушал, отмахиваясь веточкой от настырных оводов. Колонна втянулась влес, отчего пришлось ужиматься по ширине дороги.

- Не очень я понял, у кого сколько. Понял только, что у всех мера разная - признался печально Павел, вытирая потный лоб платком. Хотя в лесу было попрохладнее и местами даже тень прикрывала, однако жарища была несусветная.

Канонир весело рассмеялся.

- Это точно. В Ревеле пуд вдвое тяжелей, чем в Новгороде. А кидь, наоборот, в Москве в полтора раза дальше, чем в Риге. Это если считать в пиках или пье. Хотя, наверное камни разные.

- Знаешь ли, ты с тем же успехом мог сказать то же (тут Паша на минутку запнулся, подбирая самый неудобь понятный язык) - по-венгерски. Было бы так же непонятно - нахмурился окончательно потерявший нить разговора Паштет.

- Ничего подобного! На мадьярском когда говорят - так сами мадьяры не понимают, а я говорю на хорошем немецком правильного гамбургского наречия. Чего непонятного? Святая папская церковь запрещает христианам ростовщичествовать и драть цены втридорога при торговле с христианами, это только иудеям можно. Московиты и новгородцы хоть и не совсем правильные христиане, но и не еретики, потому цену за товар можно набавить только на одну пятидесятую часть. Грешить зря и купцам неохота...

- Купи индульгенцию - буркнул 'Два слова'.

- То на то и выйдет по монетам. Потому когда отгружают товар в пудах в Ревеле или еще где в Московию, то это одно количество пудов. А когда продают в Новгороде или Москве - так оказывается, что пудов за время пути стало ровно вдвое больше. И продают не по пуду, а все сразу - вот и прибыль. И церковные указания не нарушены. Пуд - то в цене прежней остался. Русские пищат,а поделать ничего не могут.

- Так это значит, что не пуды разные, просто обманывают московитов? Говорят, что пуд, а там - половинка? - сообразил Паша.

- Ну да, все просто, как видишь, но все сделано по правилам и закону. И с кидью тоже просто - это расстояние на которое камень кинуть можно. Вот такой примерно - и Хассе показал хлыстиком на камешки у обочины. Странно, что у вас на Шпицбергене таких мер не знают.

- Негде гулять - хмыкнул Шелленберг. Видно было, что ему интересен разговор ихотя тут говорили не о самых двух мужских темах - бабах и начальстве, но ведь и политика - тоже занятие достойное и любопытное.

- А да, остров же, не побегаешь. Но все равно - как - то же меряете?

- В километрах. Это тысяча метров. А метр - на ваши меры - чуть больше, чем три ноги. В смысле - пье - ловко отбрехался парень со Шпицбергена.

- Толково - совсем лаконично признал 'Два слова'

Канонир тоже кивнул. Смотрел на Пауля внимательно, тот даже в седле заерзал.

Попаданцу не понравился такой взгляд, мужик немец толковый еще начнет сопоставлять одно с другим. Лучше пусть сам что рассказывает - и толку больше и польза прямая и думать не сможет. Потому тут же сформировал вполне серьезный вопрос:

- Ты вчера говорил, что татары бывало от голода дохли прямо в набеге. И что татарская конница обьедала крыши ограбляемых ею деревень. Мне как-то не верится, тут слыхал, что татары - как лава от вулкана, как саранча, как кара господня, как казнь египетская - неостановимы и ничерта с ними не делается. Твои слова меня сильно удивили.

- Эхехех - помотал досадливо головой канонир: 'Событие это вполне обычное. Но почему-то мало кто верит, если сам не видел. Если уж точно сказать - справедливо отчасти, так как дохли не только от голода, а по всем причинам. Вот в приграничном сражении орда смяла заслоны и проникла в Московию... Как думаешь - татаровы все одинаковы, или тоже люди?'

Вопрос застал Паштета чуточку врасплох. Вот так - сразу говоря - да, казались ему татары абсолютно одинаковыми юнитами - два коня, лук, стрелы, лысая бритая башка, косые глаза и усишки веревочками. И еще сабля. И гиканье. И набегают кучами. А потом на полном галопе ордой - домой с набитыми мешками и вереницей печальных рабов. Потому он осторожно кивнул головой, хотя сейчас-то почуял какую - то засаду в том, что татары - тоже люди. Люди ведь, бессорно. И что это значит?

- Так раз тоже люди - значит там есть бедные и богатые, родовитые и незнатные. И самые богатые рода берут дорогу на самую богатую местность. Ехать меньше - грабить больше. Голытьба ж нищая вынуждена растекаться туда, куда богатые не пойдут. То есть максимально далеко. И действовать в обстановке неизвестности, причём они и так не жировали. Собирались в поход в долг. Кормились в походе в долг. Под залог и с жирным возвратом долга - сверху трети, а то и половины. Могло так быть, что вернулся с похода и ещё больше должником стал... вот и бежали они, бежали... А силёнок - то маловато. Сами тощие, лошадки некормленые. А расстояния тут у московитов большие. Чаще всего такие находники и гибли зимой. Причём явление достаточно частое. Смерть от недоедания и больших нагрузок от жадности. Силенок у тощих и так мало.

- Как сказать! - несогласно пожал плечами внимательно все слушавший жилистый Шелленберг. Хассе хмыкнул, продолжил речь не обращая внимания на возражение:

- Чаще сначала падали лошади. А добро бросать нельзя - за долги детей продавать придется, а то и последние штаны. Тащили добычу изо всех сил. Сил тех - мало. И все, мордой в снег, откинул ноги. Слыхал от московитов, с кем торговал - лет тридцать тому назад так сдохла на обратном пути треть татаровского войска.

- Зимой зачем? - влез 'Два слова'

- Реки и болота замерзают, дорога во все стороны - свысока ответил Хассе.

- А солому с крыш потому жрали? - догадался Паштет. Услышанное как-то удивило его. Шло вразрез с привычным ощущением.

- Опять ты за свое! Сам суди - взяла татарва село. Кто на что претендовать может? Кому что по чину? У каждой шоблы - свое начальство и ближние люди начальства. Все самое лучшее - им.

- Так положено - подтверждающее кивнул головой Шелленберг.

- Голытьбе в лучшем случае хорошо если долги за содержание в походе списали, за помощь, чтоб никто не сбежал и ликуй, Исайя! А тебе лошадку покормить нечем? Так ты в долг у меня ещё возьми! Неужели не хочешь? - Хассе хищно прищурил глаза, словно он сам - татарский корыстный мурза. Попаданец поежился. Жизнь продолжала поворачиваться к нему своей злой стороной.

- Вот и оставались им крыши от села. А девок и без них есть кому портить. Начальству - всегда и больше и лучшее, а уж простягам - что со стола у богачей упало. И везде так. Уж даже в христианнейшей Европе итальянцы режут итальянцев, франки - франков, немцы - немцев...

- Швейцарцы - швейцарцев - добавил Шелленберг.

- Ты нашел что сказать! Эти горные ублюдки дичее татаров, сатанинское семя! Так что, в общем, говоря - чем татары хуже? Все, как у людей принято. Тебе еще рассказать, как татарова сама себя за добычу резала? Отбирая полон и утварь у других отрядов, дежуря на дорогах во время нашествия? И тоже ничего удивительного - разные князья у них, так что все как у всех - зарежь и ограбь соседа. Нищие они, татарове. В основном. Хотя - всякие есть. Татар татарину рознь. Кому - золото и серебро и девки-красавицы, а кому и солома с крыши, да тряпье в крови и дырах - сокровище.

- Ты не канонир прямо, а философ и стратег. И ходячий знаток по тактике народов мира - хоть и не без иронии (какой наемник без гонора?), но вполне искренне сказал Паштет.

- Давно живу и держу глаза и уши раскрытыми - снисходительно ответил Хассе.

- Много знает - признал и 'Два слова'

- Без рабов Кримея зачахнет в два счета. Без рабов и добычи награбленной. Потому лезли и лезть будут. Но большой поход - еще не сейчас - уверенно молвил канонир.

- А что сейчас? - поинтересовался паштет. Попасть под раздачу колоссального сражения с 30 патронами и полным неумением драться саблями и шпагами как-то не хотелось.

- Сейчас? Скорее всего - просто малый набег особо горячих и обедневших с каким-нибудь мурзой из невеликих. Среднему или тем более - Большому, когда сам хан во главе войска идет, сейчас тут просто делать нечего. А эти - будут крадучись пробираться, по лощинам и оврагам, не показываясь на глаза, обязательно кто-нибудь из казаков с ними в доле будет, поможет проводниками, да татарове и своих лазутчиков посылать во все стороны будут, через казаков будут фальшивые подавать сведения - дескать пойдут в одно место, а сами - в другое подадуться, хитрить будут, следы путать. Такой набег по чучелам замечают - самих татаров мало, так они на заводных лошадок сажают чучела из травы и сена и запасной одежды, издалека - вроде как всадники и много, а на деле - людей там горсть. Если поход средний или - тем более - Большой, чучелами пугать уже не надо - воинов десятки тысяч кого угодно сами напугают.

- Казаки татарам помогают? - удивился Паша.

- Они татары - заметил Шелленберг, обмахиваясь шляпой. Солнце уверенно лезло вверх по небосклону и чем дальше, тем сильнее жарило.

- Нет, татаровы - не казаки. А казаки - это окраинцы, те, кто по краям Руси живет - снисходительно заметил.

- Они - татаровы - уперся немногословный наемник.

- И все же, мой упрямый друг - нет. Они по породе - русские, по языку - тоже, только живут в тех местах, где разумный человек не поселиться, слишком опасно. Потому публика эта ветреная, непостоянная и легкомысленная, хотя и храбрая тоже отчаянно. И у московитов даже такое есть выражение 'засланный казачок' - то есть лазутчик из казаков от поляков или татар или еще кого. Татаровы без поддержки кого из казаков не суются, проводники нужны. И броды каждый год меняют место и через Большую Засеку пробраться надо в том месте, где войск нет. Так что всегда изменники есть. Да и не только казаки, слыхал, что и родовитые московиты не гнушаются при случае татаровам помогать.

- Этим-то чего не хватает? - ляпнул Паштет. Тут же сам подумал, что свалял дурака в очередной раз, потому как там, откуда он прибыл, не на Шпицбергене, а в реале было полно примеров совершенно долбанутых придурков, которые набивали свои дворцы мешками и чемоданами денег. Не представляли - куда потратить, но хапали и хапали. Золотые унитазы, епта! Не меняются люди, хоть в пороках - а соответствуют.

- Нет ли у тебя в карманах драгоценных камней? Которые - осколки звезд? Ты, Пауль, как с неба упал! - вытаращился изумленно Хассе, а его малоразговорчивый приятель ехиднейшим образом ухмыльнулся.

- Так ведь у них есть и власть и богатство и влияние! Татары ведь больше не дадут!

- Царь больше не даст! У себя во владениях магнат - сам царь и бог! И ему очень неприятно, когда над ним кто-то есть еще. Он по родовитости вполне может быть не хуже царя или короля, да и по богатству тоже. И подчиняться ему - нож острый в сердце. А приходится. Иначе царь отнять может владение. Смени владыку на татарского хана или турецкого султана - так, глядишь, еще и выгоднее с первого взгляда получится. И владыка далеко и за такую заслугу может дать чего. Дурачье! - совсем неожиданно закончил канонир.

- Ты меня все время с толку сбиваешь - признался Паша.

- Что царь, что султан - все любят подчинение и не любят вздорных и строптивых подданных. И к предателям везде с опаской относятся, слыхал, что когда турки взяли давным - давно Константинополь - им помогал в этом доверенный человек, предавший своего цезаря. А он в немалых чинах был! Так султан ему дал за это мешок золота. А потом зажарил в медном быке, прямо с золотом. И сказал - зачем мне такой слуга, который своего господина предает?

- Медный бык? - уточнил 'Два слова'.

- Да, это такая металлическая статуя, вроде 'Железной девы', только медная и без шипов внутри. И по виду не дева в платье, а бык...

- Без платья - понимающе кивнул головой Шелленберг.

- И ее не свинчивают медленно, а просто разводят костер под брюхом быка. Тот, кого внутри там жарят - орет во всю мочь, а глотка у быка сделана как боевой медный рог. Так что кажется, будто сам бык ревет - пояснил Хассе.

- Толково! - признал со знанием дела Шелленберг. Идея ему явно понравилась.

- Погоди, султан же дал золото? При чем тут слуга? - ляпнул Паштет и понял, что зря он это сказал. Оба собеседника, если только молчуна Шелленберга можно было признать таковым, удивленно вытаращились на своего камарада.

- Все, кто находятся на земле султана - все его слуги. Это у нас бывает, что магнат в своей вотчине выше короля или вот у русских тоже так - герцог только может у себя командовать, а царь этому герцогу - их у русских называют князьями, может повелеть, но тот может и не подчиниться, а слугам герцога царь ничего велеть не может - только через их господина. Даже последнему крестьянину! А ты говоришь!

В памяти Паштета ворохнулось что-то этакое, полузнакомое и непонятное из школьного курса истории. И он это сразу озвучил.

- Это когда 'вассал моего вассала - не мой вассал?' А у султана, значит, наоборот, 'вассал моего вассала -мой вассал?'

- Ну вот, ты же сам это знаешь, а придуриваешься! - огорчился канонир.

- Я не нарочно, просто мало знаю про царя и султана.

- А, я то подумал, что ты нарочно прикидываешься болваном!

- Нет, зачем мне тебя бесить? Мне интересно, тем более - ты знаешь много такого, о чем я и не слыхал.

Сказанное явно польстило немцу и он приосанился. Очевидно, ему нравилось, что нашел благодарного слушателя и есть чем покрасоваться, тем более, что размеренно ехать верхом по дороге было скучновато. Маленькая человеческая слабость, которая сейчас была очень и очень полезна попаданцу, тот, в отличие от книжных суперменов наглядно убеждался, что прошлое - совершенно иной мир, в котором комфортно себя чувствуют те, кто по времени там живет. А вписаться постороннему - крайне сложно. Из будущего казалось, что тут живут простодушные недотепы и балбесы, которые разинув рот будут с восторгом внимать каждому слову гостя из будущего. Но на деле получалось, что все куда как не просто. И оставалось только радоваться, что худо - бедно вписался в этот сбродный отряд. Безусловное везение.

Молчать не стоило, надо было получать информацию, пока можно.

- А война сейчас с орденом за выход к морю? - спросил Паштет, отворачивая поводьями башку коня от особо пышной травы на обочине.

- Кого выход? - удивился Шелленберг, который хоть и дремал по солдатской привычке в любой подходящий момент, но ухо держал востро, просто эльф какой-то.

- Московитов - сказал очевидную вещь Паштет. Оказалось, что очевидную только для него, потому как пушкари переглянулись.

- С какой стати? У них давно есть береговые земли у моря. До самой реки Стрелька. И давно - там еще новгородские земли были, даже пара крепостей стоит - ответил удивленно Хассе.

- Так слыхал. Если не за выход - тогда за что?

- Дерптская дань - зевнул 'Два слова' . Видно было, что это настолько известный факт в этом мире, что, пожалуй, больше можно удивить заявлением, что солнце греет, а лед холодит.

- Первый раз такое слышу - признался попаданец, чертыхаясь про себя в который раз.

- Господи светлый, известное же дело! Дерптский епископ обязался платить ежегодную дань псковскому герцогу, то есть - князю, как их тут называют. Сам этот князь был потом вассалом Господина Новгорода, а Новгород встал в вассалитет Москве и тамошним королям, то есть царям, разумеется. Значит дерптская дань должна идти царю, а ее не платили уже больше ста лет. Так что ничего удивительного. Беда только в том, что орден уже сильно одряб, войну проиграл, и сейчас ушел всеми землями в вассалы к поляцкому королю, так что каша заварилась большая. Мы потому и подались к Йохану, что в Ливонии очень просто сдохнуть, а деньгами там не пахнет вовсе, того и гляди, попадешь кому большому под пяту. Тут будет спокойная сытая служба.

Канонир откашлялся, прочищая глотку и густым баритоном весьма мелодично пропел куплет, который в вольном пашином переводе получился таким:

Русский, Немец и Поляк

Танцевали краковяк.

Танцевали не спеша,

Наступили на мыша.

- Не понимаю опять. (Тут Паша чуть не ляпнул, что в учебнике истории вроде было по-другому и уж совсем непонятно - почему русские отдали сверхвыгодную морскую торговлю в руки Ганзе, как называли союз немецких портовых городов. Вовремя ухватил себя за язык).

- Что тебе непонятно, Пауль? - плднял бровь Хассе.

- Почему московиты не построили порт сами? Как Даннлинн или Ригу?

- Даннлинн? - уточнил сонный Шелленберг, гревшийся на солнышке как большой, сильно потертый, но боевитый кот. Кот, комфортно сидевший в седле, словно в кресле на веранде.

- Ээ... Даннлин! Датский лагерь! Ну, Таллин? О, Ревель! - копаясь в пыльных залежах на чердаке своей памяти сообщил Паштет.

- Это просто! - сказал 'Два слова' и заткнулся, черти бы его драли!

- Точно! Новгородцы могли построить порт давно, но для такого дела им по уставам города надо было поручить это приглашенному князю, потому как сами отцы - старейшины договориться не могли, боясь, что один из больших родов сумеет перехватить все деньги, потому только для временного князя эта задача. По той же причине и князю своему это поручить побоялись - вот и остались на обочине без портов. Основная прибыль - Ганзе. А Йохану тоже не нужен порт на новгородских землях, ему усилять их совсем не охота, они и так под Польшу норовят или под Ганзу встать. Проще получать дань, а что нужно - пойдет через Ревель или англичане привезут. Там хитрости полный воз, но это и прекрасно, что русские сами себя перехитрили, нам же проще.

- Так новгородцы не добровольно под Москву пошли?

- Ты шутник! - отметил Шелленберг.

- Как же, добровольно. И воевали и бунтовали сколько раз. Но Москва сильнее - и на войне и в деньгах. Потому и одолели московиты, что в Великом Новгороде одеяло каждый на себя тянул, у семи нянек детя без пригляда. Да и воюют московиты умело, хитрые они, черти - сказал Хассе и перекрестился, явно опасаясь, что враг рода человеческого услышит свое название и явится легионом за душой солдата.

- Не знал - признался Паша.

- С луны упал! - констатировал очевидное Шелленберг, хихикнув.

- Хочешь жить - вертись, как ошпаренный! Московиты - вертятся - пояснил Хассе.

Паштет усмехнулся, вспомнив интернетные заклепочные споры на тему военной истории, которые как нельзя лучше обобщались детским вопросом: 'Если слон на кита нападет - кто кого заборет?' и спросил:

- И что, московиты победили бы даже швейцарцев?

Шелленберг иронично хрюкнул и вроде как подавился, а старший канонир и бровью не повел. Ответил уверенно:

- Само собой разумеется. В одном бою, может эти горные дикари и победили бы. Швейцарцы хороши таранным ударом доспешной пехоты. Но если не один бой - то их быстро бы охолостили. У них нет конницы, нет стрелков, лучников и пушкарей. Вроде бы слышал, что мушкеторы есть, но если и так, то очень мало - все там - пикинеры. Пешие копейщики.

Мне рассказывали в Новгороде, как московиты в прошлом разгромили новгородскую рать - новгородцы выставили тяжелую бронированную конницу, а царские стрелки выбили им всех лошадей, перебив издалека стрелами из луков и болтами из самострелов. Ну и все, спешенный тяжелый кавалерист - просто мишень. Тут такие расстрояние и просторы...

- Тысячи моргов! - кивнул Шелленберг.

- ... что швейцарцы замариновались бы и упрели маршировать в каре, а тягло в обозе им бы перебили моментально. Много на себе - учитывая доспех и оружие - не унесешь. Так долго не навоюешь. Московиты говорят: 'Пеший конному не товарищ!' - как раз подходит. Так что швейцарцы остались бы без обоза, спать бы им не дали, а в доспехах все тело не прикроешь, куда-нибудь стрелу да всадят - в ногу, в морду... Тут хорошие лучники, от татар научились, наверное - как ни в чем ни бывало закончил Хассе.

- Гм? Морги - это что?

- Площадь так измеряют. Один морг - квадрат из 400 жердей. А одна жердь - двадцать пье. Ну, что так смотришь? Та же пика. Ты что-то совсем не разбираешься в мерах!

- Почему же. Я знаю, что сотня - это сто штук - не моргнул глазом попаданец. И тут же сел в лужу.

- А большая сотня? - спросил любопытно 'Два слова'. Смотрел иронично, мерзавец. Даже проснулся, кажется.

Паштет пожал плечами. Канонир Хассе снизошел, выручил:

- Большая сотня - сто двадцать. Правда, немецкая большая сотня - Гросс - так там сто двадцать дюжин. Это на границе все знают. Как и то, что жидкости меряют фудорами. 1 фудор это 10 амов это 100 ведер или 1000 чарок.

- Пива бы сейчас - сказал мечтательно Шелленберг.

- Пару амов - поддержал его канонир.

Паша поежился под насмешливыми взглядами. Черт, опять облажался перед наемниками! Да чтобы все это помнить, надо тут родиться! Тысячи деталей и нюансов, естественных для жителей этого времени, составляющие их мир были просто не знакомы жителю 21 века. По определению.

И что особенно удивило - каждый человек в этом мире прочно занимал свое место в иерархии, словно вбитый гвозди или предмет в каталоге. Все по местности, по ранжиру, по роду и званию. Гопнические вопросы: "Чьих будешь? С какого раёна? Кого знаешь? - тут были главными. И если ты не вписываешься в общую структуру - то печально все с тобой будет. То, что рассказывал разговорчивый сослуживец только подтверждало общую картину.

Появившийся со стороны человек оказывался, как правило, изгоем и жил недолго. Бродяги, шатающиеся меж двор, были весьма нежеланными элементами. Тут в России их не вешали за бродяжничество, как это было принято в Англии, читывал в детстве Паштет вместе с бабушкой Марка Твена и судьбу "принца и нищего" отлично помнил, но и привета не было. Холод и голод, ранняя кончина.

Чем дольше вживался Паша в этот мир, тем отчетливее благодарил покалеченного пасечника - только в наемниках, пожалуй, мало интересовались происхождением, тут требовалось другое, весь сброд стекался в эти шайки. Ну так и помирали ландскнехты, как правило, в канаве, по-собачьи.

А все остальные жители были четко структурированы, помещены на свое место в иерархии и выбраться со своей полки было практически невозможно. Родился в крестьянской семье - будешь крестьянином и дети твои тоже, родился в семье сапожника - твое дело будет сапожным до конца дней.



Глава девятнадцатая: Совмещаем пространство и время! Копать от забора и до заката!



Паша искренне возрадовался, что он как бы лекарь - это спасло его от земляных работ, которые свалились на немецкую роту. Московиты, а их тут было реально много в этом широко раскинувшемся лагере, рыли землю совершенно остарвенело, готовя укрепленную линию обороны. Ставили плетиеные туры, копали рвы. Здоровенный бревенчатый частокол, длиннющий - докуда глаз хватало, словно Китайская стена, двойной, с засыпкой грунтом промежутка - уже был серьезной преградой, да и стоял на берегу реки, что совсем было хорошо. Кровью умоются враги, переправляющиеся через броды. И много чего еще позволяли сделанные русскими земляные укрепления. Как они ухитрялись столько накопать примитивными деревянными лопатами, вырезанными, словно у Робинзона Крузо из досок, совершенно непонятно! Но было странно - от кого так спешно укреплялись? Как-то на душе у Паши стало томно, да и камарады выглядели чем дальше - тем хмурее.

Пока остальные немцы швыряли землю деревянными лопатами, Геринг со своим квартирмейстером и все пушкари отправились на телегах за орудиями. Московиты выделили для наемников несколько пушек из своих запасов, Фаренсбах свое уже получил, а пристяжным приказал выбрать самим, чем они и занимались в настоящий момент, найдя в громадном русском обозе оружейников с запасным добром. Странно, но московиты разрешили взять столько пушек, сколько смогут немчины в бою обслужить. Лишнее доказательство, что на Руси людей нехватка. Выбирали из дюжины, а взяли шесть. Видно было, что И Геринг и Маннергейм и пушкари понимают вопрос. И постукиванием и осмотром и всяко разным иным хитрым способом - отобрали из предложенных лучшие. Русские пушкари, ведавшие трофеями, выбор одобрили. Московитский старый говор Паштет уже с грехом пополам понимал, и потому разговорился с русаками, присматривавшими за оружием, благо сам он в пушках не разбирался вовсе.

- Это чьи были пушки? - спросил он московитов.

- Три турские, четыре ливонские, две шведские и нашего литья остальные - ответил дюжий детина, хмурый и медлительный.

- А что нам отдаете свои? - не понял Паштет.

- Государь велел - отрезал пушкарь.

- А что на них написано? - полюбопытствовал попаданец, глядя, как Хассе, кряхтя от натуги оттаскивает в сторону длинноствольную изящную пушку на массивных, окованных железом колесах. По стволу вилась изящная и замысловатая надпись чужим шрифтом.

- Вот та, которую твой товарищ тащит - имя имеет "Дарю лишь смерть!" - усмехнулся московит.

- Да? - удивился Паша.

- Ага, толмач читал. А вот на тех - просто кто отлил, да когда, да по чьему приказу. А эта - с именем. Хорошая пищаль, жаль, размер не тот - и пушкарь сказал что-то еще.

Вот тут Паштет не вполне понял старославянские словесы и долго переспрашивал. Втолковывали ему московиты вдвоем - с жестами и рисованием палочкой на земле, пока доперло до попаданца, что царь Йохан повелел, дабы в его армии все пушки были только трех калибров и никак иначе, все нештатное из армии удалялось - что в крепости, да дальние гарнизоны, что - в переплавку. Пока разговаривал - камарады споро разобрали пушки, стуча молотками, отделив колеса и лафеты. Сами орудия и все детали были совместными усилиями загружены на телеги, Геринг повозился с бумагами - и тронулись обратно, получив еще и порох в бочонках, пучки фитилей, ядра и груду дробленого камня в плетенках. Фитили, как самое ценное - тут же прибрал квартирмейстер. Получили банники, всякие прочие приблуды, разномастные и разношерстные. Тронулись обратно.

Хассе ехал, как на собственные похороны. Удивленный мрачностью канонира, Паштет спросил его о причинах хмурости - и обалдел, услышав, что идут сюда татары. И при том - с турками, ногайцами, громадным обозом, артиллерией и силами совершенно чудовищными.

- Это сефери, большой поход. И их главный каан идет и сил у них больше сотни тысяч, а то и стопятьдесят будет. Все мужчины из Крыма пошли. От мала до велика. Это конец нам... - печально сказал канонир.

- Погоди, ты же говорил, что татары в этом году не нападут? Им же нечего грабить? - поразился сказанному Паша.

- За короной! - мрачно добавил опять присоединившийся незаметно Шелленберг.

- Вот - он понял. Они не грабить едут. Будут конечно, но не за тем... Их каан едет взять корону у царя Йохана и стать тут царем. Все, конец Московии. Конец Йохану. Конец нам. Дойдут до Москвы, сядет каан на трон в Кремле - и все. Нас раздавят по дороге.

- Будет Тартария - кивнул молчун "два слова".

- Но нас тут вон сколько! - ляпнул Паштет.

- Вчетверо - впятеро меньше - отрезал Хассе, сплюнув в сторону.

Дальше молчали. Паша очень хотел узнать все поподробнее, но оба соседа как воды в рот набрали. А вечером Геринг устроил вдруг стрельбы, щедро выделив на это по три пули и пороху соответственно - на каждый ствол. Видно было, что настроение сильно изменилось в отряде, веселье пропало, все собрались, как то - сосредоточились. Настроя победного было не видать.

Но стреляли метко. Сам Паша тоже оказался не худшим, влепил все три пули в туру с землей, только клочья полетели. Стреляли, правда, сблизи - метров в тридцать дальность. До того попаданец не очень представлял, как лупит мушкет. Так вот оказалось, что мушкет стреляет громко и гулко, но звук мягкий и "протяжный". Внушительно, то есть в тогдашнее время - да, однозначно внушительно. Гораздо внушительнее получалось, чем даже 12 калибр не говоря про нарезное автоматическое. И - смешно, но он ощущал как тугая воздушная волна бьет по организму, чувствуется сотрясение через воздух и землю даже на краю поляны. Мощь! Впечатлило. На душе стало теплее.

И остудило замечание всеведущего Хассе, что стрелой тартары бьют вдвое дальше, чем мушкатиры. И стреляют чаще. Одна радость - удар стрелы слабее, даже стеганый гамбезон неплохо защищает и рана не воспаляется и не гниет, как от отравления свинцом. Паштет знал, что холодное оружие не контузит ткани вокруг раневого канала, но распространяться не стал. Не поймут разговора на клеточном уровне.

Только вылупился обалдело, когда Гриммельсбахер деловито осведомился - есть ли в запасах у лекаря человечий жир. Переспросил, думая, что не так понял чужой язык, но нет - все верно. Удивленно спросил - а зачем это? В ответ игрок в кости изумился еще больше тому, что лекарь не знает азов медицины - при ранении бинтовать надо тряпкой, смазанной именно таким жиром - заживает быстрее. Паштет только рот раскрыл, а довольный Гриммельсбахер пошел распространяться дальше о благотворности толченых черепов, если принимать по щепотке с вином, пользе чашки с кровью, которую палач продает после казни, и с которой, вместе с кровью казненного, поступает вся жизненная его сила и чем - то еще таким, что Паша предпочел не понимать вообще.

После этого он понял, что низко пал в глазах игрока в кости. И совсем иначе глянул на свое имущество. Нет, насчет человеческого жира он не беспокоился, а вот встреча скорая со стрелами и саблями сильно взволновала.

Хотя в целом устройство лагеря показывало - московиты к бою готовятся серьезно. И особенно убедила длинная вереница телег с толстыми досками, имеющими всякие хитрые вырезы. Что такое - было неясно, но вскоре понял - это гуляй - город, хитроумный деревянный сборный конструктор, который можно собрать по-разному, в зависимости от потребности. Сейчас он превратился в недурную крепостцу, надежно перекрывающую основной брод, удобный для переправы большого войска. А потом пришлось включаться в сборку и таскание пушки. Для Паши досталась та самая - которая дарует только смерть. 	И дали еще мушкетера в прислугу орудийную, того невезунчика, который всеми тремя пулями промазал. И к другим пушкам тоже прикомандировали тех, кто сам в стрельбе оказался не горазд. Батарея заняла место за деревянной стеной, пушка встала против амбразуры, через которую было видно весело поблескивавшую речную воду. Было много возни с обустройством места, наконец - все оказалось готово. Пушкари старательно и, по-возможности быстро, натаскивали выделенных им в помощь бестолковщиков, остальные мушкетеры подгоняли амуницию перед боем. И настроены все были на то, что для многих бой будет последним. Может быть - даже для всех.

Ров перед стеной пришлось копать и Паштету, рук не хватало. Увидел не без удивления, что на некоторых - особо навороченных лопатах - по ребру идет металлическая оковка, таких было мало. Землю сначала рызхлили деревянными мотыгами из комлей деревьев, потом уже шли в дело лопаты. А в самом начале, показывая научную организацию труда - по линии будущего рва прошла коняшка с плугом, своротив самый тяжелый для копки дерн.

Кидал нелепой деревянной лопатой влажную землю, охреневал и пел себе под нос невесть откуда прицепившееся:

-Енота поймать нелегко, нелегко.

Хахай-эйхо.

Хозяин смеется, а луна высоко

Хахай-эйхо.

Работавшие рядом немцы тоже подхватывали припев, хоть и не понимали слов и выглядело это со стороны органично, во всяком случае никто не ржал. Да кому тут ржать - все работали в поте лица своего. Жарко было.



Глава двадцатая: Гвозди и порох.



Утром с дальнего поля, через брод, сверкая снопами брызг, проскакали галопом два десятка всадников, стремительно и пугающе. Паштет встревожился, но все окружающие держались спокойно. Прибывших пропустили в гуляй-город сразу, ясно стало - свои. А потом запели рожки и дудки, вроде как весело и задорно, но лагерь охватила деловая суета и вскоре все стояли наготове. Встали рядом со своей пушкой и Паштет с камарадами. У соседней наготове оказался Хассе, с другой стороны - потасканный игрок в кости.

- Тартары идут - коротко пояснил Паштету серьезный канонир.

Паша засуетился, кинулся зажигать фитиль об раздутые угольки в жестяной корзинке, но канонир остановил его:

- Время есть, а так зря фитили спалишь. Как увидим - будет команда. А пока ждем! Фитиль дорогущий, у нас их немного. Все по команде делать. Запомни, где что лежит - и жди!

Крымчаки появились значительно поззже - к полудню, когда солнце жарило вовсю и Паша только присвистнул - орда пестрая шла от края до края, насколько глаз хватало. Неотличимые фигурки сливались одной пестрой полосой, поднятая пыль висела над воинством - солнечные блики на оружии и доспехах говорили точно о том, что это - войска. Орда! Вот сейчас, увидя массу коней и всадников, Паша содрогнулся и понял ужас, заключенный в этом слове. Орда!

Попаданец вздохнул. Он сам, пушка, мушкет и двустволка смотрелись жалко перед такой массой вооруженных людей. Сейчас попрут валом - хрен остановишь.

От этой массы отделялись всадники - поодиночке и кучками, носились по тому берегу, некоторые горячие головы доскакивали ближе, некоторые пускали стрелы, одна такая - тонкая, легкая и на вид совершенно не опасная стукнула в землю за спинами канониров. Хассе обернулся сердито, но когда Паша решительно взял в руки мушкет - отрицательно помотал головой:

- Далеко еще. Бить надо наверняка, когда точно знаешь, что попадешь. А так - пустой перевод пороха и пуль, а они дорогущие, заразы. Жди. Пойдут - увидим.

Тем не менее пришлые все никак не шли на штурм. Дразнили отдельными смельчаками, суетились на том берегу, какое-то начальство прибыло на берег - блестя золотом и яркими одеждами. Сразу выделились на фоне остальной толпы, да и несколько волосатых бунчуков внятно показали - командиры это. Кто - то из русских пушкарей не утерпел, рявкнула пушка, вода в реке плесканула там, куда шмякнулось ядро - но недолет был слишком велик.

Как Паше показалось - немцы стали какими-то замедленными, словно у них напряжение в сети упало или подморозило их. Вот Нежило - тот суетился, тыкаясь туда - сюда, пока не получил от Паши подзатыльник. Наконец поступил приказ - зарядить оружие! Так же неторопливо двигаясь, канониры зарядили все шесть орудий, потом - не спеша - мушкеты. При том фитили так и не зажгли. А вот угольки в жестяных корзинках пришлось обновлять - старые прогорели.

Пашу одернул тихо Хассе, сказав негромко:

- Не суетись! Побереги силы, пригодятся. Тут скоро не кончится, если не сомнут сразу - драка будет длинной. А ты выдохнешься и будет у тебя в жилах не молодое вино, а противный уксус! И тебя зарежут, как поросенка.

Попаданец был искренне против того, чтобы его резали. По ряду причин такой расклад ему не понравился категорически.

- Да когда же они начнут? - нелогично спросил он.

- Пес их знает, варваров. Разведку они провели, начальство посмотрело. Подтянут обозы, если у них много пороха - закатят по нам из пушек, пробьют брешь, а потом уже попрут лавой. Не скоро еще. Мы еще каши успеем пару раз поесть - и похлопал волнующегося Пашу по плечу. А потом хмыкнул, когда подсунувшийся Нежило показал стрелу - сбегал, подобрал. Так себе стрела, неказистая, грязноватая какая-то. И железо наконечника какое-то ноздреватое, тусклое. Но острое, хищное, тонкое.

- Для кольчуги сделано. И уже была использована - кровища вон в пазах - со знанием вопроса пояснил Гриммельсбахер, ухитрявшийся одним глазом смотреть на брод, другим - за несколько шагов контролировать, что там у соседней пушки.

- Да, как раз под кольцо сделано. Слушай, Пауль, сходи к этой чертовой крысе и потребуй колет Шрёдингера. Лишний слой дубленой кожи на твой гамбезон будет очень к месту. Стрел сыпать будут много, а лучше несколько дырок в старом колете, чем в своих ребрах! - велел Хассе.

- А эти? - кивнул в сторону крымчаков Паштет.

- Успеешь. Они костры запалили - видишь дым? Войско большое, идет медленно, пока они накопят силы для удара - успеешь - уверенно заявил канонир и покрутил носом - показалось. что из-за реки пахнуло жереным мясом.

Тощий Гриммельсбахер подтвердил - конину там жарят - и много. Духовитый дым вон докуда дошел!

И Паша припустил к Маннергейму. На этот раз внезапно злополучный колет нашелся. Но когда Паша добежал до орудия, то передумал его напяливать на себя, больно уж покойный кнехт был грязнулей, да и не производила вблизи дубленая кожа впечатления лучшей защиты, чем надетый под ватник-гамбезон легкий бронежилет. 	Отдал Гриммельсбахеру и тот благодарно осклабился, напяливая доспех на свое худое тело.

Опять ждали.

Пообедали наспех кашей.

Ждали дальше.

Ждали.

Ждали.

Стало темнеть. Тартары поклубились, поклубились - и угомонились, явно стали готовиться к ночлегу. Тысячи огоньков - сколько глаз мог видеть - мерцали на том берегу. Костры палят, значит, атака утром будет, ночью на пушки не полезут, это не беззащитная деревня, обороняющиеся мазать не станут, уже наготове.

Напряжение в гуляй-городе спадало. Рассчитали караулы, часовые встали на посты, протяжно перекликаясь. Паштет отстоял положенное, вглядываясь в мерный блеск переливающейся под звездами воды. Потом уснул, когда сменили - и проснулся от легкого пинка в подошву сапога.

"Соседи" на том берегу поили коней. И уезжали! Они явно уезжали! И при них не было никакого обоза, да и мало их было! Почему-то у Паши появилось нехорошее предчувствие и защемило сердце. Глянул на мрачные физиономии компаньонов. Паршивое настроение только усилилось. А в лагере пошла суета. Как в горящем муравейнике.

Прибежал злой Геринг. Не говори, а лаял. И очень быстро стало ясно - ночью тартары оставили для глупых урысов приманку - несколько тысяч всадников, которые ночью палили костры, а орда, поделившись на две части - обтекла русскую армию, тартары - с одной стороны, ногаи - с другой, сбили слабые заслоны и сейчас неостановимо прет на Москву, которую не прикрывает никто, кроме гарнизона Кремля. Да и нечего там прикрывать - пепелище с костями.

В прошлый год московиты кинулись на перехват, успели даже чуть раньше тартар, но бой пошел на улицах, ясно дело начались пожары - в итоге все кончилось для всех плохо - москвичи потеряли десятки тысяч людей и все дома с добром, а тартары из-за пожарища не смогли пограбить толком - как пояснил попаданцу всезнайка Хассе. Русские спешно сворачивали лагерь. Решили идти вдогон.

Конник, весь в черном, на нетерпеливо вертящемся коне влетел к немцам, передал приказ. Пушкари с гвоздями - и три десятка пищальников - в догонную команду, остальным снимать пушки, идти с гуляй-городом и быстрым маршем!

Геринг пролаял порцию приказов и скоро уже Паша понукал своего коня, выжимая из него максимальную скорость. Пылища стояла на дороге, как занавесь. Шли в хвосте русского отряда, который уже ушел далеко вперед. Почему-то так же скоро перла пара десятков телег, причем пустых. Обернулся с холма - обоз московит.., черт привык уже - да русский обоз уже тянулся следом.

- Не горячи коня! - приказал канонир.

- Так мы же в погоню идем, догнать надо?

- Все равно. Придется удирать - а у тебя конь выдохся. Ну, и зарубят ни за грош. Держись как телеги едут! И помни - там коняшкам легче, чем твоему. Спокойнее!

Остальные мушкатиры явно не понимали - какого черта едут. Но привычка выполнять приказы брала свое. Ехали молча, совсем отстав от кавалерии, ушедшей вперед на рысях. Потом камарады загомонили - углядели на дороге, что тут уже шла орда.

Проехали место, где валялось пара десятков совершенно голых окровавленных трупов. Не повезло кому-то, повстречались с лавиной. Паштета удивило, что ничего не осталось из вещей и оружия - все подчистую подобрали. Это как-то не походило на привычную картину поля боя в играх и фильмах, где валялись доспехи и вооружение, даже через год после боя, черепа в шлемах, кости рук, сжимающие рукоятки мечей, ребра в прорехах дырявых кольчуг, а тут гольем мертвяки - и все, только лошадиный навоз.

Жрать хотелось, долго уже перли. Достал сухарь, пожевал, запил из фляги. Дал хлебнуть камарадам. Потом вернули флягу уже почти пустой. Адреналин прогорел, накатила апатия. Но сосед это заметил - пихнул кулаком в плечо, дескать "Не спи, замерзнешь!". Встрепенулся, благо кто-то навстречу рысит.

Опять черный всадник, другой правда - борода лопатой - машет рукой, направление показывает - за холм надо идти.

И с холма открылось дикое зрелище - телеги, лошади, верблюды и черт знает что еще. Обоз ордынский! И в нем идет резня полным махом - видно, как сабли всверкивают, блики солнечные. И всадник орет - рукой машет дальше, дескать, не лезте, еще ехать округ надо! И там - где рубка - тоже орут.

А у Гриммельсбахера глазенки заблестели и руки, как самостоятельная живность из рукавов поползли, словно удлинняясь. Хоть крестись! Конь шарахнулся в сторону - под копытами тело ничком, бритая голова залита кровью вся, словно красным покрасили. удержал уздой, поторопил прутиком - остальные гурьбой неслись к какой-то цели. Поднажал следом, оглядываясь - вокруг было не безлюдно, носились всадники, кого-то догоняя и рубя на полном скаку, а сразу было и не понять кто - кого, честно признаться русские воины по шлемам и доспеху на крымчаков весьма походили. Тем более на непривычный Пашин взгляд да еще и издалека.

Догнал своих - сразу стало куда спокойнее, хоть и прохвосты редкие, но - спокойнее с ними. Повертел головой - кровищи нахлестано на утоптанной земле, тела валяются мешками тряпичными - и тут же главное понял - это артиллерийский парк! Телеги с поклажей, кони, волы - и орудия! Очень много! Резня тут была жесткая, совсем недавно кончилась - и видно было - пушкарей застали врасплох, но дрались они до последнего. Окровавленные мертвецы валялись на телегах, на земле, на лафетах пушек.

Только один в диковинной одежде, какую раньше Паштет не видал никогда, полз куда-то на руках, волоча ноги.

Гриммельсбахер тут же спрыгнул с коня и ловко зашиб раненого ударом сапога по бритой голове. Зашарил по телу, довольно цокнул языком, содрав с лежащего расшитый пояс и вытряхнув оттуда кожаный мешочек, глухо звякнувший.

Геринг, зло зарычав, хлестанул своей шпагой плашмя по спине мародера. Тот покорно принял удар, быстро сняв довольную улыбку со своей продувной рожи и спешно напялив не очень убедительную гримасу глубокого и полного раскаяния.

- Хассе, выбрать три пушки для нас - остальные - загвоздить! Мушкатерам - стрелять волов! Ты, ты и ты - бочонки с порохом в телеги, быстрее, чертовы дети! Быстрее, будьте вы неладны! Не грабить мертвяков, сначала - дело! Следующему проходимцу буду бить по башке и не плашмя! - ревел командир, вертясь на своем коне в тесноте обоза.

И тут же подскакала разгоряченная недавним боем группа московитов. Некоторое время стоял ор и брань - потом разобрались, что это тоже пушкари с охраной, из аръергада того отряда,что сейчас вцепился зубами в хвост идущей на москву татаро-турецкой армии, и хотят они всего - навсего - взорвать порох, чтоб у тартаров боезапасу не стало. Собственно та же задача стояла и перед бандой Геринга.

Тут до Паши дошло, что без орудий и пороха татары просто не смогут взять крепость, какой был Московский Кремль, значит и престол занять не выйдет. Не доглядели крымчаки, прохлопали свое тяжелое оружие! Сейчас-то Кремль - первоклассная цитадель, построенная по самым передовым технологиям и взять ее даже и с артиллерией очень непросто.

Захлопали выстрелы, медлительные здоровенные волы грузно валились на землю, но тут опять завопили те самые русские. Им страшно не понравилось, что в пороховом обозе пули летают и командир наемников, хоть и мешал ему гонор, вынужден был согласиться. Вроде даже чуточку и растерялся. но сообразительный "Два слова" негромко - только те, кто рядом был, услышали - подсказал:

- Поджилки резать!

И кивнувший ему Геринг, как бы вспомнив, громко велел делать именно это. А Паштету Хассе сунул в руки десяток длинных четырехугольных гводей - и показал наглядно, что делать - просто вбивать ударами молотка эти гвозди прямо в запальное отверстие. До шляпки, заподлицо! Сам канонир быстро запрыгал от пушки к пушке, выбирая то, что можно было увезти и взять на вооружение отряда. Ревели волы, неожиданно стряхнувшие с себя сонливую медлительность, но они были спутаны, потому немцы быстро и ловко резали им сухожилия, уворачиваясь от туш и рогов. Паштету было не до этой корриды, он бил грубо сделанным молотком. Неподалеку так же грохотали молотки его камарадов.

На секунду отвлекся, оглядывая все вокруг глазом горожанина 21 века, вздохнул:

- Эх, какое бы кино вышло!

И с удвоенным усердием замахал тяжелым и неудобным молотком, вгоняя кованое зазубренное железо в мягкую бронзу. Хрен теперь этот гвоздь выдернешь, а и выдернешь - вместо узкого, точно рассчитанного запального отверстия останется дырища, через которую высвистит вся мощь зажженного в пушке пороха. Мертвые теперь эти пушки!

Пот заливал глаза, тек по лицу и шее, щекоча кожу. Силенкой Паштета природа не обидела, молотобоил он от души, успевая кидать вокруг быстрые взгляды. Никто не бездельничал, все работали от души, причем видно было, что эти забулдыги понимают, что делают. В телеги сгрузили стволы отобранных пушек, быстро накидали бочонков с порохом, причем проверяли каждый и несколько Гриммельсбахер забраковал, а несколько - забраковал Хассе. Что такое "синий порох" - Паша понятия не имел, но вот его как раз не взяли. Набрали легкие пучки фитилей - явно бережно обращаясь с этим грузом. Никогда бы Паша не подумал, что эта фигня - фитили - такая ценность. А вот оружие - мушкеты азиатские и сабли - как-то вниманием и обошли, хотя Паша знал из читанного - самая ценность - это оружие. Только у тощего игрока за поясом вдруг оказалось два диковинного вида кинжала, правда, очень богато изукрашенных. Но такое было редкостью, то, что попадалось на глаза попаданцу было простеньким и примитивным. Как его собственный мушкет, выданный в роте.

Кончились гвозди, растерянно обернулся, вбив последний по шляпку. Отер пот рукой, от которой воняло латунью. Растерянно завертел головой. Увидел канонира, возившегося с грубо отлитой пушкой неподалеку, спросил:

- Дальше что?

- Тройной заряд в оставшиеся забивай и пыжь до конца ствола внабивку! Рвать будем! Быстрее действуй, времени нет!

Паштет смекнул, что надо делать. Принялся за работу. Телеги, груженые трофейным добром от души, с верхом, уже тронулись прочь, с ними поехал десяток мушкетеров. Вместе с московитскими и трофейными татарскими телегами, также поспешившими прочь - получалась солидная вереница. Но в сравнении с тем, что осталось - забранное было сущим пустяком, каплей в море. Все забрать было просто нереально. Те, кто уехал, уже скрылись с глаз долой. Остальные шустрили по телегам, пока канониры - и немецкие и русские бегали с фитилями, раскладывая их и соединяя. Зачем-то лазили под татарскими телегами и фургонами, что-то проверяя, словно таможенники в поезде, кто-то коротко предсмертно взвизгнул - нашли и добили кого-то из спрятавшихся татарских обозников. Паша успел забить два орудия, когда его сослуживцы и большая часть московитов быстро, но без суеты заспешили прочь, туда, где стояли кони с коноводами. Оставшиеся - все пушкари - вставали в понятном только им порядке среди обозного добра. Вроде бы без системы, но явно со смыслом, который от Паши ускользнул.

- Пауль! Запалишь вот эти три фитиля! Вот этим, горящим, держи его сторожко, не запали раньше срока! Только после команды, никак не раньше - за локоть оттащил попаданца Хассе к телеге с какими-то свертками, наверное - шатрами из простого выбеленного солнцем полотна, и указывая на свитые в длинные переплетения трофейные фитили. Сам канонир поспешил и встал поодаль. Сейчас было видно, что у всех стоящих в руках дымятся запальники. Все выжидающе уставились на плечистого русского в красном кафтане, который залез на воз со здоровенными чугунными ядрами.

- Зажигай! Зажигай! Зажигай! - громоподобно заорал русский пушкарь, вот же глотка луженая, маханул несколько раз руками, отчего его пальник дал дымные круги в воздухе, спрыгнул с телеги. Все засуетились. Паштет, не медля, сунул свой горящий фитиль к трем распушенным хвостикам, задул во всю мощь легких, отчего полетели искры. Огонек, шипя и искря пополз прочь от Паши, делясь на три пути.

Порядок! Глянул, что у остальных. Десятки дымков тянулись в безветренный воздух, а пушкари, ни секунды не медля, пробирались поспешно среди тесно сбитого обозного добра к своим лошадям. Паша не стал ждать особого приглашения, рванул тоже. Отмотал уздечку от оглобли, вскочил в горячее от солнца седло. Глянул - все тут. 	Московиты уже уезжали прочь, немцы поспешили за ними. Встали изрядно поодаль, там где был холмик, но не на вершине, а на обратном склоне. У того, кто командовал, в руке была длинная палка, скорее даже шест, обвитый сплетенными фитилями. На дымок от него все и поглядывали. Паштет сообразил, что это индикатор - такой же длины и там фитили, в обозе и сейчас огонь жадно ползет к бочонкам с порохом, запасам фитилей, которые, как оказалось по ценности - пороха дороже, к забитым порохом пушкам... К той мощи татарской, что должна была распахнуть Кремлевские ворота!

Ждали долго. Паштет успел уже критическим взглядом окинуть обреченный обоз, немного разочаровавшись тем, что был он какой-то не по-восточному блеклый, серый, очень утилитарный и функциональный, правда. Вот убитые турецкие и татарские топчии были как павлины и попугаи ярко разнаряжены, а возы, телеги и фургоны - все серое, с серым полотном.

А потом начался такой фейерверк, что куда там Новому году! Очень хотелось посмотреть, но после того, как над головами недвусмысленно просвистело что-то очень увесистое, все, не сговариваясь, присели, а потом пригнувшись поспешили прочь. В обозе словно вулкан проснулся, громадный дымный шлейф выметнуло в небо вместе с языками пламени, причудливо сплетавшимися с струями белого и черного дыма, веера дымящих искр взлетали вверх и пышно осыпались во все стороны, какие -то ошметья и горящие куски взлетали высоко в небо, а уж грохотало и совсем зубодробительно, тугие волны воздуха били по ушам, качали траву. А кроме взрывов там еще и просто разгорался пожар, жадно пожирая телеги, фуры, шмотки и запасы жратвы - рядом с артиллерийским обозом у татар были фуры с сушеным мясом. Прохвост Гриммельсбахер как раз протянул легкий коричневый ломтик Паше, он такого добра целую торбу утащил. Ничего, съедобно, хотя так себе по вкусу и жестковато. Никаких специй, зато соли много.

- Вот и добре! Поехали! - сказал пушкарь, кидая на землю шест с выжженым спиральным узором - как огонек полз, след остался. Не сговариваясь, поспешили к переволновавшимся коням. Хоть и дрессированные были животинки и выстрелов приучены не бояться, но от такого катаклизма определенно перепугались, нервно прядали ушами и танцевали взволнованно, несмотря на успокаивающие увещевания коноводов.

Потрюхали не торопясь и почему-то не туда, куда полагал Паша. Оказалось - к ручейку поблизости, где все нахлебались до отвала, предусмотрительно наполнили прохладной и чистой водой фляги и меха и дали коням напиться, а русские и Паша быстро умылись, раздевшись по пояс, на что немцы посмотрели непонимающе и брюзгливо. После купания сразу стало легче и как-то голова прояснилась. Только в животе булькало, а пить еще хотелось.

- Московит говорит, что тартары к нам веревкой привязаны, не с чем им на Москау идти. Вернутся, порох им нужен, да и пушки наши - заметил Хассе, послушавший речь старшего пушкаря в красном кафтане.

- Красное дело будет! - оскалил крупные белые зубы тот. Кивнул своим товарищам головой. Собрались в колонну по трое, двинули в обратный путь. За спиной продолжало гореть и дымить, даже что-то и сейчас бахало, но уже слабее, рукотворный вулкан утихал. Дымище грозной тучей полнеба затянул, выглядело это на вкус Паштета - тревожно и сурово. Сердце щемило, да и ехавшие рядом посмирнели. Битва не была выиграна - просто гигантской змее очень больно наступили на хвост сапожищем и сейчас змеюка должна была развернуться и влепить обидчикам со всей злобой и ненавистью.

Ехать пришлось куда меньше - на полпути где-то уже возилось старательно русское войско. На холме громоздилась стена с бойницами и узкими проходами, откуда торчали жерла пушек.

- Нам туда! - указал нагайкой пушкарь.

А Паштет опять офигел и погрустнел. В первую голову оттого, что здесь тот самый конструктор "Сделай сам" под названием Гуляй-город теперь выглядел совсем иначе. Когда нашли своих и появилась возможность глянуть - что за стена, то опять удивился, насколько у предков все толково сделано. Теперь толстенные доски, мало не в половину бревна, были собраны в здоровенные щиты метра три на три, каждый такой щит имел несколько амбразур и стоял на больших тележных колесах, а сзади торчали здоровенные оглобли. Все в целом напоминало здоровенную пушку, только без ствола. Явно щит можно было катить вперед, взявшись за станины - оглобли, со стороны противника стенка получалась ровной и гладкой, а амбразуры стояли высоковато, с той стороны врагу разве что в эльф-стайл прыжке можно было бы пальнуть из лука, зато со стороны защитников получалась специальная приступочка, в которой Паша узнал боковину от обозной телеги. Дошло, что видит этакого деревянного трансформера - из одной телеги с досками гуляй-города получалось два таких щита на колесах и со станинами. Стволы орудий выглядывали между щитов, причем и тут была хитрость - тонкие досочки стык щитов мешали штурмующим пролезть в узкие промежутки и довольно надежно прикрывали пушкарей от стрел и пуль с той стороны.

- А неплохо придумали московиты. Получше вагенбурга будет - признал Хассе, одобрительно поглядев на деревянную стену. Шла она явно на несколько километров и в поле представляла из себя весьма надежное укрытие.

Паштет оказался с краю немецкого отряда. Рядом уже были стрельцы, наряженные в серые кафтаны, за ними толпились конники. Общаться с немчинами они не рвались, поглядывали спокойно, готовились явно к бою. Попаданец только диву давался - у этих стрельцов не было и в помине тех самых бердышей, которые были вроде их визитной карточкой, как читал у кого-то. Топоры были, но совсем не похожие на злобного вида секиры-бердыши. И мушкеты были простоваты - как у него. Сабли были у каждого - но опять же в простеньких ножнах без украшений (только у сотника эфес был побогаче, у остальных деревянные щечки-накладки). В целом соседи выглядели прилично и явно собирались подраться от души. Это радовало. По тому, что Паша когда либо слыхал - татар били на Куликовом поле, да еще не били на Угре -реке. Зато ответно - вон даже Москву спалили.В целом создавалось впечатление, что русским татары регулярно выписывали люлей, оставалось, правда непонятно, как взяли Астрахань и Казань, что тоже помнил Паша из давней комедии. В целом перспективы вырисовывались кислые.

А потом Паштет увидел вдали пыль. И не он один - окружающие как то засуетились, по - немецки и по - русски практически одновременно раздались команды вздуть фитили, в воздух потекли сотни сероватых струек дыма, на приступки тут же встали стрелки, только немцы выстроились в очередь друг за другом, а у московитов явно подготавливалось что-то иное, Паша сообразил, что стрелять будут одни и те же, чтобы не терять время на смену места, а заряженные пищали будут подавать им другие, тут же его пихнул в плечо Хассе.

Вскоре уже стало видно массу, которая словно грязная вода во время наводнения текла все ближе и ближе. Потом стали видны отдельные фигурки, впереди вроде как русские по флажкам судя, хотя попаданец бы и не поручился - только понял, что такое - конная лава.

- Вентерем идут, гоооо-товсь! - крикнул сотник.

Спросить, что это значит, Паштет не успел. Гриммельсбахер, что стоял у пушки дальше по фронту что-то каркнул, чего Паша не разобрал. А лава стала забирать вбок и теперь московиты, среди которых было много в темно - серых кафтанах во весь мах неслись боком к стене щитов. Совсем близко - метрах в пятидесяти, если не ближе.

- Бегут от татар, засранцы! - догадался попаданец.

- Пауль, мушкет возьми! - негромко прохрипел Хассе.

Пока фон Шпицберген поворачивался и брал из рук вездесущего Нежило тяжеленную дуру с уже дымящимся фитилем, пока поворачивался обратно - картинка сменилась - теперь пестрой лентой мимо неслись крымские кавалеристы, визжа радостно и уже явно празднуя победу. Лица видно, цветастые одежды и металл блестит, хоть и запыленный изрядно.

- Огонь! Фойер! - раздалось справа и слева и Паша вмиг оглох. Удар по ушам был совершенно неожиданным и очень болезненным. Вся стена гуляй города, все орудия и часть пищалей дали обвальный залп по попавшему в ловушку врагу. С кинжальной дистанции, когда промахнуться было невозможно совершенно. Паша, слегка очумев, все же сообразил и вскинув тяжеленный мушкет нажал на длинную железяку спуска. Полка открылась навстречу тлеющему кончику фитиля, фссыкнул горящий на полке порох, чуточку свистануло дымом из запального отверстия и мушкет пхнул стрелка в плечо.

Паштет добавил свою пулю в те пуды свинца, ядер и каменного дроба, что влетели в плотную массу татарского авангарда.

Странное ощущение - хоть уши и были оглушены громом близкого залпа, но тем не менее услышали странный тупой стук, живо напомнивший дачу и осень, когда Паша тряс яблони, собирая урожай. Вот точно такой же стук - как яблоки об землю чвакаются. И еще удивило, что даже забитые ватой уши различили многоголосый визг, рев и стон. Доперло не сразу, что услыхал звук попадания пуль в лошадей и людей, и орут покалеченные и раненые, трудно различимые за пороховым дымом. Стрекотнуло вразнобой пищальным огнем - и сам Паша успел повторно бахнуть из услужливо поданного мушкета. Тут же опять на двух языках рев командиров - не понятно почему, а - прекратить огонь! Татары растерянно вертелись на месте, отходя при том подальше от злых стен. Над головой тихо и безобидно из глубины гуляй города легкими стайками летели стрелы. Сразу не понял - что за легкие черточки в голубом небе над головой. Потом сообразил. И здесь, наши лучники есть, значит?

Оглянулся недоумевающе на компаньонов, тем было не до бесед - быстро и отчетисто заканчивали заряжать пушки. И видно было, что с завязанными глазами справились бы со знакомым делом. Орудия еще раз тягуче харкнули огнем. Для мушкетов уже далековато вертятся пестрые наездники, а вот для пушек - самое мясо.

Странное уханье у московитов, слаженное, натужное - вытянул шею, глянул туда, благо с приступки стрелковой видно далеко - и удивился. Несколько щитов пехота бодро покатила вперед на татар и как только вытолкали их за линию в поле - так густым потоком в образовавшиеся дыры полилась конница из гуляй - города, врезалась в растопыренных крымчаков, сквозь сизый вонючий туман забликовали сабли, пошла рубка растерявшегося врага. Татары не выдержали удара, покатились прочь.

Конники долго не преследовали, быстро развернувшись, так же спешно отступили. Щитоносцы дождались последних - хромающая лошадь, мотающийся в седле окровавленный всадник и бегущий рядом с ним, держась за стремя, опешивший товарищ - с тем же уханьем бодро восстановили линию защиты.

Потихоньку восстанавливался слух. Теперь стоны и причитания на непонятном языке - там, где мало не кучами валялись искромсанные тела попавших под залп татар - слышались еще отчетливее. Лютая участь, и в цивилизованное время раненых доля незавидна, а здесь и сейчас... Паша зябко передернулся от тихого ужаса, представив, каково это - безнадежно валяться продырявленным на жарком солнышке, доплывая кровью.

Соседи деловито заряжали мушкеты. Восторга особого не выражали, видно было, что рано. Не победа, только чуть-чуть пощипали обнаглевшего врага, спесь чуть сбили. А сейчас все пойдет серьезно.

Почему-то засуетился Гриммельсбахер, видно что-то верхним чутьем расслышал - от московитов волной передалось возбуждение, самые отчаянные высовывались между щитами, смотрели куда-то вправо, оживленно гомонили. Игрок ловко подскочил и с неожиданной ловкостью уселся на самом верху щита.

- Что там? - спросил Паштет. Ему не очень хотелось так высовываться, про стрелы он хорошо помнил.

- Старшины тартар пожаловали на нас глянуть! С десяток! Золото сверкает, глаза режет! Эх, одного бы такого ободрать, до Рождества бы хватило веселиться всем отрядом!

- Можем достать? - деловито спросил "Два слова".

- Нет - с искренним сожалением прикинул тощий игрок.

В относительной тишине, если не брать во внимание стоны и хрипы неподалеку, отчетливо громыхнули несколько пищальных выстрелов.

- Они убили под одним лошадь! Это - невозможно на таком удалении. Неверное - случайно! - потрясенно прокомментировал Гриммельсбахер.

- Московиты - исчерпывающе заметил молчун Шелленберг.

Русские восторженно заорали, заулюлюкали.

- Они нахальнее меня - удивленно сказал сидящий на деревянном щите.

- Этого не может быть! - захохотал Хассе, только что закончивший заряжать пушку и присоединившийся к компаньонам.

- И все-таки. Ссадили с коня какого-то золоченого и сейчас утащили к себе, а свиту разогнали! Хан в плен попал? По виду - очень богатый! - не без зависти заявил игрок и скользнул со стены прочь. Тут же стал серьезным и крикнул Герингу:

- Капитан! А к нам опять гости!

Не наврал, волна конных воинов вымахнула на склон холма и пошла полным ходом на стенку из щитов. Опять рявкнули орудия и мушкеты. Самые смелые татары доскакали вплотную, пытались дотянуться до стрелков саблями, кидали короткие дротики и лупили из луков. В ответ по ним часто били мушкеты и пищали, было шумно и жарко, но, как ни странно, потери у обеих сторон оказались невелики, тем же аллюром уцелевшие татары умчали к себе. Побледневший поневоле Паштет стянул с башки свою тяжеленную, грубой ковки каску, и поглядел на свежую царапину - сам не заметил, откуда прилетела стрела, бздынькнула по шлему. У московитов убило одного стрельца, да нескольких ранило. Немцы обошлись пустяками. Все же даже такая ерунда, как кожаные доспехи и кольчуги неплохо держали удар.

Больше в этот день на их участке стены атак не было, хотя видно было, что кочевники атакуют московитское войско по периметру.

- Щупают нас за разные места, слабое ищут - глубокомысленно заявил Гриммельсбахер. Остальные молча согласились. Насколько глаз видел - вставало крымское войско. Орда. Хрен их сосчитаешь. Ясно было, что обложили со всех сторон и это пугало, потому как и гуляй - город стену свою на несколько километров протянул.



Глава двадцать первая: В осаде.



Поужинали перед сном сухарями, сушеное мясо решили не трогать - оказалось, что воды на этом здоровенном холме нет, а на том конце лагеря, где речка - татары уже отрезали от водопоя. Потому соленое жрать - себя мучить.

Распределили караулы. Паштет отстоял свою смену и улегся тут же, у пушки, которая доказала сегодня, что действительно дарит смерть. Жарко было, лето в разгаре.

Закрыл глаза и догадался - что это как раз и есть способ перенестись обратно в свое время, потому как совершенно моментально очутился в коридоре, длинном и пахнувшем какими-то лекарствами, почему-то решил, что поликлиника. Людей было до черта, самых разношерстных, но нормально одетых - кто в джинсах, кто постарше - еще по советской моде, как принято у пенсионеров, донашивающих сделанные на века советские шмотки, хотя были и модно одетые старички и старушки, молодежи полно, немножко странно, правда, было наличие в этой куче публики военных и всяких других в форме - мчсников, например. Пожарные в полной сбруе протопали.

Повертел головой и с радостью обнаружил знакомую физиономию. Прислонившись к стеночке стоял Хорь, привычно пошмыгивая носиком.

- Привет! А это что за очередь-то? - спросил Паштет, стоически выдерживая ненавидящий, просто обжигающий взгляд толстой тетки, что стояла видно за Хорем.

- Это жизнь - лаконически ответил невозмутимый Хорь. Попаданец немного растерялся.

- Погоди. Тут ведь явно очередь к врачу - поглядел по сторонам, понюхал воздух, убедился в своей правоте и убежденно сказал еще раз:

- Очередь к врачу.

Забубенный авантюрист не стал спорить, кивнул короткостриженной головой:

- Жизнь - это как сидеть очередь к врачу в поликлинике.

- Не пойму тебя - признался попаданец.

- Только - не к стоматологу там, или терапевту, а к паталогоанатому. Или судмедэксперту - кому как повезет. Вот сидим мы, сидим, очередь вроде все короче.

Но постоянно кто-то лезет без очереди - то ветераны войны и боевых действий, то какой-то герой труда с производственной травмой, ну понятное дело пенсионеры-старики без очереди лезут, попробуй не пропусти, хай на три этажа и флигель, опять же молодежь борзая и наглая проскакивает не спросясь, или "я только один вопросик задать, на секундочку, так-то мне не надо!".

Мамаши с детями - их тоже пропускают, хотя и ворчат что вроде как им в детскую надо ходить тут им рановато, но раз уж пришли... - выговорил Хорь. Посторонился, пропуская человека исхудалого и с желтой кожей, продолжил:

- Ну всякие онкобольные, да и просто сильноболящие, вида жалкого - тоже, мать их ети, без очереди!

Бывает и алкаша какого пропустишь - ну, противный весь - да и хрен с тобой, уйди уже с глаз долой скорее.

Очередь двигается и двигается, а ты так и сидишь на месте.

Психанешь потом:

- "Товарищи, граждане, господа! Я по записи на одиннадцать, с утра стоял, сколько же можно!"

А тебе в ответ - вас тута не стояло, мы сами с одиннадцати тоже ждем со вчера еще, а нечего было вперед себя пропускать всяких, и вообще очередь ваша уже прошла, только людей путаете порядочных...

Бабка какая начнет рассказывать "в пространство" про то, как молодежи не стыдно, бессовестные какие, им работать надо, а они тут сидят, при Сталине такого не было, враз бы нашли, чем занять бездельников.

Пожилой дяденька смотрит с печальным осуждением - мол, вы молодой, могли бы и обойтись пока, а нам вот нужнее.

Садишься опять, и ждешь. Все надеешься, что выйдет симпатичная медсестра и спросит:

- "Кто на одиннадцать по записи? Проходите!"

Хотя на часах уже полпятого, и понимаешь - сегодня тех, кто на одиннадцать, скорее всего уже не позовут...

И думаешь - завтра с утра идти, и никого не пропускать, врача за рукав на входе схватить и сразу в кабинет?

Или ну его к чорту, на работу может пойти все же, а потом пятница... вот после выходных в понедельник и зайду!

Даже карточку в регистратуре брать не стану - совру всем, что записался на девять, и прямо к врачу сразу!

Вздыхаешь, встаешь, говоришь:

- "Я, наверное, не буду ждать..."

- "А вы за кем?..."

- "А не знаю уже... Сами тут разбирайтесь!" - и уходишь пить пиво, под шум перебранки в очереди.

А снизу, из въезда, мимо тебя вывозят уже счастливчиков, кто успел на прием. Вокруг родня, венки, сами успевшие лежат такие нарядные.

Смотришь краем глаза, завидуешь, и думаешь: - "Ну, ничего, в понедельник я тоже так же поеду!"

Тут же мысль. В понедельник-то куда больше придет - после выходных - то.

На работу кому-то неохота, а кто - то и сам припрется.

Опять же, кто придет, кто за рулем, а у него только пятница окончилась.

Домашним опять же готовить все...

Нет, нехорошо.

Надо поближе к концу недели.

В четверг например прийти, чтоб на пятницу.

А в среду заранее приду, и запишусь на четверг на девять. Надеюсь, в эту среду будут номерки на девять, а не на одиннадцать и позже.

Первым в очереди встану.

Чтоб все прилично, не как это хамло молодое, что без очереди лезет. Что ж мы, гопники что ли какие? Мы ж приличные люди.

Первый приду и никого не пропущу. Ну, только ветеранов ВОВ и героев Соцтруда. Их положено пропускать, там даже на стене объявление висит.

Ладно, так и быть, решаешь себе, в среду на четверг запишусь, на той неделе...

Тут разболтавшийся Хорь заткнулся вдруг и, уставившись за спину Паштета с легкой усмешкой заявил:

- Жена за тобой пришла!

Паша оглянулся, но как-то странно - не поворачивая головы, причем мимолетно удивился - откуда жена взялась? Вроде бы с утра жены в наличии и присутствии не было.

Альва. Та самая, с болота. Размытый контур, причем видны детали незнакомого доспеха и оружия - рукоятки кинжалов, например, вычурных и непривычных взгляду, а лица под капюшоном не разглядеть, только глаза оттуда поблескивают двойным красным бликом.

- Цаул! Цаул! - вскричала новодельная жена и жесткими деревянными пальцами очень больно зажала Паштету рот, так сильно, что зубы явно отпечатались на изнанке губ. Попаданец удивленно охнул, а черный силуэт подняв вверх стремительно удлиняющийся указательный палец, который словно у Терминатора отливал синеватой сталью, стремительно ударил этим острием Пашке в грудь. Очень больно ударил, с хрустом.

- Тайли!

Рыкнув злобно, Паша рванулся в сторону, но ни черта не вышло. Опять рванулся, выгибаясь дугой, чтоб хоть пузом отпихнуть от себя злую альву. Вынырнул из сна, не понял ничего, кроме неумолимо идущего вниз, словно гильотинный нож, серого бликанувшего кинжала. Мало не порвав себя связки и мышцы, ухватился отчаянно за лезвие, затормозив удар у своей шеи, успев краешком сознания пожалеть о разрезанной до сухожилий ладони, инстинктивно рыпнулся, но жестко сидящая на нем темная фигура вцепилась прочно, как клещ, не скинешь. Давила сверху всем своим весом на кинжал, а Паштет со всей мочи отводил уже не видное жало острия в сторону, вспотев моментом и судорожно соображая, что это все - уже явь и сидящий на нем - явно враг - рукой зажал ему рот, на помощь не позовешь, воздуха нет, перехватил гад на выдохе, и видно все плохо, ранний собачий час, чуть - чуть светает только.

Сипя одной ноздрей и страстно мечтая убрать чужую руку со своего лица, зашарил свободной своей рукой, точно не понимая, чего хочет нащупать. Решил было сдирать чужую руку - благо клинок уперся ниже горла в ватник, но тут пальцы наткнулись на знакомую ручку старенького ножа разведчика - спать после караула завалился как был, не рассупониваясь, одетым, последовав примеру камарадов.

Ножик скользнул в руку и Паша пыром пихнул лезвие куда-то в пузо сидевшему на нем врагу. Словно мяч проколол - сначала уперлось острие, а потом с легким усилием провалилось. Враг, охнул, дернулся. Мушкетер Пауль понял, что встал на верный путь и стал ворочать клинком там, в брюхе напавшего на него. Словно суп половником мешал. И почувствовал, что рука на лице сдернулась, противник попытался ею перехватить нож, но опоздал. И клинок серый отпустил, хватаясь обеими руками за свой пробитый живот.

Паштет опять рванулся, словно кит, выброшенный на берег. Сидевший на нем наездник явно ослабел, железная хватка обмякла, стискивавшие бока Пашки ноги разжали хватку и наконец с дикой радостью удалось сбросить булькающего врага вбок. Вдохнул воздуха наконец-то! Вывернулся из-под тела, глянул туда, где движение увидел - на гребне стены гуляй-города что-то копошилось невнятной массой.

- Лезут, гады! - очумело просквозила мысль в голове. Зашарил руками по попоне, на которой спал, тут же где-то ведь двустволку клал! Где ружье, будь оно все неладно?! Облегченно вздохнул, когда пальцы нащупали в траве гладкий приклад, рванул к себе, вжал в плечо и рявкнул очумелым дуплетом по тем, кто уже почти перелез через боевой забор. Выстрел двойной ослепил Пашу и разбудил окружающих, заполошно вскакивавших на ноги и привычно хватавших оружие. Загорланили командиры, волна прокатилась по спящему войску.

В мутном, неверном свете лязгало оружие, кто-то орал нечеловечески, а потом командиры быстро навели порядок. Стали разбираться. Как понял Паштет - то ли разведка это была, то ли диверсионная группа, у трупов не спросишь, может просто хамы обнаглевшие, а может еще что. С десяток крымцев скрытно подобрались к щитовому забору, потом трое скользнули, видать самых ловких в резне, сняли по одному часовому и у немцев и стрельцов, видать задремали караульные, а потом принялись резать спящих, да и приятели их полезли. Но вот на свою беду нарвался татарин на попаданца и грамотный удар блокировал ментовский бронежилет, а потом и просто Паша здоровее оказался, опять же повезло, что и нож не снял и ружье рядом положил, все пригодилось и все спасло. И тихо порадовался попаданец, когда обнаружил, что кевлар в перчатке защитил ладошку от пореза, целехонькая ладошка осталась!

Повозились все, посуетились, поколготились - и опять завалились спать, как ни в чем ни бывало, только караульных парами поставив. Спокойные люди, черта лысого их проймешь. Разве что Хассе церемонно поблагодарил - если б Паштета закололи, он бы следующим под нож попал, да Гриммельсбахер с Шелленбергом очень внимательно таращились на Пашкину двустволку, дивясь, как это он ухитрился выстрелить, вскочив ото сна и не разжигая фитиля. Ну и пронырливый Маннергейм тоже что-то уж больно много вопросов задал.

Сам попаданец после такого пробуждения уже ни в одном глазу сна не чуял и сидел, разглядывая трофейный кинжал - длинный, обоюдоострый, с костяной ручкой. Грудь сильно болела, хоть и спас бронежилет, а удар был силен. Гляди еще - не поломалось ли ребро! Потирая грудь, глядел на все отчетливее видный забор, дрыхнувших солдат и на сваленные кучей полуголые трупы. Видать, небогатое тут было житье, мигом поснимали с покойных и обувку и одежку, что поценнее.

Не к месту в голову лезли всякие дурацкие мысли, вроде такой, что если бы снял бронежилет, то уже бы и помер, а татарин бы его убил почетно, заколов. Помнил Пауль, что у восточных людей это четко отличается - колют только в бою и только достойного врага, а глотку резать - это для барана хорошо или для позорной смерти, чтоб опять же - как барана, а не человека. И еще удивлялся себе - по всем фильмам и разным книгам он должен был блевать, стенать, вопиять и переживать, что убил себе подобного и потому в душе должен был бы наступить ужасающий раздрай и полная жопа, ибо человеческая жизнь - священна!

Ничего подобного не было. Только люто захотелось жрать и пришлось жевать найденные в сумке камарада твердые ломтики сушеной конины. Пара сухарей позволила немного разнообразить это ночное пиршество, после которого пить захотелось не менее сиьно. Выдул полфляжки, размышляя - почему нет припадка рефлексий и покаяния? 	Валявшийся неподалеку труп ночного гостя был каким-то несуразно маленьким и плоским, одет бедно, халат потертый, рваный, сношенные прохаря из кожи, штанцы с заплатами и монет в поясе было смешное количество. Гопник какой-то, а не враг, по внешнему виду судя. А ведь чуть не зарезал. Паштет поежился - собирался на ночь рассупониться и спать вольготно, накрывшись ватничком, но Шелленберг очень неодобрительно уставился и показал тремя жестами, что ночью могут прилететь стрела или уйти сапоги. Потому, глядя на компаньонов, лег в полной боевой готовности, только сапоги чуток приспустил, чтобы ступням в широких голенищах повольготнее было. Спасло жизнь, как оказалось.

А потом и солнышко краешком показалось, посветлело все и рожки запели, дудя подъем по обоим войскам - и тому, что на холме в оборону встало и тому, что обложило осадой. Воины вставали, зевали, чесались, крестились. Вот умываться было нечем - водички в лагере оказалось мало. И харчей тоже, потому как рванулись в погоню за татарами налегке, свой обоз далеко остался. Впрочем, как понимал Паша, жрать будет некогда, крымцы уже шумно колготились, явно собираясь на штурм. Слитный гром барабанов, рев труб там, где стояла орда.

Фитильки задымили сотнями струек. И точно - татары не дав времени на подумать - атаковали всей массой - и судя по всему - по всей линии соприкосновения. В ясном утреннем воздухе отчетливо были видны накатывающие волной крымцы. Орали громко и похоже было, что у каждого отряда был свой боевой клич. И было страшно от понимания того - что их не остановить, слишком много.

А потом пушка оправдала свое имя, метнув круглый чугунный мячик прямо в толпу и следом по фронту тяжко ахнули, обваливая синее небо и заволакивая все вонючим туманом, другие орудия и смертно застрекотали сотни мушкетов и пищалей. И еще. И в упор. А потом татары полезли через высоченные щиты а им рубили руки топорами и теплые кисти, шевеля пальцами, падали под ноги стоявших на приступках солдат. Лезли и в промежутки между щитами, валясь десятками друг на друга и заливая все вокруг кровищей, отчего очень скоро земля под ногами размякла, стала липкой и вязкой и подошвы скользили по красной грязи.

Только сейчас Паштет понял - что такое воинский строй, когда окружающие его люди заработали как единый механизм, многоголовый, многорукий, но управляемый и знающий, что делать каждой детали. Его орудийный расчет метался в дыму, как черти в аду, отработанно, механически и умело, сам Паша не без огорчения отметил, что уступает камарадам своим, нет в нем четкости, выверенности каждого движения - когда вроде и без суеты - а быстро.

Сразу после выстрела тут же Гриммельсбахер впихивал в жерло ком мокрой травы, гася недогоревшие комочки пороха. Паштет деревянным банником вбивал этот ком, остро вонявший лошадиной мочой, до упора и не медля, тощий игрок, ввинтив странную хреновину в виде парных штопоров на длинной палке, выдергивал спрессованную траву из жерла, словно пробку из бутылки. И серьезный "Два слова" совком на палке загружал быстро и аккуратно порох, тут же уминался пыж из черте-чего - узнал мельком Паштет клок от татарского халата ночного гостя - и ядро или дробленый камень сверху, пока Хассе заправлял затравочное отверстие пороховой мякотью.

Потом старший канонир рявкал, прикрывавшая пушку пехота шарахалась в стороны и в проем, уже заваленный трупами атакующих ахал злым громом выстрел, отбрасывая огненным плевком трупы, калеча и обжигая живых. Периодически пушкари перекатывали пушку то влево, то вправо, что позволяло бить чуточку наискосок в амбразуру, кося атакующие толпы сбоку. Наглядная мощь пушечного огня поразила Паштета и теперь совершенно не к месту он поверил в давно читанное, что при обороне Севастополя дальнобойная батарея номер 30 по приказу своего командира - Александера, чья странная фамилия вот так врезалась своей странностью в память, ведя огонь по дальним объектам, сметала атакующую батарею пехоту пороховыми газами.

Строй, работая как один человек, делал невозможное - толпы татар бились в кровь о стену гуляй-города, но ничего у них не получалось, что очень удивляло Пашу. Раньше он такого как-то не видал, когда вот так наглядно войсковой порядок показывал свое превосходство над неорганизованной толпой. В тех компьютерных играх и фильмах, которые ему доводилось видеть, все сводилось к куче поединков, здесь такого и близко не было, зато переваливавшиеся на эту сторону редкие татарские воины встречались сразу двумя - тремя стрельцами или наемниками, которые без затей и дуэлей рубили и резали врага быстро и надежно. Через щиты мало кто ухитрялся перебраться, явно конструкторы отлично знали, какой высоты должна быть преграда, потому оборонявшиеся просто рубили появлявшиеся на гребне руки, раньше, чем нападавшие успевали подтянуться. И почему-то больше всего это напоминало странную мясорубку. Не было красивого фехтования, не было пируэтов и прыжков, патетических жестов и этикета. Была лютая беспощадная резня, в которой обе стороны знали - либо победа, либо - сдохни. Без сантиментов. И резались старательно, без красивостей, так что кровь хлестала струями, брызги разлетались округ, щиты словно халтурщик - маляр покрасил, да и всех бойцов заляпало изрядно. На сапог Паштету, после очередного выстрела в лезших через проем татар, словно жирная лягушка прыгнула. Глянул - розово - серый шматок. Стряхнул с сапога и только сильно потом сообразил - мозгом чужим ляпнуло.

В полдень штурм как-то затих, хотя справа был слышен шум рукопашного боя - визг и лязг далеко слышны. Там вовсю резались. Паша спохватился, что не перезарядил с ночи двустволку и тут же исправился, хотя и хватило соображения сделать это по -возможности незаметно для камарадов. Все-таки не хотелось лишний раз светиться своим необычным оружием.

Присели передохнуть на станину пушки. Ноги свинцом налились и разболелось плечо - чертов ночной гость долбанул кинжалом все-таки сильно, может даже и повредил сустав или ключицу попортил. Остальные воины тоже сели, кто где стоял.

Но не все - Гриммельсбахер и пара таких же проходимцев шмыгнули в орудийный промежуток перед щитами, распихав не без труда завал из мертвецов и умирающих. Сотник стрельцов - коренастый, бородатый мужичина с колючими глазами, поглядел на это хмуро и неодобрительно. Подошел, как бы безотносительно выговорил в воздух длинную тираду из которой Паша понял не больше половины. Получалось, что этому офицеру по душе пришлась четкая и слаженная работа пушкарей и его люди по-прежнему прикрывать будут немчинов, но лазить за забор не надо - раненых много, а взять чего полезного не получится - татары пустили первым делом самых убогих и бедных своих вояк. Типа вымотать русичей, а вот дальше пойдет народец посерьезнее, потому торопиться не суразно.

Хассе кивнул в ответ. Потом пожал плечами и изобразил физиономией вполне себе международное выражение: "Что с дураков возьмешь?" Сотник поморщился опять укоризненно, но спорить с чужеземцами не стал, сказал только, что татарове вскоре вновь полезут, поменяют побитые отряды на свежие - и полезут. Без пороха им никак. И назад не солоно хлебавши - тоже. В прошлый год Москва сгорела, толком не пограбили в пожарище-то. А рабы не так дороги, мала нажива на всю орду. Если и этот раз не разживутся богатством - будут совсем нищими, а им и султану дань давать и самим на прокорм. Так что - полезут. Скоро. Деваться им некуда. Кремль брать надо.

Паштет навострил ухо. Этого москвича он понимал более-менее, хотя почти половина слов была либо незнакома, либо вроде знакома, но по смыслу не подходила. Вот вроде как с сербом говорить. Хотя, конечно, понятнее, чем с сербом.

Старательно подбирая слова и пару раз прибегнув к помощи старшего канонира, который, как ни странно, русскому разумел лучше, Паша не удержался и спросил:

- Что это за ухари? Головорезы? Зачем явились ночью? - и показал на трупы визитеров.

Ответ удивил - потому как сотник презрительно скривил волосатую физиономию и вроде как собирался даже плюнуть, потом видно передумал - жажда уже донимала не только немчинов.

- Убожие.

Фон Шпицберген опять не понял. Тогда совместно ему втолковали, что полезли самые бедные, которым после штурма не получилось бы добыть трофеев - потому что их никто бы не пустил вперед, а и пустили бы к дележке у них кроме ножей может и нет ничего, дубье какое - нить и все. Вот и рискнули.

И Паштета враг полез резать исключительно из-за хороших сапогов, это ж ясно. Зарезал бы, обобрал и сбежал. Как и все прочие, собственно.

- Я думал, это разведка. Серьезные вояки.

И повторил то же по-русски, для сотника.

Хассе переглянулся с "Два слова", усмехнулся. Стрелецкий начальник пожал плечами. Получилось иронично.

- Воины - лазутчики никого резать бы не стали. Может, только часовых, а может и их бы живьем утащили - пусть гадают, что сталось, может сами ушли или спать завалились. Ну, еще бы кого прихватили может быть. Тихо бы посмотрели посчитали и ушли. А в лагере бы потом все бледно ссались, от счастья что никто не проснулся и потому все живы - заметил старший канонир.

- Но меня чуть не зарезали! - напомнил Паша.

- Дельные вояки только от грустной безысходности пойдут в одиночку резать спящих, без подстраховки. И хрен бы кто выжил - если б к примеру мы залезли в лагерь. На тебе бы сидел один, второй бы резал глотку или колол, причем колол бы длинной швайкой всем весом, чтоб без вариантов.

- А третий? - спросил поежившийся Паштет.

- А третий бы стоял на стреме с тесаком или топором, и буде что-то пошло бы не так, то оприходовал бы врага если б тот рыпнуться смог - отрезал старший канонир.

Сотник слушал со вниманием, очень может быть даже и понимал что. Отмахивался только от налетевших мух и слепней, которых пуганул было вонючий дым, а сейчас они взяли реванш. Кровищей воняло очень густо, натекло из убитых и калечных много, теперь она сворачивалась карминовыми сгустками в странного цвета лужах. И дерьмом воняло и потом и чем-то еще гнусным, тот еще букетик, услада носа. Но мухам определенно - нравилось, жужжали они жизнерадостно.

- Ты ста стрелял ночию? - спросил сотник у старшего канонира.

Тот помотал щетинистой башкой, ткнул пальцем в сторону фон Шпицбергена.

Стрелецкий начальник посмотрел не без удивления, потом сказал что-то похвальное. Типа что ночью, да навскидку, да сразу несколько татар зацепил. Паша зарделся, но ничего не мог поделать с девичьим румянцем. Шелленберг коротко хохотнул. Окончательного триумфа не получилось - в проем между щитами пролезли мародеры. Вид у них был не очень довольный, хотя что-то и притащили. Высморкался игрок, потом из кучи натопыренного добра, из которого видно было, что какое-то оружие все же жестяное прибрали и шматье цветастое, но блеклое, вынул пару деревянных стрел с грязноватым оперением и странными белыми наконечниками.

Все глянули - немцы с интересом, сотник - мельком. До Паши дошло, что наконечники - костяные из расщепленной крупной кости. Нищеброды, действительно напали. Даже как-то и странно. Он про крымскую орду думал иначе. Не сказать лучше - чего про людоловов хорошо думать, но всяко не вот так - рваные халатишки и костяные стрелы. Ночной кинжал тоже к слову выглядел убожеством. Железо серое, ноздреватое, словно со дна морского, неровное, да еще и погнулся от удара-то.

Спросил у сотника, тот к счастью понял, стал хмурее еще. Отвечал увесисто, подбирая для чужака слова, чтоб понятнее было. Татарове - разные. Есть богачи и знать. Есть свои стрелки и пушкари. Есть победнее. Есть и совсем убогие. А жрать все хотят, жен у них много, даже у бедных совсем, да дети, да рабы. Да хану долю. Об прошлый год поход татаровей был без добычи. Все в Москве сгорело. А в Крыму - тут Паштет не понял слово, с трудом потом допер - ростовщики, кредиторы, татарове в долгу, как в шелку. Ободрали как липу неудачников. Понятно, что богатые себе взяли все, что могли. Бедным - досталось куда меньше. Потому сейчас этим татаровам возвращаться домой нельзя. Сами рабами станут. Возьмут Кремль - станут тут хозяйствовать, окупят расходы. Потому лезть будут на рожон свирепо. Как раньше не дрались. И сначала попрут нищие. Потом те, кто вооружен лучше. Потом настоящие воины. В броне и с хорошим оружием. А завтра уже и стрелки татарские и турецкие яничери - чуток пороха у них еще есть. Надо держаться. И тут же, словно невзначай попросил вскользь показать ружье, что ночью стреляло. И отказать вроде неудобно и как-то не очень хочется. Выручило Паштета только то, что к уже привычному шуму с поля боя за щитами - стонам, причитаниям и хрипам умирающих на жаре раненых добавился какой-то другой шум и тут же, словно встрепенувшись заголосили по линии гуляй - города звонкие рожки и дудки.

Стрельцы поднимались на ноги, сотник тут же посыпал речетативом приказы, вздули фитили. Опять рев труб, слитный гул барабанов и ор приближающийся. Татаровы снова двинули на приступ. Змея полезла в мясорубку.

- Не остыло по такой жаре. Горячий ствол. И воды нет, и уксуса нет. Плохо - пожаловался старший канонир.

- Уриной прольем - буркнул Шелленберг.

Пушку подкатили так, что ствол даже высунулся из линии щитов. Толпа татар накатывала, словно прилив. И Паштету показалось, что эта волна чуточку отличается от прошлой - вроде как и поцветастее немножко и железо посверкивает местами - у кого-то из идущих на штурм кольчуги или панцири металлические и вроде даже мелькнули пару раз бликующие на солнце позолоченные вещи. Видать прав был сотник. Сначала совсем босяков спустили, теперь вишь какая-то побогаче публика пошла из племени захудалого, но не так убогого, как те, что сейчас валялись мертвым мясом перед гуляй - городом. А что, разумно. И пушки перегреются и руки устанут. И как только измотаются московиты - так и пойдет последним ударом знать и их родня. И слава им и потерь помене. Все так. Богатым - прибыль, а бедным - увечья. Ну, не дикари татары, вполне в тренде.

Орудие рявкнуло, метнув круглую смерть, как только штурмующие дошли до предельной дальности огня. Откатилась пушка от отдачи назад, тут же пошла привычная работа, чтобы успеть влепить в густую толпу побольше рвущего жизни чугуна.

Успели перезарядить ее дважды - плюнув в наступавших еще ядром, а потом накатив - каменным дробом, который странно фырча ударил в бледные злые лица атакующих. Опять пошла резня, сотник стрелецкий не обманул - несколько его людей теперь прикрыли буквально собой немчинскую пушку и ее расчет. В этот раз татарцы или ногайцы - мнения разделились у оборонявшихся - действовали как-то наглее и шустрее, отчего Паше припомнились показательные выступления спецназа - а конкретно то, как делали живую лестницу вояки - один на коленки вставал, второй сгибался пополам, подставляя согнутую спину и по ним товарищи шустро сигали через препятствие. Тут хоть было и не так ловко, но пяток врагов перемахнул через щит, троих приняли в топоры стрельцы, а парочка вылетела с саблями наголо прямо к немцам. Паша чуточку оторопел, но его грубо отпихнул в сторону "Два слова" и ловким ударом банника в лицо опрокинул левого из нападавших, а к тому, который был справа, вьюном скользнул Гриммельсбахер, что произошло - толком было не понятно, но татарин, хрипя шипяще и булькая, рухнул на колени, хватаясь руками за шею, откуда хлестко сквозь красно-лаковые пальцы плесканула кровища.

Стряхнул с себя оцепенение дурацкое. Увиденное поразило, если у стрельцов явно был боевой опыт, то от своих камерадов такой прыти в рукопашке Паштет не ожидал, думал - что типа стрельцов будут, ан видно, что профи есть профи. Тем временем "Два слова" деловито прирезал лежащего, мимолетом содрав с него пояс. Мастер. И в резне и в мародерстве - опыт налицо.

- В сторону! - крикнул фон Шпицбергену и сам ловко откатился. Паша поспешил последовать его примеру и тут же его шатнуло дымной волной - пушка метнула заряд в амбразуру, как только среди дерущихся канонир углядел промежуток. Рискованно было, но никого не зацепило, хотя Паштет ощутил - впритирку прошло. Стоят наемники своих денег. Настоящие мясники. Но, судя по тому, что вскоре будут рекрутировать обычную публику, как вон стрельцов, и бог твердо встанет на сторону больших батальонов - кончится время этих профи. Дорого стоят и мало их. Хотя сейчас - здорово, что они рядом! Захлопали мушкеты и вроде как посветлело.

Отбили атаку! Бегут басурмане. Гриммельсбахер утер свою морду рукой и только еще больше в кровище измазал. Перевернул убитого, который вроде сипел тоненько, но уже лежал плоско - как положено мертвому. Или это в ушах такой шум после грохота боя? Паштет потряс головой, глянул на кислую мину компаньона.

- Дерьмо свиное, чертовы нищие! - проворчал тот и поднялся. Только сейчас Паша увидел, что панцирь на покойнике хоть и надраен до сверкания, а как присмотришься - видно, что сделан старательно, но неумело и грубо из пары сильно битых разных ламелляриев. Трофей сильно рубленый из бросовых кусков собран. Ну, то есть с точки зрения попаданца, а для погибшего воина это явно было предметом гордости и роскоши - такой доспех иметь. Только все равно не спасло - пырнул его немец в горло, порезав сонные артерии.

- Разве что железо собрать? - спросил Гриммельсбахер у Шелленберга.

- Возня пустая - пожал тот плечами.

- Верно. Никакой прибыли с этих ублюдков - пнул мертвеца наемник.

- Не конец - утешил "Два слова".

Что - что, а это было совершенно верно. Тартар еще было много. Помог перебинтовать рану стрельцу из прикрывающих - полоснули того лезвием по руке. Стрельцы, впрочем и сами справлялись, посыпая раны порохом и заматывая чистыми тряпками. Убитых и у немчинов и у их соседей оказалось мало, раненых тоже немного. Прошелся Геринг, оглядел позицию орлиным взором, распорядился, если придет Штаден - не брать в команду ни на каких условиях! Хассе усмехнулся, кивнул согласно щетинистой головой.

Странная мысль пришла в голову Паштету. Стоя тут, на скользкой от крови земле, вдыхая горячий, воняющий серой воздух пересохшей глоткой с чего-то вспомнил давно читанное - про разницу в отношении к своим воинам у разных народов. Уже и не упомнить где и у кого видал, а сейчас очень уж отчетливо пришлось и к месту. Как ни странно, а только у русских солдат почитался за защитника, потому Пашу сильно удивило, что у немцев это отчасти схоже, но больше ценят за то, что это денежная и солидная работа, у французов и итальянцев отношение, как к быку-производителю, типа самец такой казановистый, а у англо-саксов солдат вообще не уважаемое лицо, просто служащий, типа офисной крысы, только хуже. Ни любви, ни почитания.

Островитяне, которые не вели боев на пороге своего дома, а пуще всего уважающие личную независимость жестко делили народонаселение своих стран по категориям - самые почтенные - которые сами себе боссы. И неважно, это сквайер -земледелец или владелец микроскопической авторемонтной мастерской или миллиардер. 	Главное - чтобы не было у него начальника. Потом на ступеньку ниже - те, кто работает на босса, но без которых босс не справится. Еще ниже - слуги государства, куда и солдаты относятся. Джи-ай американский как раз от аббревиатуры "государственное имущество".

А самые низшие - это кто на пособии сидит. С ними и общаться-то западло. То, что солдаты только чуточку лучше тунеядцев тогда Паштета удивило. А сейчас - когда сам попал в ситуацию, приходится драться на своей земле и за свой дом - как-то восчуял, почему к воякам у нас издавна отношение теплое. Не было такого ни у англичан, ни у американцев - чтоб вот так за них всерьез брались прямо на пороге их домов.

Опять со стороны поля задудели, завопили, забарабанили. Паштет переглянулся с компаньонами - они уже успели зарядить орудие. Новая атака, значит. Глянул осторожно из амбразуры - на этот раз в конном строю носятся, пускают стрелы на скаку. Посмотрел, что делают стрельцы? А у тех половина только строем стоит у щитов, остальные отдыхают. Не произвела на них впечатления джигитовка. И стреляет всего пяток, видно самые точные. А - и впрямь - всадник завалился с седла. Надо же - в движении, да попасть из дуры неуклюжей! Догадался, что конные нервы треплют, только так подумал - кавалеристы рванули к щитам, получили залп, откатились. Стараются, сволочи. Благо, есть за что. Потому как игра, судя по услышанному уже - ва-банк.

Это уже не монголо - татарское иго будет, если крымцы сейчас одолеют, тут все серьезнее получается. Те пришлые Чингизиды не стали садиться князьями, им у себя в степи нравилось больше, потому приезжали баскаки собирали дань у урусков, а верховодили тут русские князьки, уцелевшие после резни, в которой монголы наглядно показали, что если дуракам закон не писан и объединяться дурни не хотят, то и резать поодиночке идиотов легко и приятно, а за дурь своих главнюков отвечает шкурой и кровью все княжество. Ума князьям резня не прибавила, отлично продолжали враждовать и дальше татаровям на радость, нередко приглашая их в помощь на внутренние разборки. И служили верно новым господам, да. Особенно Иван Кошелек, вот уж холуй был...

И хитрый, как положено московиту. А в итоге его княжество увеличилось, подмяло под себя другие, митрополита к себе в Москву перетянул, сделав столицу и духовным центром. Внук его - Дмитрий Донской - смог доказать, что татар бить можно. Правда поколотили всего-то мятежного темника Мамая, но факт сам важен. Татар неуязвимых - бить можно! Ну, а дальше - больше. Москва сумела в единое целое сшить лоскутное одеяло из окружавших княжеств, стать уже не просто - а головой земли Русской и - мало того - царь Иван по праву крови титул цезаря взял. То есть прямо заявил, что именно он - наследник Византийской империи. А там, в Константинополе, в святой Софии, как на грех - турки теперь. И султану, или как его именовали в Европе - царю Салтану - конкурент нужен не больше, чем стальная игла в пышном седалище. Вот и получите - все мужское население Крыма приперлось, вассальный долг исполняя. И не грабить - а сесть тут господами плотно, всем владеть и все иметь. Не нужен царь Иван, нужен хан, вассал турецкий. И теперь не будет баскаков и дани. Будут рабы. Еще вопрос - назовут ли ханство здешнее московским, или сотрут Москву к чертям с лица земли? Ведь тут и стирать-то немного после прошлогоднего пожара. Или переименуют. Опыт после Византии богатый.

Опять конники поближе подскакали, Павел не удержался и тоже бахнул из мушкета. Не разглядел за дымом - попал или нет, татары опять откатились. Точно - нервы треплют, утомляют. Много их, чертей, меняются вроде, хотя поди пойми. Визжат, уши режет. Интересно - сколько их тут? Хрен сосчитаешь, а обложили плотно, хотя вроде и московское войско немалое. Не понять, сколько тут людей, но явно на глазок - крымских поболее в разы. Печально усмехнулся попаданец, вспомнив в этот момент, как попадалось в интернете что современные историки, лошадь в кино видевшие, разводили математические турусы на колесах, громя всякие летописи, в которых описывались войска старого времени, дескать не могло быть столько конников и воинов, травы на всех не хватит и вообще невозможно так воевать. И воды не хватит и вообще все это чушь, потому как вот лошади нужно столько сена, а урожайность в поле такая (тоже гипотетически взятая) - потому набегали маленькие банды, никак не армии, просто все летописцы раздули.

Тогда еще Паштет, посмеиваясь ехидно, прикинул - а что будут писать историки будущего про столь хорошо изученный им период Великой отечественной. Получилось, что лет через пятьсот будут рассуждать о невозможности "так называемого блицкрига" Германской Империи против Святой Советской Руси в 1941м году. Исходя из расчета потребного количества горючего для 6000 танков и 100 000 грузовиков, а так же количества бензоколонок на территории СССР, и возможности одновременной заправки определенного количества танков на одной бензоколонке. Рассказал Лехе, вместе поржали, прикинув такую научную и исторически достоверную статью:

"Ну не везли же они этот самый нефтепродукт с собой, в канистрах! Вы представьте, сколько канистр им бы пришлось иметь! А ведь экипажи надо еще кормить! С таким обозом "стремительное продвижение", да еще с боями, фашистско-немецкого вермахта в глубь Святой Советской Руси смотрится попросту смехотворным! А Вы представляете себе, каковы были ходовые качества тогдашних транспортных средств? Да экипажи пришли бы в полную небоеспособность спустя несколько часов пути, всего лишь (между прочим, коллеги недавно поставили эксперимент на эту тему, их телекинезом катали в железной бочке по полю, имитируя движение в старинном боевом аппарате)!

Из этого следует, что, скорее всего, никакого "блицкрига" не было. Скорее всего, количество вторгшихся войск преувеличено минимум в десять раз, и вероятно, они использовали для транспортировки резервный электропривод, снимавшийся перед боем, а в бою передвигались на тепловом двигателе, предположительно так называемом "внутреннего сгорания", хотя точно неизвестно даже, что именно означает этот термин - вероятно это был одноразовый двигатель, типа архаичного ракетного, постепенно сгоравший изнутри в процессе работы.

На версию с использованием электротяги работает небезызвестный факт, что знаменитый Володимир Мономах(Ульянов) в своей "Правде", именуемой еще Апрельскими истинами, провозгласил создание Святой Советской Руси именно через полнейшую электрификацию всей страны. Достоверно известно, что на рубеже первых пятилеток уже имелась по всей стране беспроводная электросеть, очевидно, построенная на принципах изобретенных Николаем Вторым Кровавым (он же Никола Тесла), жившим в это же время, и ослепленным, а потом расстрелянным в подвалах Ипатьевского монастыря на Валааме лично адмиралом Колчаком.

Неясным остается только - как отсталые арабо - германские племена смогли узнать об этом и создать соответствующее оборудование для использования бесконтактной электросети, так как в иных хрониках применение таких технологий на территории Европы отмечается не ранее второй половины двадцать первого века..."

А потом уже и думать не получалось. Паштет словно отупел, потому как нагрузка стала неподъемной для нормального человека. Татары и ногайцы тасовали отряды, не давая ни минуты покоя, а день уже катился к вечеру. Атакующие, выложившись в атаке, откатывались, приводили себя в порядок, отдыхали, а стоящим за стенками "Гуляй-города" отдохнуть не получалось. Конвейер боя мотался перед глазами, вызывая уже запороговое торможение. Азарт кончился, адреналин - тоже, навалилась усталость, свинцовая, пудовая.

Татары были опытными воинами и измотав московитов за день всякой дешевой швалью, какую не жалко, вечером внезапно бросили вал ногаев, который прикрыли суетящимися густо конниками. Вдруг потом конница шустро унеслась прочь и атакующая пехота оказалась совсем близко от стен. Шла стеной, не бегом, но быстрым шагом, экономя силы на бой.

Командиры встрепенулись. Пересохшими глотками хрипло заорали и по-немецки и по-русски.

- Черт дери! - буркнул Шелленберг.

А Гриммельсбахер, сыпанувший в ствол совок пороха исчез вдруг в облаке дыма, словно джинна вызвал, выскочил оттуда копченым дьяволом, ругаясь визгливо и сипло. Хассе лицом помертвел, глядя на стенку из вражьих воинов, видную через амбразуру уже совсем близко.

- Что? - подскочил к нему напугавшийся Паштет.

- Наша дудочка раскалилась. Стрелять больше нельзя.

- Нежило, ко мне! - сообразил Паша.

- Хозяин? - мальчонка видно меньше остальных понимал, что происходит, а может - и тоже уже очумел и одурел, выглядел спокойным.

- Буду стрелять - подбираешь эти гильзы в торбу. Если потеряешь или потопчешь - выдеру как сидорову козу! Понял? Одна потерянная гильза - уши оторву!

- Я поняу! - напугался малец. Растопырил торбу, напрягся.

Волна атакующих докатилась до щитов и нахлынула тяжким приливом. Встретили ее жидкой разрозненной стрельбой - подловили татары удачно. Из орудий грохнули только несколько штук - у всех за день перегрев уже пошел. Трупов под щитами набралось много, потому лезли куда бодрее, не обращая внимание на стучащие по рукам топоры. И ворвались! Пошла резня - свежих татар и ногайцев против измотанных за день немцев и московитов. На глазах Паштета стоящему перед ним стрельцу воин в сверкающей надраенной кольчуге лихо смахнул руку с саблей, кровища хлестнула струей, а Паша, похолодев внутренне, не целясь ахнул картечью в прыгнувшего к нему кольчужника. Острие сабли больно ударило в грудь, заставив фон Шпицбергена отшатнуться назад на два шага, суетливо бахнул вторым стволом, но воин уже упал ничком под ноги и картечь улетела куда-то вперед, выкинул отработанно обе гильзы, удивившись мельком, что их на лету тут же подхватил худенькой воробьиной лапкой Нежило, воткнул в казенник два патрона, врезал дуплетом по тем, кто лез через щиты, свалив четырех сразу и кого-то зацепив - успел краем глаза заметить, что лихой длинноусый татарин в плоской стальной шапочке спрыгнул вниз как-то неловко, кособоко и, ощущая холодный лед ужаса, словно стекавший по потной спине, выкинул гильзы и воткнул новые патроны.

Услышал немецкую ругань, неожиданно многословно орал Шелленберг, сбитый с ног и пытающийся отбиться шпагой от рослого широкого в плечах врага, который сек сгоряча саблей, пытаясь попасть в лицо лежащему. Навскидку выстрелил, татарин упал мешком, а длинноконусный шлем его неожиданно взлетел вверх, крутясь и бликуя. На кого бог пошлет бахнул в кучу теснивших стрельцов татар. Гильзы вон - патроны в ствол. Грохнул в гущу. Перезарядка. Отстраненно, кусочком мозга удивился спокойствию слуги, тот таращился на грозного хозяина голубыми круглыми глазами, не обращая внимания на лютую толчею вокруг. Лязг сбиваемого со всей силы железа, звон и бряк столкнувшихся сабель и шпаг, рев, визг, хрип и жалобные вопли искалеченных, однотонные спины своих и разнопестрая масса врагов. И много на врагах стали - эти - уже серьезные воины.

Что-то проревел Хассе. Неожиданно увидел, что теперь заслонен спинами канониров и стрельцов.

- Стреляй! Стреляй! - рявкнул ему вполоборота повернувшись, старший канонир, успев отбить удар сабли наседавшего врага.

И Паштет, чувствую странную отстраненность, заработал как механизм. Сейчас ему дали целиться и оставшиеся патроны он использовал с толком, завалив последним - с пулей - отлично бронированного воина, которого секли в два топора и три сабли, но ничего не могли поделать. Чудом не попал в спину стрельцу, но - все же не попал, пуля ушла в бок блестящего панциря, вмяв в ровной стальной поверхности черную ямку, из которой тут же шибко потекла темная кровища.

Из тех храбрецов, что перемахнули через щиты на этом участке, живым не ушел никто. Бой, как казалось Паше, шел несколько часов, а на деле оказался куда скоротечнее - сколько надо времени, чтобы 15 раз перезарядить двустволку и прицелиться не очень старательно? Да совсем немного. Но вымотала Паштета эта драка напрочь. До дрожи рук и трясущихся коленей. Одна радость - окружающие ничуть не бодрее. Загнанные клячи.

Отдернул руку, обжегшись о ствол ружья. Через перчатку достало!

Огляделся. Как ни странно - компаньоны были живы. Залиты кровищей, одежда порвана, но явно целы. На колете Шредингера - пяток грубых разрубов, били саблей со всей дури, но не пробили. "Два слова" пыхтит, ощупывает себя корявыми лапами недоверчиво. Хассе руками об колени уперся, одышливо хрипит, втягивая с трудом горячий вонючий воздух. Но живы и целы. Профи. И сотник русский - тоже тут - странно поглядел, кивнул.

А вот подчиненных его легло много. А ранено - еще больше. Как косой по стрельцам секанули. Точно - уполовинили. Ну, понятно - у них ни кольчуг, ни колетов, ни кирас. Раненым помогают, но недвижно и плоско лежащих - очень много. И кровища под ногами в жижу землю превратила. Подошвы разъезжаются, как на подтаявшем льду.

Тут Пашу отвлекло то, что у него из груди торчит стрела. Ну не так, не бодро, на манер эрегированного члена, а воткнулась в ватник и застряла наконечником. И свисает оперенное древко вниз. Когда в него пальнули - не заметил. Даже толчка не заметил. Непослушными пальцами выдернул из ватника, бросил брезгливо на землю.

Словно после тяжелой пьянки заплетающимся шагом подошел к Хассе. Тот, не распрямляясь, покосился налитыми кровью глазами.

- Я в обоз. Зарядить надо.

- Ступай - прохрипел в ответ.

- Это куда? - растерялся очумелый шпицбергенец. Он вдруг с удивлением понял, что напрочь забыл - куда идти и где стоят телеги, а особенно - где телега канониров с его добром.

- Я доведу! - снизу заявил странно бодрый Нежило.

- Найдешь? - засомневался Паштет.

- Да, хозяин!

- "Два слова", прекрати себя щупать за мягкие места, ты не вдовица! Иди, помоги Паулю! - приказал старший канонир.

- Ребенок новорожденный - забурчал Шелленберг.

- Закрой едало и делай, что велено! - уже злее сказал Хассе.

- Иду уже - отозвался усмиренный бунтарь и троица пошла совсем не туда, куда бы пошел сам Паштет. Но спорить не стал, он чувствовал в тяжелой голове странную легкость и бездумие, словно вместо мозгов теперь внутри черепа был воздушный шарик.

Потом перед глазами все словно повернулось и встало на места. оставалось только дивиться, что так был дезориентирован. Сроду такого не припоминал за собой!

На минуту задумался - надо патроны переснаряжать при посторонних - или не стоит? Как бы не стукнули по башке в таком-то бою, он, разумеется, заинтриговал компаньонов роскошью жизни в Шпицбергене, но может найтись кто, считающий синицу в руках куда лучше журавля в небе. Капсюлей хватало еще на две перезарядки всех гильз, а пороха и пуль на одну. Хотя, тут рядом есть и порох и пули.

- Слушай, ты можешь пуль налить? - спросил у Шелленберга.

- Раз плюнуть!

- Тогда хорошо. Вот тебе мерка, я вставлю эти пистоны, ты засыпаешь порох, пыж, потом пулю. А вот это - картечь, ее тоже ставь.

- Худое дело - почему-то огорчился "Два слова" глядя на картечь. Потом поглядел на недоумевающего Паштета и махнул рукой.

- Тут сойдет!

Говорить не хотелось, обсохший язык ворочался во рту, как рашпиль. Слушали - что там, у стены? Там постреливали, но видно последняя атака охладила пыл нападавших, да и темнело быстро. Последние патроны собирали уже наощупь.

- Ну теперь тебе будет недурная работенка у нас дома - сказал Пауль, и пояснил, что сборка патронов - чистая и денежная ремесленная деятельность и занимаются ею как раз опытные в прошлом вояки. На такую похвалу "Два слова" осклабился, словно кот при виде сметаны.

Вернулись уже в темноте. Горевшие на щитах факелы света давали мало и Паштет споткнулся о трупы, которых раньше тут не лежало. Выяснилось - от пушки оттянули двоих приданных раньше, их Паша что-то весь бой не видал. Оказалось, погибли эти неудачники еще утром, а он и не заметил. Поверху таращился. Не под ноги.

Доложил, что теперь снаряжен. Хассе кивнул. Спросил, что с боезапасом - понравилось ему сегодня такая скорострельность. Ответил, попутно уточнив, что это так Шелленберг закис при виде обычной картечи? И удивился, когда и старший канонир поморщился. Штука оказалась в том, что картечь мушкетная в европейских наемных бандах считалась преступлением и потому за ее применение из отряда выгоняли к черту, а взятому в плен врагу, у которого такое находили - отрезали кисти рук и стопы. Ровно как тем ребятам, которые таскали богопротивные фламмберги.

Потом Хассе подумал - и тоже махнул рукой. Тут законы цивилизованного общества не годятся, турки и тартары вполне лупят рубленым свинцом, а это еще хуже чем явно катаная картечь. Нужно тридцать зарядов? Ладно, он поручит Гриммельсбахеру, тот, на посту сидя, нарубит ночью, глаза у пройдохи, как у сатанинской кошки, в темноте видит. А теперь помолиться - и спать. Завтра день решающий. Черт его знает - тут Хассе перекрестился и помянул Богоматерь - чудо, что сегодня отбились, завтра еще страшнее все будет. Но отборные войска не воевали сегодня. Силы берегут. Завтра встретимся. А теперь спать и караулить!

Спал плохо - мешал рокот орудийный с другого конца лагеря. Орудия лупили почти всю ночь, зачем, почему, в кого? Ведь темно же? И били пушки размеренно, не атака, судя по всему.

Утром проснулся от жалобного визга и ржания лошадей из центра лагеря. Животинки хотели пить и просили воды. Увы, ее и людям не хватало. Воздух был еще прохладный, но чувствовалось в нем необъяснимое, но четко говорящее - день будет жарким, а небо - безоблачным. Задудели рожки и дудки. Подъем!

И на той стороне - тоже самое. Войска готовились к решающей драке.

Потряс пустую флягу. Нежило грустно пожал плечами - вчера он украл полведра воды, но не донес - отняли злые люди. Хорошо не прибили. Ведро-то их было. И вода.

Укоризненно поглядел на нерасторопного слугу. Тот заежился, засмущался.

- Пулю сунь в рот. Меньше будет хотеться пить - посоветовал многознающий Гримельсбахер и показал зажатый между зубами серый шарик.

Вспомнилось попаданцу, что свинец ядовит и может быть опасен для организма, но потом он сообразил, что опыт у этих проходимцев большой, видно, что всякого хватили, раз советуют - стоит попробовать. Вряд ли за день успеешь отравиться всерьез. Черт, как же пить хочется! Аж зубы шуршат о щеки...

Закинул в сохлую пасть тяжелый серый шарик. Металлический привкус на языке, но вроде и впрямь - легче.

Игрок кивнул, мимолетно усмехнувшись, потом протянул неожиданно тяжелый маленький мешочек из холстины. Заглянул туда, там, сверкая блестящими поверхностями - срезами, лежали кусочки металла. Не сразу и понял, что свинец это.

- Нарубил ночью тебе картечи, как старина и велел. Держи.

- Это правда, что запрещено у вас такое? - спросил Паша, запихивая тяжелючий подарок в сумку, куда еще вчера сложил и порох и инструменты и драгоценные капсюля. Хассе посоветовал - он ожидал, что сегодня не будет времени болтаться в обоз и обратно, тартары сегодня сыграют в полную силу, тем более, что их командующий очень неосторожно вляпался вчера, попав к московитам в плен. Хан своего родича будет выручать. Осаду держать неинтересно, когда Москва ждет турецкую власть над этими землями.

- Капитан еще по - писаному зачитывал, а я все запомнил - сказал Гриммельсбахер и с важным видом заунывно продекламировал: "Когда же солдат стреляет пулей, железной или оловянной, залитой в сало, жеваной или рубленой, или разрезанной на 4 части, то ему не должно даваться никакой пощады. Всякий, кто стреляет из нарезного ствола или французской фузеи, тем самым уже лишается права на пощаду, а также те, кто стреляет железными четырёхугольными, квадратными или иными картечинами. либо пулями с зазубринами, или носит волнистые шпаги - повинны смерти".

- Мда. Ну да снявши голову по волосам не плачут - резонно ответил Паштет, прикинув, что участь при проигрыше будет все равно куда как печальной и быть гребцом на галерах, если очень повезет - та еще радость. Всегда задавался вопросом, глядя на этих гребцов в фильмах - как они и куда гадили, если были прикованы к веслам? В общем - на галеры не хотелось.

Рядом скрипели колеса - немцы и стрельцы вручную выкатывали телеги из обоза, из центра лагеря, ставили их вплотную дружка к дружке. Понятно - делают запасную линию обороны, если тартары ворвутся за щиты. Не вагенбург, но зацепиться есть за что и не получится у кочевников сразу разлиться потоком, ударяя в спину стоящим слева и справа от места прорыва.

Гриммельсбахер залихватски высморкался на землю черными соплями, вытер нос.

Потом велел поссать в странноватое корытце, поодаль от пушки, оказалось - ногайский халат ватный хитро уложенный.

- Это еще зачем? - удивился Паша.

- Остужать пушку. Воды нет, уксуса нет, придется этой мокрядью. Венецианцы и флорентийцы губками смоченными остужают, но у нас губок тут нету.

- Вонять же будет как в аду! - заявил было попаданец, но понял, что сморозил глупость. В осажденном лагере и так вони хватало - хотя московиты и нарыли рвов для туалетных дел, это не мешало запахам распространяться, уже смердели на жаре трупы, которых навалено было изрядно и с той и с этой стороны, и гарью несло и порохом воняло сгоревшим.

Игрок иронично пожал плечами. Его нос был явно из железа.

Вместо умывания и завтрака Паштету пришлось еще оказать медицинскую помощь пятерым компаньонам, которые получили вчера раны. Трем помочь было вроде нечем, только надеяться, что здоровенные раны затянутся сами, одному дал витаминки, потому как камарад уже и так на ладан дышал, подумал, дал всем противовоспалительное и обезбаливающее. Минус десять таблеток...

Поперевязывал, под внимательным взглядом вездесущего Маннергейма. Вид раненых испортил настроение еще сильнее, хотя и знаком был с ними мало, просто даже оттого, что непроизвольно представил себя на их месте - и ужаснулся. Получить резано-рубленную рану в таком месте и в такое время, лежать беспомощным кульком было страшнее, чем драться. Впрочем, тем недоумкам, что всю ночь выли, стонали и хрипели в поле по ту сторону оборонительных щитов пришлось, наверное, еще хуже. Непохоже, что их кто-то искал и уносил с места брани.

- Что, господин Пауль, не получится нас угостить пивом? - спросил один из покалеченных наемников, бледный настолько, что сивые усишки и бороденка казались приклеенными к бумаге, натянутой на череп. Только глаза живые.

- Посмотрим, есть шанс, что мы еще стукнемся чарками - ответил максимально бодро Паштет, помнивший, что врач - это от слова "врать". Странно, но раненый определенно оживился, вроде даже повеселел немножко и чуточку порозовел.

- Масла нету у меня - хмуро заявил квартирмейстер, словно опережая просьбы лекаря-самозванца.

- Это зачем? - удивился Паштет.

Прохвост в свою очередь захлопал в изумлении глазами, потом уверенно ответил:

- Сегодня пойдут в бой их мушкетеры, будут у наших раны пулями и жеребьями. Надо их заливать кипящим маслом, чтобы не было свинцового отравления - странно глядя на него, ответил швед. Ну не совсем швед, или точнее - совсем не швед. Дедушка Маннергейма был немецким наемником, который после очередной войнушки остался жить в Шведском королевстве, а сынок от бедности отправился искать свою долю. Вот и оказался в Московии.

Лекарь поневоле сумел преодолеть удивление. Ишь как, тут ведь и впрямь так лечат. Ведь вроде читал что-то такое на развлекательном портале, то ли на "ЯПе", то ли в ЖЖ... Оставалось только порадоваться, что масла нет у запасливого пройдохи и что не придется тут такое вытворять. Сам Паша не был уверен, что у него хватит смелости лить кипящее масло в развороченные пулями раны.

- Воды тоже нет? - вспомнил Паштет про то, что все раненые просят пить, страдает от потери крови и гидравлика организма и обмен веществ. А уж на такой жаре и здоровому пить хочется. Как верблюду после месячного перехода.

Маннергейм выразительно пожал плечами и возвел плутовские глаза в небо. Тут же встрепенулся и прислушался. С татарской стороны дудели рожки. И снова рев труб и слитный гром барабанов. "Джуманджи" какое-то

- Началось! - зло выдохнул наемник и припустил к щитам. Каска забавно подпрыгивала на его башке в такт шагам. Паша тут же натянул на свою голову широкополый шлем. Очень вовремя - зашелестело и совсем рядом в землю впилась пара стрел. Еще одна с деревянным стуком воткнулась в бортовину телеги, под которую поползли, охая, раненые. Орали командиры сорванными сиплыми голосами.

- Опять дерьмо пустили вперед - буркнул зло Хассе, покосившись на подбежавшего и запаренного от совсем мизерного усилия, Пауля. Попаданцу хватило сообразительности, чтобы не брать на свой счет это ворчание. В амбразуру видно было - густая толпа, прущая в атаку, сталью и золотом не блестит. И тут же пришлось отскочить в сторону - перед лицом в щит стали впиваться стрелы, а орудие рявкнуло бодро, метнув чугунный шар в толпу наступающих. Пошла красная работа черным оружием. Грохнули вразнобой мушкеты, засуетились, как посоленные, пушкари. С поля ответили злым визгом, многоголосым воем и бранью.

Успели из закопченной, ставшей черной, как вороново крыло, пушечки бахнуть трижды, потом вал атакующих докатился до стен гуляй города и понеслась сеча. Как ухитрялись московиты и немцы так вертеться, кромсая и рубя лезущих через щиты - взопревшему Паше было непонятно, он уже проснулся измотанным донельзя, мало не коленки дрожали, а соседи - прямо живчиками! К смраду стухшей крови плеснуло запахом свежей. За щиты перебралось самое большее двое - трое ногаев, до Паши дошло, что за ночь трупы от деревящек убрали, откинув подале. Получился такой вал, с которого до верха забора не допрыгнуть, а у самих щитов - как ровик вышел. Уже легче.

Атаку отбили, назад побежали - а большей частью заковыляли, охая и подвывая, в лучшем случае - половина. Навстречу - следующая волна. Паштет уже совсем было собрался бахнуть из мушкета в спину такой фигуре, нелепо скорченной, но его остановил стрелец, голова которого была обвязана красной тряпкой. Лицо было измазано засохшей кровью, словно красная маска, откуда дико глядели голубые глаза и сверкали белые зубы.

Жесты были понятны - пуля еще пригодится - а у этого ногая срублена кисть руки, не боец он уже. Пауль кивнул, дружески оскалив зубы. Стрелец ответил такой же волчьей улыбочкой. Жались к щитам, сверху невесомо сыпались стрелы. Кто-то из московитов завизжал, хватаясь за лицо - стрела торчала из глазницы. Раненый на глазах опешившего от такого зрелища вырвал стрелу, вроде как вместе с глазом, и повалился навзничь. Сотник хрипло каркнул - четверо подчиненных подхватили раненого, потащили к телегам.

Паштета передернуло непроизвольной судорогой. Гриммельсбахер переглянулся с "Два слова", коротко хохотнул, посмеиваясь над новичком. Видно было, что эти штукари и не такое видали, совсем не удивились. Попаданца передернуло второй раз - он часто в книжках встречал выражение "глаза убийцы", но не очень понимал, что это такое в виду имелось, в кино такого не увидишь. Теперь - понял - у наемников взгляд был странным, холодок пробирал от таких глазок. Смерть смотрит, воистину. Словно в знакомых людей влезло нечто чужое, страшное и глядит оттуда.

Опять раз за разом - три выстрела из пушки и волна человеческого мяса добежала до гуляй - города.

И тоже - разбилась. В ошметья, в кровавые брызги. Мягко, по-лягушачьи, шлепались отрубленные кисти рук и пальцы. Даже сквозь вой, ругань на нескольких языках, визги - и боевые, которыми себя тартары и ногаи подбадривали и визги от ужаса, хрипы и стоны, этот мягкий стукоток сыплющихся пальцев и кистей бы отчетлив, словно звук был другой, не сливавшийся с разнообразием, исторгаемым из сотен глоток.

- Другая звуковая дорожка! - нелепо мелькнуло в голове. Нежило рядом трется. словно кошка об ноги, мушкет сует. Рожа - совершенно не азиатская с редкими зубами - кто-то, голый по пояс лезет угрем в амбразуру для пушки. Свирепые серые глаза под меховой шапкой. И закрывает дымом. Сквозь бело-голубой туман видно - попал! Голая спина, бритый затылок, свесившиеся до земли, дергающиеся руки, железная сабля выпала.

Кто-то, как кота за шкирку, отдернул в сторону, громом ревущая огненная струя совсем рядом. Шуршанье уже знакомое - каменным дробом зарядили и тут же стук яблок об землю - влетело в живых штурмующих. Мушкет из рук выдернули - ага, слуга поспевает, заряжать кинулся, навострился салага, старается. Ствол мушкета у лица - схватил, бахнул в амбразуру, куда вроде как новые умники сунулись - отпрянули рожи. Сунул не глядя, ему новый дали. Бахнул еще раз, обернулся, вздрогнул - тот одноглазый московит из обоза приплелся, три мушкета притащил заряженных. Дыра в лице, где глазница, странно - и не кровоточит почти...

Шипенье змеиное за спиной - и горячая вонь густой волной, как из сортира вокзального. Спешно забивая пулю, оглянулся - а это Гриммельсбахер промоклым старым халатом по стволу елозит и пар валит столбом. Что то игрок крикнул, явно по роже видно - пошлое, но Паша шуточку не уловил, расслышал, хоть уши и отбиты лютым шумом боя, но - не понял. отупел как-то и затормозился.

Нежило за рукав дергает, сует мушкет, а стрельнуть и не в кого, стучат топоры по краю, рубят хватающиеся руки, а в задымленной амбразуре - пусто. Только что-то мерзкое, сизо-розовое кучей.

- Главное - не ошибиться при зарядке - твердил про себя Паштет, точно помня, что в трети ружей, собранных американцами с поля боя в Геттисберге были забиты сначала пули, а потом - порох и некоторые солдаперы набивали так в ствол по два десятка зарядов.





Глава двадцать вторая: золотая волна.



Мельком просквозило что-то на краю сознания. Мысли путались, жажда чертова и усталость чугунная мешали сосредоточиться, но одновременно проскочило и нелепое и не нужное сейчас воспоминание про какого-то Николая Ростова, который улепетывал от французского пехотинца, истерически рассуждая про: "Как же меня такого хорошего, которого все любят, могут убить?"

При этом странно уживаясь, тут же сквозануло мальчишеское: " А как я со стороны смотрюсь, вроде - вполне, а? Да я - молодец!"

И холодком мертвенным где-то внизу живота, словно та пуля во рту (а холодит ведь, и впрямь легче с ней), но неприятным, неживым холодом - ощущение: "А ведь запросто убьют. И не просто убьют, а вспорют брюхо, выколют глаза, расквасят череп, так, что мозг и вся моя личность - вон как у того с пустой раскрытой мозговой коробкой, серо-желтыми ошметьями под сапогами..."

От всего этого оторвал хрипатый рык над ухом.

- Пауль, свои заряды выпустишь по моему приказу! Без меня - только если к тебе прорвутся. В резне без тебя обойдемся, ты в резерве! - и глаза у канонира старшего такие же страховидные, как и у других компаньонов. Точно, одержимы бесами. Или даже посерьезнее - демонами. В кино бы за такое выражение актеру отвалили бы гонорар мешками, но не умеют актеры такое изобразить, не дано... Они изображают не то, что было на самом деле, а как им режиссер скажет, а сейчас среди режиссеров воевавших нету...

Ощупал нервно рукой свою сумку с патронами, на секунду обожгло глупой мыслью, что осталась где - то эта драгоценная сума, украли или потерял. Нет, все тут. Просто привык уже к этой тяжести, не ощущаешь. Шарахнулся в сторону - что-то по тяжеленному шлему брякнуло и рикошетнуло. Нет, не пуля, что-то легкое, длинное и частью деревянное - щелкнуло на рикошете характерно. Оглянулся по сторонам мельком. 	Сулица, дротик короткий в кровавую жижу воткнулся как раз у босых ног оттащенных в сторону мертвецов... Бросают такие дроты сблизи.

Точно, не заметил - атакующие уже на щиты лезут. Встряхнулся, чихнул от вонючего порохового дымка, который прямо с фитиля - да в ноздри попал. Прочистило немного мозги. Но все равно рубку за щитами видел плохо, мельтешило все, суетилось, а Паштет уже проснулся очумелым. И опять - чудо - бежит волна обратно, прореженная вдвое, а свои - живы, хотя раненых прибавилось. Смрад мочи старой, раскаленной до пара. Повел глазами - возятся камарады, охлаждают раскаленный ствол. А с неба солнце жарит, словно тут не Подмосковье, а Египет. И дым пороховой слоями, как туман. 	Водичики бы... Литра три... Попить...

Опять орут, неймется им. Четверо стрельцов, что пехотным прикрытием при пушечке, глянули неодобрительно, когда Паштет, кряхтя, влез на стрелковую приступку, попытался глянуть в амбразуру, но брякнул широким краем шлема о бревно. Все же исхитрился, посмотрел.

Мусорное поле, словно везде, куда глаз достал - свалка городская. Густо навалено всякого, сразу и не поймешь, что это трупы конские и людские. Неряшливое все какое-то. 	И пороховой дым стелется. Совсем похоже на горящую помойку. А много набили! Но сзади стеной - еще больше. Орда. Настоящая орда. Нескончаемая, бесчисленная, необозримая. Сверхчеловеческих размеров.

И новая волна накатывает. Пушка рявкнула. Паштету дали бахнуть из мушкета и тут же невежливо сдернули с приступки, оттащили под локти, словно боярина какого, назад. Мушкет из рук выдернули, новый поданный цапнул. Совсем неудобный, грубо сделанный, с рук не выстрелишь, подставка нужна. И опять галдящие вороны на заборе, добежали. Тут уж его совсем невежливо дернули за телегу. О, вот на нее и упор...

Хассе оглянулся, кивнул. Не в смысле - давай! Наоборот, успокоился, увидев, что огневое средство последнего шанса в тылу и вперед не лезет.

А уже перескочивших и вырезали. Паштет, как зритель сторонний, только кулаки сжимал нервно. Определенно, эти ногаи или татары были хорошими бойцами. Умелыми, не то, что те нищеброды второго дня, вот те были неумехами - глазом видно. Эти уже знали отлично, что такое сабля и копье, пользователи уверенные. Но каждый из них был сам по себе и перепрыгнув через преграду - встречался сразу с двумя-тремя защитниками, работавшими вместе, дружно.

Строй. Воинский строй. Механизм, на манер мясорубки. Сучкорубный станок. И немцы-наемники тоже не поврозь были. Нет тут поединков, тут - резня. И только что "Два слова" секанул под коленки наседавшего на Гриммельсбахера воина, а тот в свою очередь сбоку, походя секанул шпагой поперек лица татарину, что замахнулся своей кривой саблей на "Два слова". И замах не вышел, отшатнулся раненый, хватаясь рукой за разрубленное лицо. И умер от хрустящего удара топором по шее - стрелец из прикрытия поспел.

Трижды Паштет прикладывался к мушкету. И ни разу не пальнул. Так мельтешили перед ним свои и враги, что за пару секунд, что запал горит - цель исчезнет, а влепишь в спину своему. Досадно.

Откатились те, что выжили.

Пришел Геринг, глянул хозяйским, но мутным глазом. Видно было, что хотел что-то сказать, но передумал - губы у него обсохли и уже потрескались, неохота ими шевелить без крайней нужды, убыл обратно. Нормально на фланге. Этого достаточно.

Дым расползался вонючей мутью, медленно таял. Солнце из зенита калило шлем. Наверное так себя голова чувствует, если ее засунуть в микроволновку, как того кота.

Снял тяжелое железо - легче не стало. Нигде тени нет, под телегами раненые в беспамятстве стонут. И кепочку тоже лучи накаляют.

Опять дудки и рожки взвыли. Пришлось вставать. Волна на поле. Эта - уже блестит сталью. Посверкивает, но серая такая. Взблескивающая стенка прет на деревянную, краснопокрашенную.

Отбили. Передыху не дали - конные стали вертеться, к щитам подскакивать, лупят из луков. Стук о дерево, о землю. И редкие вскрики, когда - в мясо. В ответ редкое громыхание мушкетов. Паштет себя попробовал, бахнул дважды, раз попал, коняшка кувыркнулась. Русские посмотрели с усмешкой. Они стреляли реже, но явно - результативнее. Черт их знает - как получалось у них.

Конных сменили пешие. Потом конные. Опять - пешие. И снова - конные. И почему-то казалось Паше, что вроде как одни и те же, а вроде - и все время другие. Свежие явно. Словно на конвейере. Пулю во рту менял несколько раз - нагревалась теперь быстро, не холодила толком. Сначала было досадно, что его толком не пускают в дело, потом угомонился и своей гордости дал подзатыльник. Его держат как козырную карту. И ему нельзя сдуться и спечься, если дойдет дело до дела. Суетливо пощупал тяжелые цилиндрики патронов. Руки какие-то непослушные, пальцы трясутся с чего - то. Пить до чего же охота! А ведь он не дрался, его пока не привлекали в бой, берегли, как НЗ.

Еще волна. Отбили как-то быстро и легко и не понял - что встревожились камарады и стрельцы. А потом доперло - слева шум, там всерьез прорвались, похоже. Туда галопом проскакало сотни две конных, наконец - затихло.

И когда уже совсем стало невмоготу от жажды и жары - натиск ослаб. Опять приперся Геринг, башка у него была обвязана окровавленной тряпкой. Говорил мало, но кислое дело - левее пару пушек татары вывели из строя, забив в запальные отверстия свинец от пуль, расчеты порезали. И - судя по всему - готовятся к чему-то серьезному.

Получил от плохо соображающего Паштета пару таблеток, за чем, похоже и пришел, сожрал их жадно, хоть и на сухую и убыл.

У татар пели и перекликались дудки и рожки. И как - то очень суетливо там было, мельтешение какое-то сквозь дым виднелось.

Наемные немцы напряглись, насторожились. Подошел стрелецкий сотник, сказал что-то иронично, хоть и без улыбки. Хассе кивнул крупной головой, подумал чуточку и заявил своим камарадам:

- Отдыхаем пока. Сейчас будет серьезная атака. Золотая волна пойдет. Лучшие воины. Но московит говорит, что пока знать с челядью соберутся - часа два пройдет. "Два слова" - караулишь.

Знать собиралась еще дольше. И двинулась, когда уже стало попрохладнее, солнце пошло к закату. Пауль успел даже вздремнуть, вскочил с дурной головой, заполошно. 	Огляделся - все уже на местах, его видно дергать не стали, последним подняли. Хассе глянул с усмешкой, странной на чумазой щетинистой физиономии. Нежило тут как тут, с натугой тянет пару мушкетов и уже запаленные фитили. Заметил, что у стрельцов еще нет витых дымков, поспешил слуга, но ругать не стал - во-первых за рвение не стоит, во-вторых сил на это нет. А сейчас придется выложиться. Знать здесь, это не те штукари, что в будущем появятся, которые и пешком идти разучились, эти-то свирепые и драться обучены, да и челядь у них вполне боевые слуги, не чета Нежило.

Добрался до стены. глянул - и обмер. Да, это именно - золотая стена, сверкает на солнце, но кроме золота и стали много, и это - добротная боевая сталь. Полированная, сверкающая на солнце тысячами бликов. Сила прет! Каркнул что-то сотник. Опять не расслышал попаданец.

- Что это он? - не удержался Паштет, с трудом ворочая тяжелым языком в сохлой пасти.

- Турков нет! - ответил сосредоточенный "Два слова".

Паша его не понял, додумывать не успел, кто-то пихался рядом. Его подвинул стрелец, высунувший в амбразуру ствол своей пищали. Намек Паштет понял, кивнул слуге, чтобы тот оставил оба мушкета тут же, все равно не получится у нерасторопного гостя из будущего палить с тыла из этих бандур. Громыхнули вразнобой орудия и показалось даже необученному уху - сильно меньше их сработало. Выбрал себе место, чтобы прикрыть огнем своих. Получилось не очень - сменил позицию - опять не то. 	Пушки бахнули еще раз. Залез на телегу, вот отсюда хорошо будет бить и тут же его сдернул вниз кряжистый стрелец из прикрытия. В самый раз - с неба посыпались невесомые стрелы, застучали вокруг. Пара впилась в доски тележные там, где только что стоял. Ахнули обвалом пищали, потом забили вроссыпь - и золотая волна докатилась.

Эти сволочи в отличие от многих бывших ранее, так же устроили живые лестницы из челяди, хорошо, что так сделали всего во второй раз, не было привычки у остальных ногаев и татар вставать под сапоги товарищей. А вот эти - турманами маханули, прям как китайцы, любящие такие трюки в своих фильмах. Прямо на копья, которые раньше у стрельцов Паштет не видал. Мало их было, не у каждого, но вот по одному на троих - четверых. И копейщики постарались ловить жалом прыгунов, что при упертом в землю конце древка дало страшные результаты. Но копья кончились, а татары повалили густо.

- Огонь! Золотых бей, самых богатых! - рявкнул бодро старший канонир, словно и не устал, словно и не корячились весь день. Мысль Паштет уловил надо вышибать начальство! И закарабкался на телегу, где было присмотрено им удобное место.

Остро скользнуло горькое сожаление, что взял с собой в прошлое только три десятка патронов. Копеечное же дело, просто не подумал. И капсюлей взял мало, всего-то сотню. гроши же стоило, дурак стоеросовый! И калибр бы побольше! А теперь сожалеть поздно, только успевай прикидывать кого бить первым, да при том помнить, что пули и картечь летят по-разному, что в первый выезд на полигон страшно поразило стрелка, когда оказалось, что он очень сильно заблуждается, считая, что дроби и пуля летят одинаково. Чем мельче была дробь, тем ближе она ложилась к стрелку и только тяжелые пули летели прямо и далеко. Метров на 50. Но здесь надо брать ближе - надо же еще прошибать доспехи джигитов этих, а они были куда лучше всего, что видел у атакующих раньше.

Начальство еще не соизволило лезть через щиты и первую пару патронов Паша сжег по густо лезущим холуям, один выстрел по верху щита вправо, другой - влево.

И неприятно удивился. Рассчитывал, что сметет залпом врагов, как воробьев с забора, помнил отлично как срубила картечь ночных гостей, а эти - хоть и попал как надо, да еще сбоку фланканул, а мешком, башкой вниз, повалился только один из десятка, а другие - спрыгнули, хоть и поцарапанными в разной степени, но годными для боя.

Доспехи! Держат они удар картечный куда лучше, чем ватные халаты нищебродов первого дня. С трудом подавил полыхнувшую было панику. Испугаться было нельзя, это гибель. И ему гибель - и доверившимся его двустволке немцам и стрельцам. Они стоят насмерть, чтобы он мог стрелять без помех. Рассчитывают на него, прикрывают буквально своими телами. И от резни берегли раньше. Так бы он уже валялся босым и голым вонючим мясом, зарезали бы уже, чего там говорить. Пора возвращать должок.

Бежать - некуда. Паниковать - это бесплатно подарить себя этой сволочи. Оружие удобно и привычно лежало в задрожавших было руках. Толпа татар словно зерг рашем валила через стену. Отперли массой защитников к телегам. Сейчас скопят силенок побольше - и просто живым мясом продавят дорогу. Стрела больно кольнула в грудь, наклонил башку по-бычьи - звонкий рикошет в шлем, так брякнуло, что аж присел. Словно холодной водой живительно в лицо плеснули - поменялась точка зрения и - понял, понял, что делать! И вспухшее радостное бешенство загнало испуг куда-то далеко - в пятки, только б успеть на перезарядках!

Шлемы не закрывают лиц! Он увидел злющие хари, открытые боевым кличем рты - слоем, уровнем! И напротив глаз - отверстия даже в закрытых шлемах. Когда присел - оказалось, что головы на директрисе стрельбы получаются по пять - шесть штук разом, учитывая разлет картечи. Перед глазами тут же застроились геометрические треугольники, главное зацепить побольше на каждый картечный конус. Вправо залпом, дуплетом. За дымом не видать, не до того, в казенник вваливаются теплые патроны. А теперь с поворота - влево, черт, плохо вышло - весь заряд принял в себя старый вояка с вислыми седыми усами из-под кольчужного обвеса шлема. Только брызнуло алым в воздух! Татарин так свалился вертикально вниз, словно его за ноги под землю утянули.

Паштет, как писающая у ночного клуба девушка, крабиком, враскоряку сместился вбок до края телеги, рявкнув на замешкавшегося Нежило. Один патрон тяжелее другого - пулевой подвернулся. Картечным бахнул вбок, тут почти перед физиономией блесканула близким промахом сталь - а перед Паштетом - защитников продавили! Гриммельсбахер и пара стрельцов, причем один на глазах сгорбился и из потного сукна на спине странно вылезло что-то длинное и красное, тоже совсем чуть не дотянувшееся до Паши.

И не сразу понял - пробили мужика навылет не то саблей не то коротким копьем. Потом уже сообразил, после того, как чисто на рефлексах почти в упор влепил пулю в самого ближнего к нему врага, мимолетно удивившись тому, как медлительно взбухла голова воина, распалась не спеша рваными лоскутами, словно лопнула надувная резиновая маска, и как цвиркнула в стороны длинными струйками карминной крови. 	Соседи убитого, отшатнулись в сторону, хотя явно матерые волчары, не впервой им кровь видеть, но такое явно их потрясло. Безголовый труп почему-то еще стоял, сильно раскачиваясь, давал секунды на отступление.

Шарахнулся в сторону, наступив на Нежило, сам неловко сел на задницу, ужасаясь тому, что сейчас возьмутся за него. Патрон уронил, потерял время на перезарядку, и тут его за шкирку, как кота, сдернули с телеги, отчего рот раскрылся в изумлении - дернули -то неожиданно мощно. Нежило куда-то пропал, потому неловко перехватил гильзы горячие сам, пхнул не глядя в суму, доставать новый патрон вместо утерянного не было времени, врезал в тех, кто следом за кубарем перекатившимися через телегу защитниками, полез в атаку из одного ствола. Отпрянули!

Радостная мордашка слуги зубы скалит - протягивает лапка детская утерянный патрон. Идиот малолетний, всерьез слова хозяина воспринял и боится его гнева больше, чем татарских сабель. Когда только успел?

Вроде Хассе что-то орет? Не понятно только - что. Руки сами работают, голову довернул, отчего уставшая шея заныла пуще - неожиданно понял - тычет рукой старший канонир и на указуемом направлении - роскошный персонаж через щит перебрался, чуть не под белы руки вознесли, глаза режет тысячью золотых бликов, все сверкает на этом сукином сыне. Чин! И немалый чин. Золоченый мерзавец величаво простер руку, его холуи дружно взвыли какую-то фразу, причем Паштет не понял опять - с чего это слева он отлично каждый слог слышит, а справа - какой-то шум неразборчивый.

Шесть патронов сжег, лупя по главарю, даже сквозь дымину пороховую видя золотой блеск и ориентируясь на него. Картечь косила слуг, прикрывавших собой господина, но чертов идол стоял недвижно, а потом вдруг свалился, как - непонятно, не увидел того стрелок, судорожно и поспешно заряжая раскаленную двустволку. Просто вскинул оружие в очередной раз - а цель не блестит.

Как потяжелело ружье! Словно не легонькая охотничья вещица, а противотанковая старая дурында. Словно мушкет длинноствольный. Сил нет совсем, коленки подгибаются.

Увидел, что татары возятся чего-то у щита, спины подставили, а на спинах и брони нет! А получите - распишитесь, чтоб они там не копошились - а явно во вред что делают!

Со свой стороны рев - стрельцы валом через телеги к щитам ломанулись, в кровище все, сабли и топоры уже сталью не сверкают, красно-лаковое оружие уже, напилось кровушки. А татары что-то сдулись. Откатываются, ей-ей - откатываются. Рука нашарила последние пару цилиндриков в пустой суме... легкие какие-то. Механически сунул в дымящиеся казенники, взвел автоматически курки - две осечки. Не понял, тупо посмотрел... Опять не понял, потом - дошло с некоторым скрипом, что пустые гильзы запихнул. почему пустые, он же все снарядил...

Пришел в себя, когда понял, что его ощупывают самым наглым образом. завозился. рыкнул.

- Живой и целый - вполне понятно заявил сотник стрелецкий в изодранном кафтане и заляпанный кровищей. Весело сказал, хоть и голос скрипучий, неживой какой-то. А сбоку каркнул Хассе - и его не понял. Встал, шатаясь. Сил радоваться нету, вымотался. Но атака отбита.

- Боезапас пополнить! Что? Заряды делать надо! - пояснил стоящим рядом. Наплевать на секретность, после того, как сегодняшний день пережил уже наплевать. Даже уставшим и потому отупевшим мозгом помнил - четырежды смерть совсем рядышком была и на самую чуточку промахнулась. Последняя перезарядка - и все, конец двустволке. Пустое железо. Ну почему капсюлей не взял еще коробочки две... А лучше - десять...

Очнулся, как из-под воды вынырнул. Темно уже. Получается - вырубился, уснув сном младенца. Подумал, что надо перезарядиться - и опять захрапел, только уже не сидя. прислонившись к колесу телеги, а сполз на подсохшую землю и свернулся калачиком.

Сон был чугунный, тяжелый и если и облегчил жизнь, то не намного. Продрал глаза, когда чуть светало. Поднял голову - понял, что подушкой был сапог не то мертвеца, не то тяжелораненного, лежавшего тихо и недвижно. Потер отдавленную щеку. Тупым взглядом окинул ближайшую местность... Увидел Нежило, тот сопел, привалившись к хозяину, маленький и тощий, словно бездомный котенок.

С трудом поднялся на ноги. Пуля изо рта куда-то делась, попросил другую у стоящего рядом таким же мрачным изваянием караульного стрельца. Тот покосился дико, но пулю вышкреб из сумки своей грязными заскорузлыми пальцами.

Ожидая, что свинцовый шарик будет кататься по обсохшему рту с деревянным стуком, пихнул серый кругляш в пасть. но почему-то полегчало вроде... Холодит хоть... Но пить хотелось так, что в мозгу извилины клубком свернулись.

Лагерь еще дрых. Мертвые и живые валялись вперемешку, только хриплый храп отличал тех, чья душа еще держалась за тело. Караульные стояли и бдили, но не браво, как в первый день, а измотанно привалясь ослабевшими телами к каким - либо подпоркам. Странно, татар было не слышно. Привычный рев труб и барабанов стих. Последнее время даже и привык уже.

- А татарове что, ушли? - без особой надежды на чудо спросил у часового.

Тот что-то проворчал. Паштет не понял. Переспросил. Часовой криво усмехнулся и посунувшись к левому уху еще раз сказал, на этот раз понятно, что - нет, стоят, осаду держат. До туго соображающего попаданца наконец доперло - оглох он на правое ухо, причем странно - там какой-то шум и писк, отчего звуки голосов как-то странно мнутся и слипаются. Наверное это от пушки - Паша от нее стоял слева и тяжелая волна грома била именно в многострадальное правое ухо, хоть рот и открыт был, как положено при канонаде. Новое дело.

Со стоном облегчения сел на землю. Очень хотелось лечь и старая рекомендация Уинстона Черчилля - не стоять - когда можно сидеть и не сидеть - когда можно лежать - сейчас была как никогда понятна и одобряема. Но надо было зарядить патроны. Выбраться из этой заварухи Паштет уже и не надеялся, но все же барахтаться решил до последнего. Руки были как чужие, маленькие медные капсюля то и дело вываливались и норовили укатиться, но Паша им это не мог позволить, каждый был сейчас дороже здоровенного бриллианта, потому как обеспечивал еще немножко жизни.

А жить очень хочется. Особенно когда сидишь в осажденной крепости и вокруг валяются кучами те, кому уже не повезло. И теперь на их лицах, в потускневших и подсохших на жаре глазах, в распахнутых предсмертным воем ртах, в развороченных ранах радостно копошатся омерзительные гроздьи бодрых и шустрых опарышей. Это очень наглядный пример, до рвоты наглядный.

Пороха Паша сыпал от души, черт с ним, что плечо отобьет. Сегодня не до синяков будет. Панцыри держат удар свинца рубленого, плохо, но держат. Это очень досадно. Подумалось, что кирасиры Наполеона были не такой глупой затеей.

Притащился помятый "Два слова", стал помогать. Одежда - в клочья драная, колет иссечен - а вроде целый, прохвост.

Чертовы капсюли вертко выскакивали из пальцев, хорошо догадался чей-то бурый плащ на коленки постелить, чтоб не закатились куда. Руки слушались плохо, усмехнулся грустно, когда дошло - что напоминают ему эти экзерциции. Точно как с игральным автоматом, где страшная стальная лапа-манипулятор никак не могла ухватить легонькие меховые игрушки. Или как двумя гвоздодерами с корявого пола поднимать капельку ртути.

Дело продвигалось очень медленно. Чьи-то сапоги грязные в поле зрения попали. Нехотя повел глазами - сотник словно невзначай подошел, глазом глянуть на диковины немецких немцев. Раньше бы турнул, а сейчас как у помятого прессом терминатора - каждое движение было ощутимо трудным и говорить не хотелось, сели емкости энергии, сдохли атомные аккумуляторы и остались жалкие резервные карманные батарейки. О, Хассе тоже подтянулся! Прямо клуб знаменитых этих... ну, как их там... А, неважно.

Встрепенулся - какая-то пальба вдали, шум. Не там, откуда волнами шли атаки - а за спиной - в тылу лагеря, хотя где может быть тыл у осажденного со всех сторон гуляй-города? Вытаращился вопросительно на начальство.

- Вода. Наши вылазку к реке делают. Твоего тоже послал и еще нескольких наших. Майстер велел - с трудом ворочая языком, пояснил канонир.

- И мои частью пошли - подтвердил по-русски московит. О, слух вернулся за ночь, хорошо...

Начальники присели рядом в тенек от телег, вытянули ноги, распихав лежавшие трупы. Один застонал - раненый оказался. И под телегой - еще двое. Надо же, выжили.

Оказалось, что сказал это вслух, на что тот из раненых, что побойчее, с обидой заявил, что не только выжили, а еще и по ногам тартарам стреляли снизу и шпагой одному колено продырявил, а потом и прирезал, как упал тот.

- Хорошо воевали. Принесут воду - про вас не забудем - прохрипел Хассе.

- Тартары ушли? - обнадежено спросил раненый.

- Нет. Им уйти невмочь - показал стрелецкий начальник знание языка чужаков.

Помолчали. Даже Паштету была понятна патовая эта ситуация. Как с тем медведем пойманным, который и сам не идет да и вести не дает, не пускает.

Татары не могли оставить заслон и уйти. Русских слишком много, могут побить заслон и напасть с тылу или не дать уйти потом вися на хвосте. Более того - не очень все радужно обеим сторонам. Осажденным деться некуда, татарам просто уйти, ввиду отсутствия пороха для пушек и бессмысленности потому штурма Москвы - нечем ибо продолбить стены Кремля, опять же нельзя, они на карту все поставили и нищими вернуться - положить зубы на полку и последние шальвары отдать за долги. Опять же просто уйти тоже русские могут не дать.

Потому у них выбора нету - требовалось разбить русское войско и побыстрее, ибо собственно вокруг чужая земля и этим воинским отрядом русских в скором времени не обойдется, еще понабегут. Или, как минимум, напинать русским так, чтоб те не думали даже о погоне и прочем.

Плюс к этому есть реальная возможность - превосходство в численности и окружение русских. Арифметика простая на стороне крымчаков. Фактор огнестрела учесть они не могли.

Будь в гуляй-городе поменьше пушек или даже поменьше пороха у русских - то таки добились бы своего татаре. Своими орудиями пробили бы брешь - и задавили массой.

А так - картечью и каменным дробом выкашивали волны атакующих задолго до контакта, а перелеты накрывали и лучников, которые как выяснилось очень быстро и наглядно, в дальности сильно уступают огнестрелу, особенно - пушечному. Даже лагерь крымчакам пришлось отодвигать непривычно далеко от осажденных врагов, потому как прыгающие на рикошетах черные мячики из чугуна немилосердно калечили и ломали все на своем пути. И из-за этого атаковать приходилось издалека, а это опять же позволяло московитам сделать лишний залп орудиями. И главное - русские не жалели пороха и палили из пушек практически по воробьям, громя совсем ничтожные по тому времени цели - даже по оборванцам с ножами и дубинами тратя драгоценный порох и ядра. 	Говорил как-то Хассе, что при стандартном снабжении на орудие было едва с десяток зарядов и это-то много. С подобным убогим обеспечением такая тактика не принесла бы успеха московитам. По крайней мере - не слишком помогла бы. И совсем иное дело, когда атакующих рвали на тряпочки задолго до желанной ими рубки.

Лютость рвущих в клочья ядер и картечин вызывала и другую беду - у мусульман того времени считалось, что в рай надо идти в пристойном виде, это же приличное место. Дорога туда тонка как лезвие меча и потому надо идти аккуратно. Да и райские гурии могут оскорбиться видом рваного и грязного ублюдка. Максимум - можно припереться, неся свою голову в руках на манер фонаря. Но как идти, будучи кучей рваного хлама, когда руки и ноги раскиданы поодаль друг от друга, а от головы - одни ошметья? Ведь душа подобна телу, а когда тела в общем-то и нет? Даже для матерых и опытных в резьбе по живому мясу крымчаков вид искромсанных артиллерией товарищей был омерзителен и ужасен.

Привычная арифметика не сработала. Слишком много "полевой" артиллерии оказалось сконцентрировано в этом месте. Если не впервые в Европе то на Руси точно в таком количестве пушки в поле - пусть и случайно - впервые. Да с пищалями, мушкетами и аркебузами. Пришли крымчане с саблями на перестрелку. Эффект получился ошеломляющий для гостей, пришедших за рабами и властью. Примерно как пулеметы в свое время ошарашили многих при первом знакомстве. Насмерть и сразу.

Татаре просто впервые столкнулись с новейшей тактикой. Здесь и по европейским меркам огнестрела оказалось запредельно много, но главное - пороха, фитили, ядра и дроб, припас московиты взяли трофеем и потому смогли воевать по-новому.

Пушки. Много пушек. Большое количество индивидуального огнестрельного оружия. У татар теперь и пушек не было практически вовсе и с зарядами беда. Даже и запас стрел в обозе сгорел. Типичное превосходство в вооружении.

Да к тому же - все же в московском войске было около 20 тысяч бойцов. Причем укрытых за массивными и толково сделанными стенами гуляй - города. Татары и ногаи вынуждены были рубить стенки саблями и топориками, даже зубами грызли в боевой ярости, но это ничего не дало. И, наконец, огненный бой отгонял татарских лучников и не давал им беспрепятственно и методично расстреливать русский лагерь, а наличие собственных лучников, способных потягаться с татарами в лучной стрельбе, пустило дополнительную кровь атакующим.

То, что враг с утра не атаковал - и радовало и нервировало. Почему - Паштет сам не мог понять. Заряжал поспешно, но руки были непослушными, тряслись, как у похмельного, это мешало. Собрал 27 патронов, осталось 4 капсюля. Некоторое время тупо думал, куда делись недостающие гильзы. Потом что-то такое забрезжило, после того, как трижды прошарил в пустой сумке. Подтянул к себе тулячку - и вот тут накрыло паническим испугом. Сломалась двустволка! Не переломить! Клина дала! Не раскрывается! И судя по тому, как засуетились сидевшие рядом - и их перепугал, хотя уж на что - орлы!

Кряхтя, и так бойко, как дряхлый столетний старец, поднялся на ноги, показалось, что суставы заскрипели, взялся переламывать ружье при помощи телеги. Сотник подскочил и ревнивый Хассе. Втроем со скрежетом справились. Две грязнючие гильзы нехотя высунулись из казенников. Да, тут чистить придется, хорошо Хорь не видит этого безобразия. Сообразил, что сейчас поутру едва открыл ружье с гильзами в стволе потому как без адреналина да подзакисший нагар - и первое впечатление что "паламалась!!!" 	Глянул в стволы на солнышко. Чернота! Мдя, печные трубы в глухой деревне чище! Очень не хотелось возиться, но понял - рванет из-за грязищи стволы, тем паче - пули самокатанные, не шибко калиброванные, сковородные. Опять же под внимательными взглядами нагрубо прошел медным ершом и ветошью. И так был грязен, а тут совсем как трубочист стал, только цилиндра и не хватает. Перемазался в саже, зачучундрился. А, черт с ним. Тут все такие. Но непонятно было - куда еще одна гильза делась. Вернется Нежило - оторвать ему ухи! Пару оставшихся капсюлей замотал в чистую тряпочку, спрятал в нагрудный карман.

Все, теперь готов, не так страшно. Солнце уже высоко поднялось - а татары никак себя не проявили. И у реки пальба стихла.

Ружье привел к нормальному состоянию, содрав слои сажи. Щелкало теперь, складываясь и раскрываясь. Немного стало полегче.

А потом пришли уставшие и мокрые посланцы - те, которые ходили за водой. На канониров пришлось чуть больше половины деревянного ведерка. Вроде пустяк - чуть больше стакана на нос, а выпив мутноватую и уже теплую водичку Паштет словно ожил.

И остальные тоже. А Гриммельсбахер, который был мокрым с головы до пят и, упав во время драки в реку, напился от души, тут же вьюном ускользнул за щиты. Вернувшись оттуда торжественно вручил попаданцу грязную тряпку, в которой было с килограмм сильно окровавленного жира ломтями.

- Это - что? - спросил Паштет, адски боясь, что если угадал ответ, то драгоценную воду желудок не удержит.

- Ты же лекарь. Это человеческое сало, я же говорил, что им надо смазывать повязки, чтобы раны заживали быстро.

- Ты - дурак! - сурово заявил игроку "Два слова".

- Это еще почему? - взъерепенился мокрый проходимец.

- Свинец - яд!

- Дело говорит! Сало помогает в перевязках, но только сало убитых чисто - на виселице - и изредка - после белого оружия, это-то уж ты должен знать. И обязательно после того, как отходную прочтет. А эти все прострелены были ядовитым металлом. К тому же - язычники. Выкинь эту дрянь, мне, как в Бога верующему, такой поганью мазаться нельзя. И тебе не советую! - весьма сурово заявил старший канонир.

- Так что, не будешь брать? Найти приличное сало среди этой тощей голытьбы было непросто, между прочим - спросил лекаря оскорбленный в лучших чувствах игрок и, после отрицательного мотания головой, пожал плечами и выкинул сверток за щиты. Московиты на это все посмотрели круглыми глазами, а сотник что-то негромко пояснил, после чего все они закрестились. Дикие люди, чуждые прогрессивной европейской науке.

- Ты бы лучше, садовая голова, что полезное притащил. Дроб уже кончился, вчера последним бабахнули и картечи на несколько выстрелов осталось. А стрелять еще придется, я это чую сердцем - укоризненно сказал Хассе своему непутевому подчиненному.

- И я - жопой - буркнул негромко Шелленберг. Негромко, но чтоб игрок услышал.

- Понял, майстер. Эй, "Два слова" - полезли, пока тихо? Монетами, кстати, лучше всего стрелять вместо картечи. Доказано не единожды. Одним залпом разваливает даже довольно дисциплинированное войско, особенно если монет много и они золотые! - заявил прохвост, с которого все попреки скатывались, как с гуся вода.

Молчун кивнул, оставил шпагу и перевязь, сбросил сумки и налегке последовал за приятелем. Впрочем, ножик, оставшийся на поясе - был таким здоровенным. что всяко язык не поворачивался назвать молчуна безоружным. А Хассе свистнул соседям - мушкетерам и расчету орудия слева и отправился к московитам. После чего и от стрельцов несколько человек отправились за щиты.

Паштета не дергали. Так сидеть, сложа руки, тем более на фоне вялой возни всех вокруг, что, если учесть общую вымотанность и обезвоженность было бурной деятельностью, только на замедленной подаче, становилось неловко. Соседи - стрельцы засуетились - приехал какой - то важный чин с небольшой свитой. Вроде видел его раньше. Седобородый, невысокий, крепкий, подвижный. Осматривал те щиты, рядом с которыми возились вчера татары. Начальство стрелецкое - сотник его короткие приказы слушал с максимальным почтением.

На всякий случай перебрался за телеги, помня, что не стоит попадаться на глаза начальству. И вырубился, внезапно задремав в теньке.

Очухался, когда рядом загремели чем-то. Вернулись из-за щитов с собранным урожаем, таща все, что могло пригодиться. И стрельцы тоже притянули охапки всякого хлама, в основном - металлического. Сейчас все это ломали и гнули, чтоб могло залезть в жерло орудия. Ломаные лезвия ножей и сабель, наконечники копий, кучу ломанных стрел, от которых сейчас отсекали острые разнообразные острия, пластинки панцирей, какие-то непонятные куски - в основном железо и медь, причем железо рыхлое, ноздреватое, темно - серое.

- Придется дорогие ядра завтра пользовать, думал поберечь - грустно сказал Хассе.

- Это ты о чем? - не понял Паштет.

- Те, что мы пускали - из дешевого железа тесаные. А есть получше - литые из свинца с железными кусками внутри. Те - дороже, свинец ценен. Надеялся их оставить на потом, а наделать из них пуль. Прямая выгода была бы. А не выйдет - пояснил печально старший канонир, Паштет только диву дался, как в такой обстановке расчетливая немецкая душа считает грошики. Живым бы остаться. Но у европейца видишь как рационально.

Набранное для эрзац - картечи укладывали аккуратными кучками. На один заряд подбирая хлам. Кто-то заслонил собой солнце. Поднял глаза - сотник стоит. Что - то уважительно попросил, но из витиеватой речи понял только попаданец, что обращаются к нему как лекарю. Раз так, то в общем ясно - помощи медицинской просят. Только понятно плохо, во время боя и накоротке говорил этот московит куда проще и понятнее потому, а тут словесы заплел - не расплетешь. Ну да, слыхал как-то, что в старой Руси для высокого общения - высоким штилем изъяснялись, а так и попроще язык был.

Переспросил на всякий случай - что, лечение нужно, помощь?

Сотник кивнул, показал рукой на немецких раненых, лежащих под телегами. Что -то сказал про антонов огонь. И показал на своих.

Очень не хотелось идти, но заставил себя, молвил старшему канониру, что пойдет московитов лечить. Хассе это воспринял без восторга, но кивнул, а "Два слова" добавил в спину:

- Не продешеви!

Некоторое время было трудно - пришлось перестроиться с немецкого на русский, да еще попросить трижды, чтоб говорили проще. Сотник определенно встал в тупик, потому как явно полагал, что с лекарем говорить надо как подобает чину и рангу, а тут не пойми как себя вести. Потому как с одной стороны - лекарь, лицо уважаемое, с другой - простой немецкий наемник, то есть стрелец обычный, с третьей - все же пушкарь и пойди пойми, что это за зверь и как себя с ним держать.

Помня из всяких семинаров по общению, что надо "сломать лед", Паштет попросил показать пациентов, заранее холодея спиной и внутренностями. Раны он уже повидал за это время и потому даже теоретически не представлял себе - что делать -то? Ну не залечишь таблетками рваные, резаные, рубленые и колотые дырищи в человеческих телах.

А шить нельзя - грязные раны, хуже будет, загноятся. Да еще и голова туго соображает после всех этих развлечений. Судорожно попытался вспомнить, что ему внушал в кратком однодневном курсе экстремальной медицины военного времени старичок - врач. Вылезло совершенно ненужное - надо руки мыть, а то худо пациенту будет. Но насчет гигиены тут сейчас в этом месте было совсем убого.

Перелез через телегу, поставленную вместе с другими так, чтобы делить пространство за щитами на неровные прямоугольники, оказался в стрелецком секторе.

Беспокоило то, что начнет тут возиться - а татары и попрут. Спросил у сотника, когда вражины полезут. Тот понял со второго раза. Уверенно ответил, что - не сегодня. Да и слышно станет, когда начнут собираться - без дудок, труб и барабанов не принято атаковать, а - тихо все. Воевода татарский - в полоне, ведет себя дерзко, начальству московскому грубит, но своими командовать не может. Без головы войско, а оно и так сбродное. Хан крымский не командует племенами - невместно, меньшой начальник на то есть - а он у русских, значит другие, что еще меньшие - друг с другом спорят, кто главнее. А еще там турки свое гнут. Осада - их рук дело. Татарам такое не привычно.

Паштет кивнул и как-то еще хуже себя почувствовал. До того тягостное ожидание нового наступления и боя поддерживало в тонусе, а тут что-то осоловел сразу, как понял - не будет боя. Поплелся нога за ногу на раненых смотреть.

Те лежали под телегами и навесами. И много их было. Узнал пару человек - и того, что себе пробитый стрелой глаз вырвал. Лежал стрелец в бреду и явно был горячим как печь. Даже на такой жаре было видно. Сепсис, наверное. И у соседа тоже... И у этого...

Отвлекся на настойчивый вопрос сотника. Переспросил, понял, что про цену лечения спрашивает. Задумался. Бесплатно лечить нельзя - не поймут. А сколько стоит жизнь московского мушкетера? Как - то мутно проползла мысль, что если бы убили вчера, то и таблеткам бы применения не было. Удивился - рядом лежал без сознания один из тех, что его прикрывал телохранителем - у него из спины как раз и высунулось лезвие, чуть до попаданца не доставшее. Надо же, уверен был - что погиб на месте пробитый, ан вот - еще дышит. Так ничего в голову не пришло по цене. Еще и потому, что не в курсе рыночных расценок. Запросишь мало - не будут уважать, заломишь цену - торговаться придется, а это всегда было у Паши слабым местом.

Через пять минут сумел довести до понимания сотника и столпившихся стрельцов, что по результату будет запрос. А лечить надо несколько дней, причем никаких гарантий он не дает, сами видите - состояние тяжелое. Пришлось покорячиться, пока поняли, что такое - гарантия. Но закивали согласно. Понятно, что умирают товарищи.

Потребовал воды. Принесли как сокровище - с пару стаканов на донышке ведерка.

Руки мыть расхотелось, а пить расперло адски. Так бы и высадил всю эту мутноватую прелесть, черт с ним, что некипяченая. Но сообразил - раздаст таблетки - раненые эти хрен что проглотят. Но давать-то им что?

Черт, время тянуть надо. Чтоб подумать уставшим иссохшим мозгом. Есть палка - выручалка, они люди религиозные. Вот и помолимся! Сообщил сотнику, что надо сделать. Тот согласно кивнул, но вполне понятно заметил, что веруют они с немчином по-разному.

С трудом усмехнулся в ответ, отчего ойкнул про себя - сухая кожица на губе лопнула от растяжения, больно. Но внятно сообщил, что тем лучше - чья-нибудь молитва и дойдет. Теперь уже сотник усмехнулся кончиками губ, потом посерьезнел. Коротко скомандовал. Стрельцы встали на колени, сняв шапки, сложили руки, забормотали привычно и тихо. Паулю страшно не хотелось вставать на колешки, силы тратить, но сделал как они. Вспотевшая голова, освобожденная от шлема, даже как-то и остудилась под ветерком. Бормотал неразборчиво - сотник язык понимает, зараза.

Сам в это время думал изо всех сил. Сепсис. Заражение. Значит - бактерии попали. А врач говорил, что от бактерий - антибиотики. Только их четыре вида в сумке, какой лучше? А давать по паре! Все равно - если сдохнет, то все даром пропадет, а так прикрывали стрельцы хорошо. Нет, по паре - не хватит. Их же не один раз угощать. По одной. и кому как повезет, главное запомнить - кому что давал. Значит четным - из этой упаковки, нечетным - из этой.

Московиты смотрели во все глаза за таинством раздачи вылущенных из блистеров таблеток. Самым сложным оказалось заставить беспамятных раненых проглотить пилюли. Пришлось давать им по ложечке воды. С ней - глотали. Остатки - а там и плескалось-то всего - ничего - допил сам. И понял, что обратно сил идти нету.

Оперся на телегу. Спросил сотника, стоящего рядом - а что за начальник тут щиты смотрел?

- Гуляев воевода - ответил тот.

Этого Паштет не понял.

- Голова над "град - обозом". Боярин Мальцев.

И опять не понятно.

Сотник на пальцах, мимикой и всяко разно смог растолковать, что все это (широкий круг рукой) весь гуляй - город перевозится специальными людьми и в специальных телегах, этот обоз и есть "град - обоз", а командует им "гуляев воевода", чин такой специальный, высокий и почетный, потому как начальник этот может из имеющегося хоть башню осадную пушечную построить, хоть крепостцу, а или как сейчас - подвижное укрепление.

А Мальцев этот и раньше отличился. когда для осады Казани под его командой и по повелению Государя специально под Свияжском построили целую крепость, потом все бревна и доски пометили специально и плотами под Казань водой сплавили, где снова собрали - и получился у московских воев оплот прямо под носом у татар, что осаду укрепило и сделало положение куда лучше. А это не фунт изюму - такую крепость построить, да потом переместить на другое место в многих верстах. И здесь татарам гуляй-город, как кость в глотке. Не умеют они такие препятствия одолевать. Не по зубам им. Они ж конным строем стараются, а тут пеше надо, на кониках - то невмочь.

Паштет тупо слушал механическую, скрипучую речь сотника. Странное было впечатление - словно говорит сиплый жестяной репродуктор, да и вид у стрелецкого начальника был странный - он то говорил ясно и понятно, то сбиваясь на полупонятную велеречивость, словно на двух разных языках говорил, толкал лекцию о способах ведения конного и пешего боя у басурман. Многие бы историки из Паштетова времени дорого дали бы, чтобы ее выслушать, а для ослабевшего и очумевшего попаданца это было не шибко интересно. Да и понимал он с пятого на десятое. И в основном то, что совпадало с ранее слышанным на конюшне, благо там копытники старались знать все, с кониками связанное. Не все, конечно, но пара человек была упертыми и всерьез считали, что лошадь незаслуженно забыта, а и в современном мире для нее есть вполне место.

Так что некоторое впечатление о конном бое степняков и у Пауля имелось. И про тактические приемы конников степи слыхал ранее. Про хоровод или мельницу, что и сейчас так называются. Когда отряды конных стрелков скачут по кругу и, проскакивая мимо стреляют, чтобы нанести максимум потерь. А в них попасть сложнее. В двигающуюся мишень-то. И про тулгаму, то есть обход фланга и заход в тыл. Тем более про старый трюк - притворное отступление с ударом из засады.

И, конечно, про напуск, решительную лобовую атаку холодным оружием. 	Различался сабельный напуск и копейный напуск, он же калмыцкий или ойротский. Они, приемы эти могли переходить друг в друга, скажем, мельница в удар из засады. Но это все в конном строю. В пешем кочевые народы воевали, но не так ярко и результативно. Оборонительные строи имелись, а вот наступательный бой велся двумя тактическими манерами, иногда они были сразу оба, а иногда раздельно.

Наступала, грубо говоря стрелковая цепь, которая огнем (ну как огнем - на деле-то стрелами) издалека наносила потери, так как в степи хороших лучников можно было найти немало. Иногда они заходили во фланг, если противник не атаковал, и продолжали стрелять, в так лучники в атаку холодным оружием не переходили. Били издалека. Если же противник контратаковал, то потери среди стрелков были большими. Поэтому стали создавать вторую линию из воинов с копьями, чтобы отразить контратаку. Ну, ровно так же, как у европейцев с их пикинерами и мушкатирами.

Стуча нагревшейся пулей по зубам, Пауль невнятно заметил, что по его мнению зря татары вцепились в упорно обороняющийся отряд. Раз за разом его атаковали, это неправильно. И особенно при недостатке артиллерии. Правильная тактика идти дальше к Москве. А если уж было желание добить гуляй-город, то лучше оставить его притворно в покое, а потом ударить из засады, когда осажденные поверят, что татары ушли, и выйдут вдогон.

Сотник обозначил тень ухмылки и постарался понятно разъяснить сложное, а именно то, что сбродная орда у Давлет-Гирея, всякой твари по паре, а это значит точно, что начальников разных там многое множество. Потому со старшинством в войске, при плененном-то татарском воеводе, разобраться скоро не получится, каждый на себя одеяло будет тянуть, желая стать главным. А назначать другого главного при еще живом, хотя и пленном воеводе - нельзя, да и родич он близкий самому хану.

Тут Пауль то ли чуточку отключился, то ли стрелецкий начальник опять на высокий штиль сбился, но большую часть нюансов выборной системы воинского начальства уставший попаданец упустил. Понял только, что сложно все это очень, потому как учитывать надо массу факторов - от степеней родства, старшинства и давности рода, количества подчиненных воинов и черт его еще чего. Да к тому же, при хане - турецкий эмиссар, который и настоял на атаке, как представитель регулярной армии. Что-что, а турки осадным искусством прославлены по всему миру. И этот тоже туда же, понятно, что гуляй-город - не Константинополь, так и татары с ногаями - не турки. Он спутал осадную тактику с нужной здесь.

- А чего они так орут-то по-разному? - просто из вежливости спросил Паштет.

Степняки, как оказалось, имели привычку при атаке кричать свои родовые девизы, оттого от них был жуткий вопль. У каждого рода - свой. Что конкретно они орали - сотник не знал, да и не хотел знать. Дикари-с. Но барабаны и трубы у них добрые, потому барабанный бой и рев труб ободряет. Но против пушек и пищалей их стукотанье нелепо, как барабан - пушка и получше грохочет.

Паштет слушал в пол уха. Надо бы возвращаться к пушке, но странное дело - сил нет. Вот реально - не встать. Раньше такого сроду не было, а в этом времени - второй раз такое - после болота тоже ноги не держали... Эх, какое роскошное было болото, столько в нем холодной вкусной воды было, сейчас бы в него - напился бы от души...

Тут фон Шпицберген вздрогнул и опомнился. Вот уж ну его к черту! Хотя пить хочется люто, как из пушки... Эх, как он сидел у ручейков прозрачных и страдал оттого, что людей вокруг нету... Идиот... Вот сейчас полно людей - особенно там - за щитами и полем, заваленном рваными мясными тушами. Глаза бы не глядели... Странное все же существо человек, все ему не по нраву - и в лесу плохо было, нервничал, и тут - тем более... Одна радость, что тем, что за щитами кучкуются - тоже жизнь не сахар. Мелочь, а приятно это сознавать. И завтра опять побегут разлетаться в клочья эти людоловы...

Ну а какой ещё вменяемый способ в отсутствии артиллерии ? Только зерграш. Пробежать живенько простреливаемое пространство и удивить защитников количеством. Хотя тут веселиться нечего. Последние заряды остались. И ломаным дерьмом металлическим стрелять куда сложнее, чем откалиброванным каменным дробом или тем паче - картечью.

А все же картечь страшное оружие и еще долго будут ходить идеи запретить его по крайней мере против христиан. И даже одиночный выстрел кладет людей десятками, пули зачастую пробивают сразу нескольких один за другим. Многие храбрые люди потом говорили, что картечь остановилась за несколько человек до меня, как он значительном чуде. Тут себя Паштет поймал на том, что думает не о всяких напитках и мороженом, а только о воде. Слыхал, что всерьез голодающие тоже не о профитролях мечтали, а только о хлебе. И картечь переплеталась причудливо с мечтами о воде.

Причем в каких-то странных формах и видах. Сроду про декабристов не вспоминал, а тут вдруг вылезло из дальних закоулков памяти. Лед, вода, Нева, картечь... 	На Сенатской площади после нескольких картечей полк из 3000 восставших дрогнул и разбежался. Их с трудом смогли построить хоть частью на Неве и то ненадолго. А это европейские войска, там явно было некоторое число старых солдат и офицеров, что уже это пробовали. И все равно - запаниковали. Каково же татаровам, которые с таким не сталкивались?

Постарался встряхнуться. Чувствовал себя Павел, словно он забытая на солнце стеариновая свечка. Оплывало как-то странно тело, словно таяло на этой чертовой жаре и пот - бывший в первые дни обильным и прозрачным, теперь стал каким-то по ощущениям жирным и особенно липким, словно сахарным сиропом потел. Хотя на вкус - соль голимая... Встряхивание прошло так себе, прямо сказать, хоть и не без результата. Дошло, что сидит на самом солнцепеке. Умно, ничего не скажешь! Прохрипел что-то, насчет в тенек перебраться. Поняли, помогли встать, даже не ерничая и посмеиваясь. после лекарских экзерциций поглядывали на Паштета с уважением. Правда, все же спросил перед началом лечения сотник - нет ли в лекарствии этом чего такого, типа человечьего жира. Успокоил, что только минералы и растения и никакого колдунства.

В теньке под растянутой дырявой тряпкой было и впрямь полегче. Вот посидеть часик, в себя придти, а там и солнце не так жарить будет. Стрельцы, кроме караульных, ухитряются дрыхать, а Паше не получилось - башка после такого сна разболелась вчера. И сейчас еще как-то гудит... А может - оттого, что бахало под самым ухом орудие все время, отбило воздушными волнами мозги. И ей-ей - как затрещину получал при каждом выстреле! Давно слыхал, что от вибрации воздуха всякие трубачи на манер боксеров к старости имеют контуженные мозги и к ним в оркестрах относятся именно как к бравым и придурковатым, а тут не медная труба, ну то есть и медная и труба, но все ж калибром и убойностью погуще...

Сотник все говорил и говорил, словно прорвало мужика. Так-то был он немногословным, а тут вишь - понеслось потоком. Двое других стрельцов, сидевших свитой, помалкивали, слушали. Так бы сказал Паша, что наверное - это типа взводные сидят. Но знаки различия стрелецкие были ему неизвестны, разве что сабли украшены, хоть и скупо, а не чета простецким у рядовым. И та, что ему видна - и камешки какие-то в эфесе и накладки не деревянные в рукояти, а на кость похоже.

- Завтра - штурм? Все решается? - спросил в паузу. Просто, чтоб сотнику было не обидно. Тот понял, кивнул. Пауль вздохнул печально. Но чуточку усмехнувшийся стрелецкий начальник постарался его утешить. (Улыбаться никто не рвался, московиты и так с чужаками неулыбчивы, так еще и губы у всех на жаре и безводьи, считай полопались, потому просто больно ухмыльнуться).

Дескать, ничего страшного. Толпа плотная побежит опять. Не в ширь так в глубь прорубит просеку каждый выстрел из пушки. А еще стрельцы жеребья кинут. Да лучники ударят. И то что добежит, сильно меньше прежнего - встретят железом.

Нормально, судя по уверенности московита. А так да, сам видел своими глазами, что картечь по плотной толпе дает такой поток огрызков рваного тела и крови, что оная толпа охренеет. В перезарядке самый долгий процесс надежное пробанивание ствола, чтобы не осталось горящих ошметков.

А Гриммельсбахер с Хассе не раз рисковали и банили спешно, не как положено - взорвется не вовремя порох или нет, это как повезет, а вот зарежут, если не cтрелять, уже точно. Разок обдало игрока огнем и дымом, ходит сейчас копченым чертом. Странно, что ожоги совсем легкие - несколько пузырей на морде небольших. Что творили ядра - то не видал за дальностью, а вблизи - успел глянуть, как подпускали они атакующую толпу на 150 метров и на такой дальности разлет картечи как раз метров 25-30 - то есть перекрытием по всему фронту. И сквозь дым видать было широкую прореху в стенке атакующих. Где пушки есть - там считай первые ряды атакующих легли, и прямо напротив орудий и перелетами досталось вплоть до тех самых 400 метров, и лучникам тоже. И говоря проще - на этом участке атака захлебнулась. Глядишь и завтра обойдется. Попить бы еще. Уверенность московитов как-то успокоила. Осталось только жажда и жара, а страх потихоньку улетучивался. Или просто наступало тупое безразличие от обезвоживания?

- Хорошо, что татаровы к огневому бою не привыкли - выразился Пауль.

Сотник пожал плечами и словно по книжке прочитал: "Некто безбожный, неверный, который по своей кабаньей отважности, собачьему бешенству, называемый Шеремед, со своими чертями-собратьями облил головы правоверных железным дождем и помёл огненными метлами свинца"

Поглядел на удивленного Пашу и опять то и дело заваливаясь на высокий и непонятный штиль и сходя с него на просторечье поведал, про сражение под Судьбищами. Попаданец о таком и слыхом не слыхивал и ведом не ведывал.

Напрягся, тем более, что говорил сотник с точными деталями и уверен был фон Шпицберген, что был там сотник сам и своими глазами все видел. И это как раз тоже - успокаивало. Самое сложное оказалось понимать цифры на старославянском, а военный человек сотник не слишком упирал на художественность изложения, а толковал сухо, как и потом ветераны грешили, отчего их воспоминания читать было очень скучно и тяжело. Так и сейчас получалось.

Если понял правильно, то драка была с тем же Давлет-Гиреем, что и сейчас но с десяток лет тому назад. Понять хитросплетение случившегося тогда оказалось проще, чем полагал - еще и потому, что опять же вышло как сейчас. Орда оказалась не там, где ждали, сумел хан обмануть царя и вроде бы шел воевать черкесов, что под десницу Ивана перешли, а сам пошел по Муравскому шляху - на Тулу и Москву. Ну да татары известные хитрецы, не удивительно. "Лук натягивают в одну сторону, а стрела летит в другую!"

Войско боярина Шереметева, посланное на помощь черкесам, пересекая Муравский шлях увидело - тут прошла Орда! Сотни тысяч коней, овец и прочего скота как саранча выжирали в траве до голой земли широченную полосу по обе стороны дороги. Воевода принял решение - и пошел вслед татаровам. И вскоре догнал огромный обоз орды, везший все припасы для войска. Громадный запас стрел, жратва, баранты овец на прокорм, табуны сменных коней, верблюды, тысячи груженых телег, шатры, утварь, одежа и черт еще знает что! И даже прекрасных аргамаков ханских две сотни! Все, что нужно для успешного похода - все тут имелось.

Обозники были вырезаны, богатую добычу погнали и в Рязань и в Ряжск и в Мценск разными дорогами. Так, чтобы хан не смог вернуть себе весь обоз сразу. Для того, чтобы это сделать, пришлось послать половину войска Шереметева погонщиками да возничими, да и то людей не хватало люто, больно уж много захватили добра. А другая половина - в которой мальчишкой совсем зеленым и сотник был - пошла за Ордой. Хан, как только узнал, что его так обобрали и обидели, мигом повернул обратно, немало удивив жителей Тулы, которую как раз собирался штурмовать. Божьим провидением посчитали, когда грозная орда, даже не запалив посад, развернулась и ушла прочь.

Шли татарове полным махом и на второй день столкнулись с полками воеводы Шереметева на Судьбищенском поле. В конной встречной сече татарский авангард был разгромлен, но за ним шли все силы и своим тяжким таранным ударом они опрокинули боярскую конницу московитов.

Воевода был тяжело ранен, а бежавшие укрылись за стрелецкой обороной. Не зря готовились - гуляй - города там не было, потому пришлось помудрить и помахать топорами, валя деревья и устраивая из них загородь. Рубили так, чтоб оставались пни - до сосков отмеряя, чтоб пищали класть удобно. Отсекали ветки не у ствола, а чтоб дерево становилось рогаточной растопырой. И так укладывали, остриями в сторону атакующих. Овраги там имелись, так все это разумно сочетали - как рвы с завалами. Запас чеснока весь срасходовали. Преследовавшие татарове, уже празднующие победу, с ходу напоролись на эту оборону и стрельцы дали залп прицельно. Солоно пришлось - атаковали ордынцы яростно и неудержимо, без обоза все их дело рушилось сразу. Резались весь день, пороховой дым затягивал слоистым туманом поле. Вот там было страшно, потому как татаров было вдесятеро больше. И лезли они осатанело, не считая потерь.

Хан - настоящий воин. Сам свои тысячи в бой водил. До самой ночи рубились яростно. Стрельцам тоже приходилось сечься, да еще с неба сыпались тысячи стрел. Ночь мигом пролетела и сеча пошла с новой силой. Только вот уже стрелы у татар кончились, потому резня шла не в пользу ордынцев. А порох и пули у стрельцов еще имелись. И били они почти в упор, шили увесистые свинцовые шарики, размером с голубиное яйцо, сразу по два - три врага. И тогда татарам еще огневой бой был внове, это сейчас уже и сами научились.

За это время полоненный обоз ушел уже так далеко, что догнать его и степняки не смогли б. Хан это понял, обошел забивший пробкой дорогу русский отряд и пошел восвояси, не солоно хлебавши. Провалился Большой поход бесславно. Пошли татарове по шерсть, а ушли сами обстрижены. А Великий государь милостиво одарил и воеводу и ратников. Сотник поцокал языком, вспоминая с удовольствием свое первое дело.

За разговором и свечерело. Клевавший носом Паштет с трудом поднялся на ноги, потер ладонями лицо. Странно было - противное ощущение, словно не своя кожа, а сохлая залежавшаяся колбаса, покрытая липким и мерзким налетом. Козырнул автоматически сотнику, сам понял по удивленным глазам стрельцов, что к такому жесту они не приучены, но уже было как-то наплевать. Как-то сам собой воинский этот жест получился.

Камарады дремали в теньке от телег. Сел рядышком, вытянул ноги и как провалился. И зло разобрало, как когда-то в аэропорту, когда не мог понять, как работают краны в туалете, новомодные какие-то присобачили, то ли лазерные, то ли еще как - но с ходу было не понять, как их, подлюк, открывать. Хоть канючь, как тот герой анекдота: "Краник откройся!" И в этой громадной душевой, тоже ни черта было не понять - как воду-то включить? Заковыристые сантехнические приблуды нагло сверкали никелированными частями, пускали яркие блики, но воды не удавалось добыть. Ну не лизать же влажные стенки? И на полу, как на грех очень ровном и гладком ни одной лужицы. Чертовщина! Вот придется идти в бассейн, что за стенкой и пить воду оттуда, хотя она и с хлоркой.

- Не помывшись - в бассейн идти нельзя - заявил знакомый голос.

Глянул. Ну да, вездесущий Хорь сидит у костерка на гладком кафельном полу - и альва эта темная тут же - жарит что-то на прутике.

- Сосиску хочешь? - спрашивает.

- Какая же это сосиска - у нее вон лапы и хвост. Крыса это!

- Сразу уж и крыса. И не крыса это, а белка. Диетпродукт, сродни кролику. Полезно витаминами, солями и микроэлементами.

- Не, сам ее ешь. Мне воды надо!

- Нету воды. Отключили за неуплату у соседей снизу и сбоку.

- А я-то при чем? - разозлился Паштет.

- Так сам у соседей и спроси. Вон они - явились, не запылились. Слышишь, стучатся? - кивнул Хорь.

Паша зло стал засучивать рукава ватника, но те как-то не заворачивались, словно стали жестяными на манер кровельного железа. Глянул, что за чертовщина? И удивился, рукава до плеч были покрыты красно-коричневой засохшей кровяной коркой. А в дверь и впрямь настойчиво барабанили.

- Открой им! - велел Паша альве.

Та (или тот?) гибко вскочила на ноги, мигом оказалась у входа и щелкнула засовом.

- Это я зря! - успел подумать погорячившийся попаданец, увидев валящую в проем многоголовую массу червивого мяса с сотней оскаленных мертвых лиц...

- Голова садовая! Лови! - и Хорь кинул Паше вороненый автомат Калашникова обильно увешанный какими-то рукоятками, прицелами и прочими глушителями на планках Пикаттини. Попаданец махнул руками, но те были онемевшими и не послушались, оружие пролетело совсем рядом и загремело с металлическим дребезжанием по сияющему кафелю, скользя дальше и дальше, а по спине ледяным языком лизнул ужас. И не крикнуть даже! А вал дохлятины злой - вот уже! Беззвучно рявкнул от отчаяния что-то немое и рванул навстречу. Больно ударился лбом об что - то острое. Ошалело завертел головой, потирая ушибленное место с быстро набухавшей шишкой.

Дохлятина с обсохшими зубами и глазами мирно и спокойно лежала в нескольких шагах. Приснится же такая дрянь! А боковина у телеги - угловатая, да. И гвозданулся башкой сильно, аж искры из глаз. Стук, видать, вышел громкий - и Гриммельсбахер и Шелленберг обернулись и не то, чтоб заржали или ухмыльнулись, но прищурились оба ехидно.

- Черти гонялись? - спросил "Два слова" очень иронично.

- Мертвецы - сухо ответил Паша. Сил ушло на это слово так много, что понял - есть шанс стать еще большим молчальником, чем этот скупой на речи немец.

- Тоже нечисть! - уверенно заявил молчун.

Игрок недоуменно уставился на своего товарища. Видать такая болтливость была ему внове. А за щитами слитно грохотали барабаны "соседей".



Глава двадцать третья: Руки султана.



Осажденный лагерь замедленно суетился. То есть все поспешали со всех сил, готовясь к штурму - как могли быстро. Только сил на "мигом" не было и поспешалось как-то с затруднением, словно в вязком киселе двигались люди.

Утро еще было прохладным, солнышко только взошло и не успело еще раскочегариться. Глянул на дымки фитилей - и понял, что штурм уже начат, раз запалили, посмотрел в поле. Завыли бычьим ревом трубы, засвистели дудки - и у московитов тоже, хоть и куда жиже и разрозненнее.

Татары двинулись. И стена их атакующих в этот раз была куда цветастее и куда блискучее, чем все ранее виденное.

- Наша смерть - тусклым голосом сухо заявил Гриммельсбахер.

- Пестренькая такая - весело отозвался "Два слова".

- Десять против одного, что и сегодня мы живы будем - прошелестел Хассе. Неожиданно игрок, до того бывший в печали и грусти, оживился:

- Принимаю!

- Дурень азартный - хмыкнул молчун.

- Отбрызни, нудный филистер! огрызнулся неожиданно бодро игрок.

Цветастая стена катилась размеренно и неудержимо. Ярко-зеленые, красные, рыжие и белые пятна сочных, насыщенных цветов. Хорошая одежда, качественная и дорогая. И блики на оружии и доспехах. Не серое гнущееся железо. Сталь у них в руках. Блестящая, любовно отполированная. Дорогая и качественная.

Орудие рявкнуло и катанулось назад. Паштету показалось, что раньше бахнул канонир, чем делал это вчера. Расчет мигом перезарядил орудие, насовав всякого собранного вчера хлама. Поднял глаза - и обомлел - нарядно, по-праздничному одетые воины были совсем рядом. Опять рев пушечного выстрела и тут же треск пищалей и мушкетов. Руки задрожали, очень хотелось глянуть - где сейчас враги, если рванут бегом - то и все. Но все пушкари, не отвлекаясь, делали свою работу. И успели третьим выстрелом вбить горку металлического тяжелого хлама в набегающую толпу. Визг, рев, проклятья и гром близкой пальбы. Шелест стали близкий - наемники рванули из ножен шпаги, стрельцы - сабли. Волна атакующих докатилась до щитов, только не ринулась, как вчера через доски - на что уж там встали нападавшие - Паша не понял, но увидел над верхом щитов ряд голов в странных квадратных шапках, плечи - и внезапно пыхнувшие в принимающих стрельцов и немцев дымки. Татары сами дали залп из мушкетов! Стук яблок, крики, стоны и рев Хассе под ухом:

- Пауль, сто тебе чертей в печенку!!!

В странно замедлившемся времени потянул свою двустволку. По шлему щелкнуло что-то вскользь, но с такой силой, словно колом вдели со всей дури. Показалось, что голова оторвалась и теперь болтается там, за спиной на тонкой нитки вытянутой шеи. Присел на корточки поневоле, глаза заслезились, хотя откуда в высушенном до состоянии вяленой воблы теле еще влага? По бабьи взвизгнул Гриммельсбахер, скорчившись уткнулся головой в грязную, разжиженную прошлой кровью землю.

Показывая завидную скорострельность татары дали второй залп с верха щитов. Ответный огонь был редок и жидок, хотя в бахроме квадратных шапок образовались дыры и прорехи.

- Пауль!!!

Под мышки подхватили с боков, поставили на ноги. В голове гудело и сильно тошнило, адски захотелось блевануть, видел окружающее словно через грязное и неровное стекло, но раскаленным шилом в сознании - стрелять, стрелять, пока не поздно, валить этих бойцов пока есть возможность, эти ребята - мастера боя, умельцы, не хуже немецких наемников. И Нежило тут же - вопит тихонько, широко открыв щербатый рот:

- Хозяйин! Вот тута я!

Хорошо, когда есть мышечная память. Если б не отработка прицеливания до осточертения еще там, в будущем времени - ни хрена бы не смог своей отбитой головой командовать уставшему до предела телу. А так оно само, это тело приложило ружье к плечу и пальцы сами нашли курки и спуск.

Удивило, что дуплет весомо качнул тело назад, аж ногами пришлось переступать. Да, ослаб, реально ослаб. Пальцы сами закинули патроны в казенники, не так шустро, как в компьютерном шутере, но все же - быстро. Увидел, что редкая стала бахрома, довернул свою легонькую двустволку в другую сторону, словно башенные корабельные орудия - врезал по тем голова и плечам с самострелами, что над другим щитом торчали. И еще. И еще.

Рядом рассыпалась острыми щепками боковина телеги, о которую оперся спиной. Приложило доской плашмя, словно кто-то по ней сзади пнул. Понял - пули рядом шмякнули.

Смертная тоска накатила - сейчас влетит свинцовый шарик в пах - раздробит таз и все - только волком выть останется. Почему-то попадания в грудь и живот Паштет опасался меньше. И еще то помогло, что суетился он, как однорукий в почесухе, некогда было упиваться своими терзаниями и страхами - просто не оставалось времени на постороннее.

Празднично и ярко одетые воины уже ловко прыгали через щиты, явно им там помогали так сигать. А с этой стороны встречала жидкая цепочка еще державшихся на ногах стрельцов и наемников. Вал атакующих отбросил защитников к телегам, Хассе орал, отбиваясь в тесноте банником - впрочем, весьма успешно, здоровенный, зараза - и Пауль понял задачу.

Еще вчера поглядел - щиты были надежно прикреплены к земле - оглобли - станины примотаны веревками к вбитым колам и суетившиеся там во время боя татары как раз яростно резали эти веревки, чтоб рванув освободившиеся оглобли, опрокинуть щит и открыть пролом своим. Точно то же сейчас делали и эти красавцы яркие, сгрудившиеся именно у мест, где крепеж был.

Их уже здесь было много, но за щитами теснилось и орало куда больше - перебираться через более чем трехметровый забор было все-же непросто. Рухнут загороди - и потоком польются, тогда - точно - сметут. Да просто даже массой своей. Выражение "живая сила" тут было наглядным.

И следующие выстрелы Паштет сделал по круглившимся беззащитно зеленым, красным, оранжевым и синим спинам. И слаженно возившиеся кучки воинов рассыпались под картечью, враги падали, корчились, вроде наповал и не убил толком, а работу сорвал напрочь. Но и его заметили - кинулись, благо недалеко. А навстречь - свои в перехват, сшиблись рядом тесной собачьей свалкой, пошла грызня. Даже саблей толком не маханешь в давке такой, словно час пик московского метро, кулаки, ножи, зубы - все в ход пошло, только б врага убить или хоть покалечить. Многоголосый рев, вой, ругань самого забористого свойства на нескольких языках сразу заглушили стоны и проклятья раненых. Точно - поле брани!

Попаданец в последний момент ухитрился прыгнуть спиной вперед на повозку, заскочив задом на побитую пулями телегу. Краем глаза успел схватить юркнувшую под ту же телегу приметную рубашку покойного Шредингера, тут же о слуге думать стало некогда, только и успел пнуть сапогом в оскаленную рожу, самую ближайшую и накинувшихся на него цветастых вояк, ответно словил больнючий удар в грудь чем-то остро-колючим, отмахнулся по бритой башке горячими стволами ружья, получил по зазвеневшему шлему и тут же чем-то тяжелым по ляжке, туловищем дернулся дальше, отползая и отбрыкиваясь ногами от лезущих следом. Помогли свои, выдернули с телеги, как морковку с грядки.

Залязгали сабли - рубились теперь через телегу, стало где размахнуться и паре этих странных татар, метнувшихся следом, досталось в несколько лезвий - чуточку у московитов сабли оказались длиннее, чем у пришлых, да и были у ярких в руках странные сабелюки - выгнутые лезвиями внутрь. Походя вспомнил - ятаганы называются. Тут же забыл, потому как не до того стало.

Не пойми откуда - со спины грохнул нестройный залп самопалов и стоявшие рядом стрельцы в меру своих оставшихся сил ломанулись на ту сторону, пока врага пулями посекло и чуточку враг растерялся, потеряв многих своих. Оглянулся. Прям картинка - последние солдаты Урфина Джюса, только одеты в стрелецкую грязную рванину и замотаны окровавленными тряпками. Все, кто из раненых еще мог пальнуть из мушкетов и аркебуз - стояли колченогой поломанной изгородью, вторая линия защиты, она же - последняя. И не только пищали оперли на подставки, а и сами с какими-то подпорками и самодельными костылями были, офигеть картинка.

А кто мог рубиться - как раз сейчас атаковали со всей злобой и яростью, какая еще осталась у обессиленных, измученных жарой и жаждой людей. И закрыли врага спинами, мелькая в дыму и поднятой топочущими ногами пылище. Кряхтя и по старчески опираясь на ружье, словно на посох, влез на телегу, зададанил поверх голов стрельцов и немцев - пришлые уже порастеряли в сутолоке свои странные шапки, бликовали бритыми башками, оставалось только надеяться, что по своим прилетит меньше, чем по врагам. Но отличать было просто - свои грязные, запыленные, закопченные, тусклые, а враги - свеженькие и чистенькие, словно манекены с витрины какого-то диковинного магазина восточных креативов.

У фон Шпицбергена еще оставалось сколько-то патронов - штук пять - шесть, когда эти странные татарове смогли отбросить прижавших их к линии щитов московитов. Оно понятно, упавшего защитника заменять было некому, а яркие все лезли и лезли с той стороны, как вода в половодье перехлестывая линию обороны. Много их там было еще! Порубленные, помятые московиты опять перекатились через телеги - и уперлись!

Паштет не успел спрыгнуть сам, на него фурией налетело сразу двое бодрых врагов - синий и красный, но не рассчитали рывка, думали, что наемник в каске прочно на ногах стоит, большой ведь и с виду сильный, но попаданец так вымотался, что его повалили как кеглю и все трое загремели с телеги на землю.

Алые, блестящие, ровные, словно искусственные, зубы лязгнули у самого кончика носа. Яростно лязгнули, по-собачьи, словно капкан щелкнул. Ружье зажалось между телами и чисто на рефлексе ухитрилась правая рука до ножика дотянуться и - как тому, ночному гостю - в бок пырнул со всей оставшейся дури, раз, еще раз, еще раз, следуя заветам фехтовальщика. Без участия уже разума, некогда было думать, да и силенки все ушли на то, чтобы локтем в нос откинуть синего врага и не дать алому этому отхватить пол-носа своего.

Краешком сознания мелькнуло, что странно выглядит этот красный - рожа, словно красная литая пластиковая маска, только яростные серые глаза пялятся бешено с ощеренной по волчьи морды. Опять синий кинулся, схватился за край каски, стал отжимать голову, чтоб горло открылось. А потом плеснуло на Пашу теплой мокрядью соленой и синий угомонился вдруг, пальцы вяло по одному отлеплялись от горячего края шлема. И бешеные голубые глаза тухли на оскаленной роже совсем рядом. Собрав все силы и волю спихнул с себя словно свинцом набитую трупнину. Доперло, что был враг в алом кафтане, да еще густо кровью его залило... А синий так и сидел в мирной такой умиротворенной позе на коленях, плотно угнездившись задницей на пятках.

Только вот странноватое что-то в нем тоже было. Наверное потому, что не хватало головы. Бордовые струйки словно питьевой фонтанчик еще прыскали из узорчатого среза шеи.

Кто-то помог встать. Все тело болело, особенно висок - рукой провел - не понял ничего - вся рука в кровище теплой, а дырки не нащупал, хоть и саднит сильно. Тупо посмотрел на сунутую в руки двустволку, с трудом узнавая. Машинально сжал горячие стволы рукой. Странно отупел и ослаб как-то и сердце тяжело и неприятно ворохалось в груди, стучась о ребра слабее, чем обычно. Слабее и обреченно.

Вроде не дырявый, кровь не хлещет, а голова тошно кружится и медленно все вращается вокруг, словно собирается попаданец рухнуть в обморок или как раз наоборот - в себя приходит после потери сознания.

Вроде орет кто-то сбоку и трясти стало. Но не сам затрясся - чужие жесткие пальцы на плечах. Плавающим взглядом всмотрелся - "Два слова" за плечи ухватил и орет что-то... Как у него смешно рожа дергается и язык чистенькой тряпкой розовой из грязной до невозможности рожи... Забавно. Паштет даже хихикнул, но тут Шелленберг влепил ему справа - налево и обратно по физиомордии хлесткие пощечины. И у попаданца словно лампочка в голове включилась. Он словно вынырнул на свет из мутной глубины.

- Стреляй же, Пауль!!! Очнись, они лезут!

- А... ваяфо.. эм... ох - пересохшие губы складывались как-то неправильно.

- Стреляй же, каменнодеревянный олух царя небесного!!! - секунду тупой взгляд Паштета таращился на орущего наемника. Что-то было не так, но что - неясно. Отшатнулся, у лица сквозануло острие чего-то бликанувшего на солнце, убралось прочь с лязгом, "Два слова" хекнув натужно, отбил эту сталь своей шпажонкой.

И двустволка начала бахать словно сама по себе. Если бы не занудное и упорное настырство Хоря и Навахи, заставлявших Паштета нарабатывать мышечную память, делать ряд манипуляций с боевым железом машинально, не думая, погиб бы он уже давно. 	А теперь это спасало. Тело рефлекторно уклонялось от близких ударов, стреляло, перезаряжало - и тяжелые цилиндрики патронов попадали точно в казенники, пальцы взводили щелкающие тугие курки и жали на спуск. То же и сейчас. Только скоро рука в сумке стала шарить вхолостую. Хоть и очень не хотелось верить в то, что было, в общем, очевидно: патроны кончились. Все кончились, до последнего, без остатка.

А потом ничего не осталось делать, как с размаху гвоздануть прикладом в замахнувшегося врага, со всей дури, чтобы не успел секануть своей странной саблей. Дури в Паше всегда было много, а нежная охотничья ружбайка не была рассчитана и сделана для таких выходок. Приклад, крякнув, отлетел было в сторону, но удержанный ремешком, стукнул укоризненно хозяина по локтю.

Цветастого визитера словно сдуло, но на его место тут же ринулись двое таких же.

И единственно, что мог сделать попаданец - это перехватить жгущие жаром руку даже через перчатку стволы и врезать по голове первому. Сам удивился результату - что-то сухо крякнуло, словно палку переломили, чудом сидящая на голове странная шапка перекосилась и оказалась вмятой в лоб напавшему. Тот, вместо того, чтоб, как положено - свалиться замертво - пыром воткнул полированное лезвие своего ятагана Паштету в живот.

И это было очень больно. Так больно, что у попаданца словно второе дыхание открылось и он теперь уже совершенно сознательно и с большей мощью врезал по ненавистной шапке казенниками сломавшегося ружья, пользуя стволы, как дубинку.

Опять хрустнуло и, наконец, странно скосивший к носу глаза, яркий стал заваливаться на своего товарища, мешая атаковать. Тот отпихнул умирающего в сторону, размахнулся во всю силу и с чего-то не ударил, а выронил себе под ноги острие и, согнувшись пополам, исчез из поля зрения, как то не по-мужски взвизгнув.

Его тут же заменил другой да и на место того, с проломленным черепом, встал новый враг. Вокруг вертелся какой-то цветной калейдоскоп с преобладанием алого цвета. Пашу лупили не жалея, он бил в ответ тоже во всю силу.

Выжить было невозможно. Оставалось только доиграть эту чертову партию до конца. Подороже продав свою жизнь. Такую, как оказалось из этого времени глядя, комфортную удобную и интересную. И даже пожалеть о дурацкой выходке с паскудным порталом уже было некогда. А потом то ли ремешок лопнул, то ли его разрубил секанувший по щеке клинок - но столь послужившее боевое железо свалилось с головы и улетело черт знает куда. И теперь по шее попаданца лилась его собственная кровь - по неприкрытой голове сразу и прилетело чем-то острым.

Трижды Паштета роняли и дважды он все же поднимался. На третий раз пришлось уползать под телегой, а то бы и забили. Теснота рукопашки не давала толком махать саблями и ятаганами, драка шла самая такая зверья - пырялись ножами, душили, крутя жесткими пальцами шеи, выдавливали глаза и рвали рты, грызли врага зубами и конечно - молотили кулаками и всем, чем ни попадя.

Под ногами путались раненые и умирающие, подметки скользили на валяющихся трупах и пораненных и там - внизу - тоже дрались со всем остервенением уже пропоротые и искалеченные, доплывавшие кровью. И Паштет охнул и задергался, когда его чем-то острым очень болезненно пырнули снизу в пах, охолонуло ужасом - не сделали ли чертовы татары евнухом - но по ногам не полилось противной горячей мокрядью, сообразил - фиговый листочек фартука от старого ментовского бронежилета прикрыл надежно нежное паштетово тело от злой железяки кочевной.

В ушах от рева, стонов и ругани гудело, чем дальше - тем сильнее, глаза уже видели плохо и - странно - словно красной пеленой все подернулось. Враг давил и положение было безнадежно. Рваной клиповой нарезкой видел какие-то куски - то Шелленберга, рвущего из развороченного чужого лица застрявший в костях черепа нож, то стрелецкого сотника, который еще и прикрывать Паштета ухитрялся, виртуозно кромсая татар странным топором на короткой ручке, то вражеские выпады, которые пока не оказывались фатальными, но каждый мог стать последним в Паштетовой жизни, мельтешащие узорчатые одежды, яркие и пестрые - только теперь мало было белого и зеленого с синими - все уверенно становилось карминово - красным, только разного оттенка. А еще стоять было сложно - мало того, что и ноги ослабели, так еще и подошвы разъезжались на мокрой земле, отчего бившиеся насмерть воины чуточку напоминали стадо коров на льду или шоу Бенни Хилла, только вот комизм этого было некогда заметить - так, только странность нелепая мозгом отмечалась. Не как в кино, нет, совсем не как в кино.

Момента, когда вдруг все вокруг изменилось Паша не запомнил. Вот только что получил - в который раз - по морде чужим кулаком, ответно пырнув куда-то, словно в пластилин нож воткнув, увернулся от чужого лезвия, секанув ножиком по глазам атаковавшего - а что-то как в воздухе пронеслось. Не понял что, но почему-то взревели сиплыми сорванными голосами соседи - и немцы и стрельцы, причем как-то радостно, вроде как-то оживились, словно по толпе режущихся насмерть людей ток проскочил.

А враги - те наоборот как-то замялись, стали озираться, загалдели испуганно и растерянно, натиск их внезапно ощутимо ослаб. До того орали что-то слаженно и ритмично, сразу после выкриков атакуя дружно всей массой, напоминая этим волны прибоя, а тут - определенно даже неопытный Паша понял - что-то у врага не так пошло.

Московиты и немцы с ними - сами, откуда только силы взялись - поперли растерянного врага обратно к щитам, молотя топорами, саблями, шпагами, дубьем и чем попало. И попаданец физически ощутил невероятное - сопротивление врага вдруг ослабло. Это было неописуемое ощущение, которое он бы словами не смог объяснить - но враг СЛОМАЛСЯ. Вот вдруг - ожесточенно прущие напролом, не жалея себя, воины хана вдруг стали растерянно озираться, как-то странно засуетились, словно сдуваясь и теряя накал. Вот столько что были - львы, а теперь скорее - стадо баранов. И теперь их резали, а они - Паштет даже протер залитые подсыхающей кровищей глаза - теперь враги сигали через щиты обратно - то поодиночке, а мгновениями позже - потоком. Побежали!!! Они - побежали!!!

И это вызвало такое воодушевление даже у попаданца, что словно его подменили! И, яростно заорав что-то хрипатое и самому непонятное, он дернулся преследовать отступающих врагов, но его кто-то придержал за шкирку, решительно, но деликатно.

Оглянулся недовольно - канонир Хассе. Вида преужаснейшего, сразу бы и не узнал - по глазам только понял, кто это грязное кровавое чучело в изодранной, словно собаки рвали, одежде.

- Что это? Что происходит? - спросил его.

- Царь подошел с войском и ударил хану в спину. Атакующее нас войско не развернуть сразу - и это гибель тартарам. Разгром и гибель. Резня с двух сторон. Но наше дело - пушка. К орудию надо добираться, бой еще не кончен! Мы - не есть пехота! Пусть они режут друг друга боевым железом, белым оружием. Мы - канониры, наше оружие черное - гром с молниями! Пока - вот тебе аркебуза, залезай на телегу и примени ее! - непривычно возбужденно и многословно выдал речетативом старший канонир.

Паштет успел довольно прицельно (ну, говоря откровенно, ствол круги описывал но в толпу промазать трудно) бахнуть в сгрудившихся у щитов врагов, потерявших за это время всю щеголеватость и нарядный лоск, и самое главное - потерявших нахрап и злую волю победить. Опять же непонятно по каким признакам, но сейчас уже они - отбивались, а их били! Нежило принес еще два самопала заряженных, только фитиль пришлось переставлять поочередно. Бахнул и ими. И кончилась с этой стороны резня. Кто не сообразил убежать - лег кровавой неряшливой кучей, завалив искромсанными своими телами приступки щитов. А из-за загороди несся многоголосый визг и рев и улюлюкание.

- Государь пришел! Государь! - загомонили радостно стрельцы.

Сотник уже строил своих - и мало же их осталось!

Пушка стояла почти не видная под завалом из мертвецов и раненых. Немцы деловито добивали еще живых врагов. Пощады на этом поле не было вовсе. Никакой. Разве что добивали быстро, не веселясь над чужими муками и не растягивая удовольствие - только в этом проявляя гуманизм и милосердие. Хотя, как уже понимал пообтесавшийся в этом нетолерантном времени Павел - и это уже было очень немало. Быстрая смерть тут и была милосердием. Вон как Нежило рассказывал про пленных крымчаков, которых насадили жопой на колья. Вскоре совсем не осталось никого, кто мог бы исподтишка пырнуть зазевавшихся пушкарей - добили всех старательно и качественно. Пораскидали тела - и пушечка предстала перед глазами.

Видно было, что кто-то попытался порубить спицы колес, а в затравочном отверстии косо торчала вбитая наспех пуля, но для канониров это было сущим пустяком.

Хассе какой-то железной хитровывернутой приблудой легко выдернул мятую пулю, буркнув поучительно - осуждающе, что полуоглохший лекарь-артиллерист понял худо, но ориентируясь на пару понятых слов, перевел как порицание глупцов мохнозадых, которые ленятся таскать с собой молоток, отчего забить пулей затравку задачка верхней сложности.

- Свинец - не железо! - согласно кивнул головой "Два слова". Он определенно проверил - не запихали ли враги что в ствол. Радостно осклабился уголками рта, ствол был пуст и туда сразу же пошел ковш пороха и пыж. Вопросительно глянул на старшего канонира.

- Ждем! - ответил тот. Но как понял попаданец - приготовлены были и пара ядер и ломаное металлическое дерьмо, служившее вместо картечи.

Паша доковылял на плохо слушающихся ногах до амбразуры в щитах, помог оттаскивать за еще теплые ноги и руки заваливших ее мертвецов. Осторожно выглянул в поле. И удивился - разрозненные и убегающие прочь кучки татарской пехоты, которой было слишком мало, сравнивая с тем валом, что шел в начале штурма, рубили носившиеся по полю кавалеристы. Рядом что-то загрохотало - стрельцы сами опрокинули пару щитов так, как до того пытались сделать татары - и теперь из лагеря в поле рвались конники, выливаясь лавой в проделанные проходы. Грохотали по доскам копыта, кони визжали свирепо с нескрываемой радостью вырываясь из голодного и обезвоженного лагеря на простор, хотя и видно было - ослабли лошадки-то, стоя на солнце без воды и сена.

Следом поспешным шагом рванули и стрельцы. Тоже волоча ноги, потому как голодно было в лагере все эти дни - так спешили за татарами, что бросили свои обозы для скорости, силы отдав обозу с гуляй-городом. Практически все это время и не жрали толком, разве что кто конины сырой пожевал, лошадки уже дохнуть стали от такой жизни.

Нежило куда-то подевался. Паша поискал глазами рубашку покойного Шредингера - приметная она была. Не увидел, надо думать - жив пострел. Как-то уже и привык к слуге-то.

Остались только пушкари да раненые. Понятно, если ударом с тыла и фронта удастся опрокинуть татар - то уже и все. И сейчас сидя в кольце гуляй-города чертовски хотелось выбраться из этого раскаленного солнцем и заваленного трупами вонючего пекла. Паше пришлось напрячься и помочь раненым, которые удивительно стоически переносили все беды и напасти. Чистых тряпок не было и в помине, мотал раны чем попало, надеясь в глубине души, что обойдется с такой антисанитарией. И таблеток потратил массу - когда спохватился, что надо бы и поберечь - осталось их совсем мало.

А потом стало чуточку жить легче - прибежал Нежило с еще какими-то не то чужими слугами, не то обозниками просто - но принес канонирам ведро воды, на такой летней жаре показавшейся чуть ли не ледяной. Когда пили - казалось Паше, что вода эта всасывается с шипением еще во рту и пищеводе, не успевая до желудка докатиться. И оживали с каждым глотком, тут-то впору было вспомнить про сказки про живую воду.

- Бочку скоро прикатят с водицей-то - радостно сообщил пацаненок весело скаля щербатый рот.

- Куда зуб дел? - поинтересовался, возвращающийся в человеческое состояние Паштет, потихоньку входя в меридиан. У него самого болели обе челюсти и пара зубов ощутимо шатались после сегодняшнего предосудительного развлечения в виде банального мордобоя с поножовщиной. Слуге тоже по мордахе настучали?

- Выпал, хозяйин - как о само-собой разумеющемся сообщил малолетний слуга.

- А ну да, он же малой еще. Молочные там выпадают, то се... - подумал Паштет. И вот ведь странность работы мозга - сидя тут он сообразил - что за сорокозубый пришелец валялся кучкой погрызанных костей в лесу. Как раз - вот такой же Нежило. Или девчонка малая. Где-то ж сидят в челюстях заменяющие молочные постоянные зубы. А головенку детскую зверье погрызло немилосердно, вот зубешки и повысыпались...

Жизнь определенно налаживалась, благо и солнце пошло на убыток, жарило не так люто и бочку с водой привезли, а потом - и вторую и первая, опустев - мигом обернулась, да и Гриммельсбахер притащился к пушке, опираясь на какую-то клюку. Ногу он волочил, бок явно берег, дышал с одышкой и вместо морды у него была синяя подушка, в складках которой с трудом угадывались места, где были глаза, нос и рот - но живой. Как ни странно, а видеть этого ковыляющего самостоятельно пройдоху Паше было приятно. Хоть и редкая скотина его камарад - а все же - свой. То, что приятственности могла быть причиной и банальная корысть - попаданец не подумал.

Притащил потоптанный игрок с собой забытую по причине солености лютой жратву - сумку с вяленым трофейным мясом - и сейчас - с водичкой пошла это твердокаменная говядина на ура, только б зубы не сломать, потому как аж за ушами трещит. И так соли хотелось! Ну, понятно - даже облизнуться было сложно - налет на губах и коже - не соленый, как от пота бы полагалось - а горький и с омерзительным послевкусием. С трудом сообразил, что потерял соли много, а горечь - от горелого пороха, копотью легшего на одежду и кожу.

Опять с ранеными возился, пришлось и страдальцу игроку три витаминины выдать, чему тот обрадовался несказанно, потому как видел - стрельцам и немцам порезанным и прострелянным давал Паштет по одной таблеточке - а камараду - аж три!

И черствый душой прохвост отплатил добром - собрал с помощью "Два слова" странные квадратные шапки пришлых и оказалось, что не зря - на каждой был небольшой, но тяжеленький значок - как оказалось - из золота. Вроде и пустячок - а сверточек увесистый получился. Вообще шапки были странными - из отличного сукна, с приделанным сверху белым тонким и дорогим явно полотном, но саму структуру этих шапок Паша понять не мог до того момента, пока посмеивавшийся Хассе не показал наглядно, просунув руку в эту шапку, что оказалась очень похожей при этом на великоватый рукав.

- Эти сукины сыны, гори они в аду - ени чери. Руки султана. Каждого направляет невидимая султанская длань. Так что это не шапка, это и есть рукав. Потому и сшиты из такого доброго материала - пояснил он.

- Так это были турки? - доперло наконец до Паштета.

- Не совсем - поморщился брезгливо старший канонир.

- То есть значит - не турки? - туповато спросил Паштет. Спросил просто для того, чтобы не свалиться и не уснуть каменным непробудным сном. Выпитая вода, страшное напряжение последних дней, драка такая, в какой никогда раньше участвовать не приходилось - вымотали попаданца практически до донышка. И если не отвлекать себя на разговор - то просто - напросто выключится организм, словно вскипевший электрический чайник.

- Не совсем турки. Точнее не турки совсем. Их для салтана отбирают из семей всякой сволочи румейской и валашской и хорватской и черт их знает из кого, да простит меня святая Варвара. Совсем маленькими детьми. И воспитывают воинами салтанской гвардии. С младых ногтей. Потому по крови и породе - они не турки. Даже по одежде сам видишь - отличаются, мордами тоже - бороды бреют опять же. Но по силе удара и огневой мощи - они в турецком войске - лучшие. А уж их пятерки для штурма - совсем гадость для любого христианина - уверенно, с видом знатока пояснил старший канонир. Усмехнулся, велел вертевшемуся рядом Нежило стоять спокойно и хапнул здоровенной пятерней маленького слугу за стриженую макушку. Властно повертел мальчишеской головой.

- Вот так великий салтан управляет каждым своим слугой из ени чери!

И действительно, на минутку показалось Паштету, что продетая в ставшую рукавом шапку рука тянется издалека. Потом наваждение схлынуло, оставив только неприятный холодок.

- И откуда ты столько знаешь? - удивился попаданец.

- Глаза и уши держу открытыми, а турки сейчас везде лезут. Знакомых моих много с ними встречалось - и по купеческим делам и в войне. А больше знаешь - проще жить.

- Знание - сила! - подтвердил и "Два слова"

С этим спорить было трудно. Дальше Хассе, явно гордясь своими энциклопедическими знаниями стал распространяться о том, что так-то у турок все как у нормальных людей, воин имеет земельный надел и землепашцев с которого и сам кормится и вооружение себе справляет, это не только в культурной Европе принято, но и у этих диких московитов так же. Но с такими ополченцами возни много, да и воюют они своевольно, дисциплины не знают, и каждый сам по себе. А чем знатнее и родовитее - тем все сложнее. Рыхлая выходит армия, управлять трудно, да и умения мало, зато самомнения много и каждый сам по себе. И каждый магнат в свою сторону одеяло тянет.

В итоге как поросенок такая армия - визгу много, а шерсти мало. Потому и выкручиваются правители, кто как может. В Европе - наемников используя, умелых и свирепых, салтаны вон личное войско из ени чери имеют, а тут царь Йохан тоже стрельцов набрал и кромешников своих скликал. И да - они воюют неплохо, гораздо хуже, чем немецкие наемники, но в сравнении с поместным ополчением - весьма недурно - великодушно признал старший канонир.

Пауль слушал с виду внимательно, но понимал с пятое на десятое, кивал согласно и старался не уснуть. Странно, стоило попить водички и уже и жара не так мучила и солнце не калило яростно. Даже как-то и вонь слабее и мух меньше.

Грохот боя укатился уже за предел слышимости. Те, кто остался за щитами, подготовились вроде как к новому бою, но через силу - и чего скрывать - уже спустя рукава. Враг разгромлен, войско московитского царя Йохана опрокинуло тартар, можно чуточку расслабиться после лютой напряги и придти в себя.

Подошедший к орудийному расчету московит в темно-сером наряде заговорил на вполне приличном немецком. Хассе хмуро вытаращился на гостя, следом и "Два слова" угрюмо пробурчал что-то нелицеприятное.

Гость был хорошо одет и обут, с красивой саблей на боку, за шитым золотом кушаком засунут украшенный серебром и цветными камушками кинжал. Сам тоже впечатляет статью и видом, но при том странное ощущение - и Пауль сам бы не сказал, что озадачило и насторожило его. Вот напоминал визитер не то коммивояжера с моющим пылесосом, не то свидетеля Иеговы. Во всяком случае даже сто рублей Паштет ему бы не одолжил. Что-то не то было с гостем. И вроде глаза не бегают и морда вполне мужественная, но - неприятно, что он рядом даже стоит. Определенное подспудное чувство, что собирается впарить какую-то дрянь задорого. И чуточку брезгливо.

- Нет, Штаден, нам не нужен командир над орудием. И расчет у нас достаточный. Вернется начальство - с ним и толкуй. Нет, меня это не интересует, и да, не надо рассказывать нам про свои подвиги, мы о них слышали - отбрехивался от подошедшего Хассе. Впрочем, довольно вежливо, без грубостей. Но притом - непреклонно. Гость был настырен, но тут его коса нашла даже не на камень, а на стенку из тесаного гранита. В итоге этот непонятный чужак плюнул в досаде и ушел дальше, аккуратно перешагивая через валяющиеся в омерзительном безобразии трупы.

- Кто это? - полюбопытствовал Пауль из Шпицбергена.

- Ты же слышал! Генрих Штаден, кто же еще.

Надо было полагать, что сам старший канонир абсолютно уверен в том, что это имя и фамилия настолько хорошо всем известны, что и добавлять ничего не надо. Паштет пожал плечами. Вообще-то лишний здоровый и умелый вояка в пушкарях не помешал бы. Хотя с чего-то Паулю не очень бы хотелось заполучить такого камарада. И сам бы не сказал - с чего такое ощущение.

- Не слыхал! - усмехнулся Шелленберг.

- Да, не слыхал - согласился с ним Паша, чем сильно снизил иронический настрой компаньонов. Они переглянулись, явно вложив в это действо извечное "Эта молодежь ни черта не знает!", хотя и были нисколько не старше Паштета, разве что от лихой жизни солдатской выглядели сильно потасканными и потертыми, отчего внешне в отцы годились, особенно тощий и морщинистый "Два слова". А налитой и хорошо кушавший попаданец - как раз ровно наоборот выглядел моложе своих лет.

- Фанфарон и трус - коротко охарактеризовал ушедшего не солоно хлебавши гостя молчун.

- Да, именно так - подтвердил и Хассе. Потом покачал укоризненно головой и продолжил, что разумеется, храброму воину, нужно уметь рассказывать про свои героические подвиги, иначе наниматель может не понять, какое сокровище будет служить в рядах его войска. Паштет кивнул, что-что, а то, что "Реклама - двигатель торговли" он помнил отлично. Канонир удовлетворился этим согласием и продолжил говорить о том, что бывает, конечно, что и в запале и поэтическом воодушевлении храбрый воин может капельку преувеличить свои заслуги. В конце концов именно так и рождались старинные баллады и легенды о великих героях. Но меру все же надо знать, особенно когда заливаешь это в уши своим же камарадам, которые знают тебя как облупленного. И одно - когда идет застольная болтовня, подогретая вином и водкой, а другое - когда все выдается на полном серьезе. Такое портило репутацию даже и заслуженным людям, признанным всеми героям.

С этим Паштет совершенно не стал спорить, потому как с детства запомнил свое удивление, когда узнал, что брехливый барон Мюнхаузен, выставленный в сборнике его баек сущим треплом, на деле был суровым и заслуженным воином, ротмистром созданного в Санкт-Петербурге императорского кирасирского полка, отличившимся не раз в русско-турецкой войне и трепотня про полеты на ядре и скачках на половине лошади - были как раз о тех событиях, когда нанятый царицей немец был в боях. Боевые награды и отличная репутация сильно не совпадали с шутовским образом фантазера.

Да и в быту смехотворный балабол был отнюдь не таков, как его опозорили в книжке. Очень удивило побывавшего в Боденвердерском музее Мюнхаузена попаданца, что если засидевшегося гостя барону не удавалось спровадить вежливо, то он нажимал на специальный рычажок в гостевом кресле, отчего из сидения в седалище непонятливого тут же впивался здоровенный гвоздь. И, как правило, этот тонкий намек невежды понимали отлично и откланивались тут же. Как-то это не соответствовало создавшемуся позже образу несерьезного болтуна и фигляра. Обсуждать это с камарадами не имело смысла, потому как Иероним фон Мюнхаузен сейчас еще и не родился даже, но мысль понятна, и посыл яснее ясного, привычны немцы привирать про свои подвиги, это для них совершенно нормально, вон откуда ноги растут у той мемуарной лжи, что бурно расцвела после разгрома Третьего рейха.

Так вот этот Штаден позорил звание достойного немца неудержимой и чудовищной брехней. В ней не было никаких оснований и при том она не носила характера бескорыстного (в отличие от мюнхаузеновской, как для себя понял Паштет). 	Корыстен был Штаден до безобразия и за это его не терпели камарады. Взял его было на службу Йохан в свои кромешные войска, но и там чертов выскочка все завалил. Позорит он имя немецкого воина, а это наносит убыток всем. И то сказать - последним "подвигом" чертового, прости за грубое слова святой Рох, трепача было то, что поставили якобы его охранять брод. И командовал он двумя сотнями московитов. Застава оказалась на пути орды и все погибли, кроме Штадена, которого якобы в пылу боя сбросили в реку и течение унесло его, спася от верной гибели. Судя по брезгливому выражению загорелого лица старшего канонира он ни на грош в эту историю не поверил.

- Сам сравни - ткнул пальцем и молчун - себе в грудь, в канонира, в Паштета - и потом в сторону ушедшего гостя. Тут и говорить было нечего - грязные, драные, закопченные и извозюканные в засохшей кровище очень сильно отличались от немного запыленного, но идеально чистенького хвастуна. Ясно совершенно, что в рубке он участия не принимал, отсидевшись где-то в тылу, в обозе.

- Удрал, подлец? - уточнил Паша.

- А как ты сам-то считаешь? Все легли, а его река унесла, словно щепку или...

- Говна кусок - подсказал Шелленберг.

- Вот-вот! Именно этот продукт! Зато скандалы при выплате жалования или тем более - дележе добычи - гарантированы и обязательны с его персоной. Ну его в пекло, такой сатанинский подарочек.

Тут влез в разговор Нежило, до того старательно мявшийся неподалеку, а сейчас улучивший момент в паузе разговора. Вид у слуги был озадаченный.

- Хозйин, я твою шапку железную нашел, целая, хоть и помятая, а самопала твоего диковинного нигде нет!

Легкомысленный Паша махнул при этих словах рукой, все равно капсюлей уже не осталось, да и в ходе драки поломалась ружбайка немилосердно, так бы сказал, что и стволы погнул, колотя по туркам (или как их там?) А заслуженный шлем принял в руки с удовольствием, понял уже заслуги этого неуклюжего с виду изделия.

Блестящие царапины, несколько длинных разрубов глубиной аж в полмиллиметра и продолговатая вдавлина - явно от пули - наглядно говорили, что десяток раз - самое малое - голову попаданца спасло это тусклое железо от весьма неприятного знакомства с разным острым и быстрым. Камарады неодобрительно перглянулись - и канонир выразительно моргнул молчуну. тот встал было - как бы невзначай, но очень похоже - именно пройтись по полю боя и все же найти диковинную аркебузу лекаря.

Но это действо прервало появление капитана Геринга, чертом влетевшего за линию щитов. Конь под гауптманом был явно свежий, седло непривычное глазу, попона цветастая по-варварски. Трофейный коник явно, бодрый. В отличие от зеленолицего "Стальной Жопы". Теперь у хап-атамана не только башка была перевязана, так и рука замотана цветной шалью с пробившимися бурыми пятнами.

- Живо собирайтесь! Все, кто может скакать на коне! - рявкнул капитан.

И прозвучало это так тревожно, что поневоле канониры вскочили на ноги.

- Войско царя не добило тартар? - спросил за всех Хассе.

- Какое к чертовой матери и его бабушке царское войско? Его тут и близко нет! - зло ответил гауптман, снизив силу звука.

- Но ведь на тартар напали с тыла! - немножко растерянно спросил старший канонир.

- Воевода московитов огневым боем отгонял три дня тартар от оврагов на краю этого вагенбурга. Вчера конница, что могла еще ездить - ушла по оврагам между тартарами и ногайцами в тыл к ним. И сегодня ударила по ханской ставке со спины. Каждый нужен, хан ушел, сможет собрать бегущих - нам конец! Понятно?

- Да, господин капитан. Очень понятно - не без тревоги в голосе сказал Хассе.

Паштет не совсем понял, с чего это оба компаньона так враз посерьезнели. Бегут же татары, а уж что такое разгром бегущего войска - он отлично знал. Был период в его бурной жизни, когда приходилось дежурить по ночам, а спать было нельзя никак. Зато можно было рубиться в разные компьютерные игрушки, правда на стареньком слабом компе, что скрашивал его дежурства, могли идти только весьма древние игры, не насиловавшие железо лихими требованиями из-за современного навороченного графония.

Зато игрушки старые были более разумными, чем многочисленные современные, берущие только картинкой, но безмозглые по сути, почерпнуть оттуда что для ума было невозможно.

Вот в древней стратегушке с тактикой "Рим. Тотальная война" четко было показано то самое - в бою нет таких лютых потерь, как при бегстве разгромленного войска, которое победители режут как волки - овец. Конец сражения - самая страшная бойня. Уж что-что, а в электронном виде много чего Пауль фон Шпицберген видел. Одних крупных сражений - за несколько сотен. Так что уж совсем неграмотным в резне он и тут не был. И сам частенько в той игре использовал этот прием - внезапный удар по вражескому военачальнику лихим кавалерийским рейдом или толковой засадой - а после гибели начальства чужое войско переставало быть скованным в единое целое, рассыпалось на отдельные отряды и главное было заставить бежать пару - тройку вражьих отрядов, дальше вся армада рассыпалась как карточный домик и можно было безнаказанно резать в панике убегающих врагов, ликвидируя напрочь до того мощное войско. Если побежали - то уже как лавина снежная - не остановишь!

Но старший канонир явно настроен был иначе, благодушием от него и не пахло, наоборот - собрался весь. Словно как перед новой атакой.

- Да что такое-то? Они уже бегут! - сказал Паштет.

- При всем том. что мы их выпотрошили и повыпускали на этом поле кишки - их все еще втрое больше. Если дать им передышку - опомнятся и навалятся опять. Сил у них полно пока. Удар был по ханской ставке, потому войско без головы. Но этот хан - воин и он не трус. Отбежит и придет в себя. И все остальные тоже. И нам придется очень солоно, мы обессилили и нам тоже повыбили многих. - вразумил Хассе.

- Гнать и бить! - буркнул Шелленберг. Он тоже споро собирался.

С поля прискакали на трофеях, выгодно отличавшихся от очумевших своих лошадок, несколько стрельцов, немцев и сотник. И так же поспешно собирались остатки войск для погони, из лагеря выжимали все, что можно. "Ну, Васенька, ну еще капельку!" - вспомнилось Паше. Загребли и обозников и слуг и даже часть раненых. Лихорадочно суетились, даже странно...

По просьбе сотника стрелецкого трех канониров передали соседям. Зачем - то Паштету было неведомо, но приятели его восприняли такой ход совершенно спокойно и даже с чуточкой радости. И Геринг тоже дал "добро" не слишком раздумывая. С лицом, правда не совладал, плохой он был бы игрок в покер. И вроде как и опаска на его морщинистой морде отразилась и затаенная радость - словно сделал крупную ставку.

Паштетов коник сильно ослабел и аж просел, когда тем более крупнотелый попаданец взгромоздил на его спину и седло и самого себя. Показалось Паулю, что если и побежала животинка, то так, что ноги сзади волочились.

- Погоняй! Надо спешить! А если сдохнет - черт с ним - там татарский табун! - порыкивал сбоку двужильный Хассе. Но Паштету никак не удавалось себя мобилизовать, эти чертовы жители прошлого были куда выносливее.

Проскочили густо заваленное трупами поле и даже отупелого попаданца тряхануло эмоциями - он раньше не видал такой яркой картинки успешной работы черным оружием, а то, что попадалось в инете - было без мух и запахов.

Картечь сильно рвала тела человеческие, но на удалении - там, где весело прыгали шарики ядер - целых тел не было - рваные куски мяса с грязными раздерганными тряпками из которых торчали странно целые руки - ноги, придававшие абстрактной, в общем картине, рваного мясного хлама крайне неприятную конкретную определенность.

Комендантская служба у московитов была налажена неплохо и хоть по - прежнему Паша понимал предков с пятого на десятое, а то, что прокричал вымахавший к ним стрелец в красном кафтане - в общем понял. Приняли сильно вправо и скоро уже выскочили к сбатованному табуну татарских лошадок, где суетилось два десятка странно малорослых татар. Пяток из них вскочили на уже распутанных лошадок - без седел - и колотя их в бока босыми грязными пятками пустились наутек во всю мочь. Оставшиеся сбились в кучу, ощетинились какими-то дубинами и кривоватыми копьями с разномастными грязно- серыми лезвиями.

Стоять им пришлось недолго - ровно столько, сколько понадобилось десятку стрельцов и трем немцам слезть с коней, вставить подожженые фитили в свои аркебузы и самопалы и дать нестройный залп в кучку татар. Мушкеты и пищали, как длинные, тяжелые и потому неудобные в погоне не брали с собой. Легкая стрелковка в руках. 	Промазать было трудно. Те, кто из врагов уцелел под градом пуль попытались атаковать, но их, бегущих, хромающих и плачущих, походя - словно гриб сшибая пинком сапога, снесли стоявшие наготове конные стрельцы. Даже и махать топорами и саблями пришлось недолго - вояки тут из этих пастухов были совсем никакие, положили всех мигом, глазом не успел моргнуть.

Паштет уже ничему не удивлялся. В том числе и тому, что привычный хрестоматийный образ пехоты стрелецкой развалился уже давно. Какая к черту пехота, если у каждого стрельца самое малое по паре своих лошадей и передвигаются они в конном строю все время. Воюют пешими, да и то не всегда. Чистые драгуны. Да и немцы туда же - все конные, хрена тут найдешь дураков, что пешедралом топочут.

Уже когда переставил свое седло на татарскую лошадку - сообразил, почему татары были такими низкорослыми - когда сел на новое приобретение и проезжал мимо порубленных. Мальчишки. Лет 10 - 12. А вон тот, кого свирепый удар лезвием развалил от плеча до пояса - так и еще мельче. Хотя жрут они тут не так, как в будущем, может и постарше, не выросли на скудном рационе. Нет тут диетологов, педиатров, витаминов и прививок. Акселерации тоже нет. Мясной, обильной белками пищи. И долго еще не будет.

Что-то ворохнулось в душе у цивилизованного человека Павла. Не, так-то он не был идиотом и к дурацкой толерантности относился более, чем презрительно, но все же вколоченные с детстве основы гуманизма слабо ворохались в подсознании. Опять же вколочено, что детей нельзя убивать, да и физиономии у мертвых татарчат были очень уж невзрослые. А тут их вырезали безо всяких яких. Не делая никаких поблажек. Да они - по всему видать - сильно бы удивились, если бы к ним проявили толерантность и гуманизм. 	Тут такое не в чести. Хотя чего говорить - вон сзади "собакой на заборе" скачет конный Нежило. И тоже никакой ювенальной юстиции и на дух не было, когда его семью эти самые людоловы в рабство забрали.

Так что та же монета заплачена. Тем более, что как человеку из будущему, Паштету только тут стало приходить понимание - что такое "рабство". От частого употребления всуе это слово потеряло свою жуткую реальную основу. Никто толком не понимал из всех этих блогеров и борцунов с системой, что такое - быть в рабстве, они легко обвиняли своих оппонентов в этом, понятия не имея, что на самом деле - быть рабом. Да и церковные деятели с их "божьими рабами" тоже добавили свою лепту в затирание страшного первоначального смысла.

Раб - не человек. У него нет ничего своего, вообще. В том числе и воли и мыслей. Это двуногий автономный инструмент, даже не скот. К скоту отношении более человечное. Воин к своему коню относится с теплыми чувствами, крестьянин почитает свою корову - кормилицу. А раб - это как ходячая лопата или сидячяя приспособа к веслу.

Кто будет питать чувства к лопате или веслу? Да никто. А каково этому самому ходячему веслу - да всем плевать.

И то, сколько сотен тысяч славян угнали в рабство эти самые крымчаки, в свое время потрясло Пашу. До того как-то в памяти осталось только рабовладельческие цивилизации Древнего мира, Греции и Рима, да масса негров, которыми заменяли в Америке вырезанных под корень аборигенов. Ну и стараниями кучи либералов, конечно еще приплетался пару десятилетий рабский стиль жизни в "сраной Рашке"тм. Как царской с ее пресловутым крепостничеством, так и советской и современной, разумеется.

Когда совсем недавно дошло - что сам может стать рабом, то есть не человеком, а чужой вещью - прошибло холодом. Отсюда, из этого времени, шелуха словоблудства видна была отчетливо. Какие к черту общечеловеческие права? Нет таких в принципе. Есть военная сила государства, которая может обеспечить эти права, да и то, только те, что это государство соизволит дать. Нет государства - нет и прав в принципе и любой, кто в этот момент сильнее - банально может отрезать тебе башку, просто захотев показать свою волю или для забавы. Что отчетливо было видно на всех территориях, где государства рушились.

Ютуб это наглядно периодически показывал во всем безобразии, а цивилизация, дабы у нервной публики, перекормленной толерантностью и правами не возникло неприятных вопросов, спихивало неудобные наглядные последствия "демократических цветных революций" во всякие маргинальные "уголки подонков", прямо говоря, что кто это смотрит - тот мерзавец, маньяк и негодяй и уж к мнению таких ублюдков прислушиваться некомильфо никак. И потому вопрос - как обстоит дело с обеспечением "общечеловеческих прав" вот конкретно у этого человечка на видео, которому на камеру как барану режут глотку, или жарят живьем - даже не стоит и поднимать, он неправильный изначально. А лучше обсуждать обеспечение прав трансгендеров. Вот это - хорошо и подходит для нерабов.

При том опять же виделось это самое государство отсюда отнюдь не как в интернетных баталиях.

Не что-то типа волшебного джинна, который обязан мигом выполнять любую прихоть любого самого тупого и бесполезного члена сообщества, не схематичная структура подавления одними классами других классов, а скорее - как муравейник, где только и можно выжить отдельному муравьишке. Да и сколотили это самое свое государство отдельные муравьишки именно для того, чтобы и банально выжить и защититься от злобных соседей и да - для того, чтобы совместно обеспечить себе эти самые права и с ними - комфортность жития. Платя за них своему государству - обязанностями.

Только государство могло выставить управляемую армию, чувствительно давая по сусалам разным негуманным хотелкам жадных соседей. А уж что за сложная и продуманная штука - организованная армия - Паштет знал. Даже вот эта, средневековая, в которой верх технической мысли - не космические спутники и армады танков с бомбардировщиками, а простые металлические трубы примитивных пушек и пищалей. Со всем снабжением, с разнобоицей боеприпасов к разнокалиберным самопалам, с гуляй-городом, с массой жратвы и фуража, с обозами и табунами... Со всей многотысячной массой живых существ, которых каждый день надо поить и кормить.

В седле Паштета ощутимо качало. Мелькнула мысль - эх, глядеть бы на все это отдохнувшим! Картина разгрома татарской армии была потрясающей и неописуемой! Брошенное имущество, поля, заставленные шатрами, стада в тысячи голов, брошенное оружие и трупы лошадей и людей создавали громадную панораму гибели колоссального воинства. К сожалению, Паштет был вымотан до донца. Да и не доводилось ему раньше так скакать, меняя одного коня на другого. Лечь бы. Пожрать и поспать. А потом - воевать, но сначала поспать. И пожрать. И попить.

Но начальство, лаявшее цепными псами, погоняло и погоняло. То, что хан странно не предпринимает попыток остановить и собрать из бегущего стада - мощный ударный кулак - было непонятно совершенно. Потому как не был Девлет ни трусом, ни слабаком.

Тем не менее - татарское войско бежало сломя голову. А московитское - выкладываясь до донышка в рывке гнало и рубило невезучих, не размениваясь на пустяки, на сбор трофеев, занятое одним - выбить ядро напавших.

Понятное дело, что хуже всех пришлось тем, кто был на худых коняшках, кто не успевал унести ноги. У богатых еще был шанс. У бедных - нет.

Не было пощады в этой гонке. Проигрыш был быстрый и наглядный для каждого. А Паштету главное было - не свалиться с коня, он уже и соображал с трудом. Три коня заводных, скакавших за плачущим Нежило, да хозяин из Шпицбергена, которому было тоже впору рыдать коровьим голосом. И у остальных - заводных коней по трое - четверо.

Старая козацкая шуточка насчет того, что не лыцарь тот, кто голым седалищем ежа раздавить не может, сейчас - как и многие забытые в будущем вещи, заблистала свежими гранями. И Паша и слуга его недоглядели - и в первый же день набили себе кровавых мозолей на задницах и ногах, там где намяли стремянные ремни. Седла татарские удобные, но непривычные, да еще непрерывная скачка часами, сутками - и вот пожалуйте. Хоть вой.

И ведь обучался конной езде, и на галопе гонял смирного Марка и рысью тот бегал, казалось, что опытный копытник стал. Ан такой нагрузки и помыслить не мог. Компаньоны, словно безжалостные всадники Апокалипсиса скакали рядом и потешались над неженкой. Надо полагать, у них задницы были покрыты роговым слоем, как пятка старого бродяги.

Впрочем, делали это они не издевательски, а - по-товарищески. Понимали, что лекарь - не воин, в полном смысле этого слова. К тому же и удивлял их странный товарищ своими привычками. Откуда им было знать, что очень неудачно вспомнились Паштету рассказики старого лекаря. После того, как вырвались из безводного гуляй-города и от души напились - понятно, что организм радостно воспринял воду и мигом ее переработал, как положено, выводя всякую дрянь из уставшего организма. И если до того - по словам романтичного Хассе - ссали струйкой сухого песка и пыли, то теперь мочевой пузырь у Паши раздулся до неприличия, а отставать от отряда было категорически запрещено. 	Московиты скакали, как заведенные, останавливаясь только для того, чтобы мигом переменить коней. И вот сейчас уже слезы из глаз, как охота слить - а не остановиться. Между тем, запомнил Паша про пациента, которого доставили в дежурство старого лекаря. Отправилась мужская компания на рыбалку, естественно приняли от души алкоголия, отправились на резиновой лодочке, погодка стояла осенняя, прохладная. Ну и захотелось одному из компании облегчиться. Но на свою беду был мужчина уже в возрасте, да еще - профессиональный шофер. Тут Паша не понял намека и доктор кратенько проинформировал, что профессиональные заболевания как были, так и существуют, только теперь они менее выраженные, чем "грудь сапожника", как называли вдлавлину посредине грудной клетки от постоянно прижатой для неподвижности колодки, или сумасшествие шляпников и маляров - от паров ртути, или свинцовое отравление у художников и ткачей - белила раньше были смертельно опасны. Да и однотипнее стали профессиональные хвори. Сидячая работа печать накладывает.

Так что у многих - геморрой, и нарушение осанки со всем сопутствующим. А у профи водителей как правило еще и хронические простатит с гастритом. Вот, соответственно и у пациента был простатит. И как положено при такой хрони - нарушение мочеиспускания. Потому залихватски, как более молодые компаньоны, ссать брандспойнтной струей с борта в воду он не мог. Вялая же струйка попадала на резину борта, чем был очень недоволен хозяин навороченной лодки. Пришлось терпеть пока лов не закончили и не приплыли на островок. А там оказалось, что дырочка закрылась, кап-кап - и все! И тут пациент испугался. Потому как чуял - сейчас что-то внутри лопнет. 	Остальные сначала взялись потешаться, но очень скоро и сами испугались. В берег они лодкой попали, а вот машины вести оказалось некому. Нет, товарищи вызывались наплевать на все - и спасать, но как самый протрезвевший видел водитель, что недалеко уедут. И побежал бедолага по лесу до шоссе. С шоссе уже скорую вызвал, но еще пришлось подождать.

Медики засадили катетер и слили два с половиной литра уже бурой мочи, чем просто жизнь спасли - снова себя живым человеком почуял. В больницу клиент отказался ехать, попросил добросить до вокзала, что и сделали. Все бы хорошо, но последняя электричка ушла десять минут назад. Пошел человек устраиваться в гостиницу. А городок - в погранзоне. И без внутреннего российского пачпорта не пущают, а у него только загранпаспорт - чтоб погранцы не цеплялись и был план еще и к финнам заскочить после рыбалки. Кое-как за серьезные деньги устроился в хостеле. Но поспать не вышло - опять кап-кап и та же радость с переполнением мочевого пузыря под гланды.

Вызвал опять скорую помощь. Приехали те же - уже знакомые. На этот раз уже попал в больницу, из которой улепетнул утром, с прикрепленной к бедру емкостью и катетром в нужное место. И рассказал это доктор с тем, чтоб Паштет себя и в этом берег - нельзя долго такие вещи терпеть, пережмет набухшими органами нежную тонкую трубочку мочеточника - и вот вам фейерверк из глаз! Даже без сопутствующей провокации в виде простатита, алкоголя, вызывающего прилив крови в малый таз и охлаждения, заставляющего почки работать гораздо интенсивнее. А с ними - гарантированно.

Теперь до ярких звезд, сыплющихся из глаз, было уже близенько, а чертовы московиты гнали и гнали. Выкосили походя несколько попавшихся группок каких-то затрапезных охламонов-нищебродов, хотя и конных, но явно из голытьбы. И не останавливаясь - дальше.

- Лей с коня! - серьезно посоветовал "Два слова".

- Как? - не понял Паштет.

- Вот так - и чертов наемник встал на стременах и заструячил, вбок повернувшись.

Брызгало в разные стороны, много попало на сапог и лошадь, что чинному Павлу не понравилось вовсе. Да и не был он уверен, что удержится. Этак и навернуться - раз плюнуть. Это немец чертов на коне - как в уютном кресле.

- Вонять потом будет! - крикнул он соседу.

Тот только желтые зубы оскалил в ехидной улыбке. Ну да, после нескольких дней боев видок у всех был тот еще. И запах - тоже. Нет, конечно, не так, как в российском кинематографе, том же "Викинге" где герои все в дерьме, но кровища, пот, копоть... 	Особенно - кровища. Как - никак в человеке литров пять этой жидкости, и когда тушку кромсают люто - считай всю ее сердце и выпуливает в окружающую местность. А потом ходить скользко.

Спасли Пашу татары. Наскочили на здоровенный уходивший обоз, там уже кто-то рубился, помогли своим, наказав не желавших расстаться со своим добром пришельцев. Бой был жаркий, но короткий. Те, кто первыми нарвались на вереницу груженых телег с охраной, бегло глянули что где - и отправив пару десятков с приглянувшимся, сами кинулись дальше.

Паша успел разок пальнуть, а потом уже и не в кого было - ловили и резали чужаков перемешавшись. И он этим воспользовался, удивившись - насколько мир заиграл красками после простого дела - всего-то слез с седла и облегчился. Глянул орлом, плечи расправил.

Его компаньоны тоже не занимались суетным делом резни. Зажурчали рядом, но аккуратно, видно было, что готовы в любой момент обороняться. И Нежило стоял рядом, сгибаясь от груза трех аркебуз. И фитильки у сметливого пацана дымились, пока стволы глядели в небо. Мимолетно Паштет умилился, больно уж напомнило и армию и полигон с техникой безопасности. На сердце даже потеплело. Но кончилось блаженство быстро - взгляд упал на распластанных почти там же, куда мочился - убитых татар. Странно удивило, что какие-то карикатурные у обоих лица - зубы редкие и странно торчат вперед.

Окликнул всеведущего Хассе. Тот пожал плечами выразительно, но молча. Типа чего ты от диких дикарей ожидал? Потом неожиданно на вполне приличном русском осведомился об этом у бывших за его спиной конных стрельцов - ишь, а их оказывается дополнительно охраняли! Не заметил даже.

Старший из троих бодигардов уверенно ответил, что это признак хорошего воина. Тут даже Шелленберг поднял недоуменно брови. Московиты переглянулись с видом всезнающих авгуров. Потом их старший не спеша и с легким превосходством наглядно показал - чтобы стрелять с коня из лука на полном скаку надо узду в зубах держать. Понятно, что конь пытается башкой вертеть, спотыкается и сама узда жесткая. Потому вот так у матерых лучников зубы и выпирают вперед, а у невезучих и вылетают. Тут повезло - колчаны у татаровей пустые. Фома неверующий, по фамилии Шелленберг не удержался - сапогом перевернул обоих мертвяков. И точно - в колчанах ни одной стрелы. А одежка диковинная неплоха, только в кровище свежей измазана и порублена.

Переглянулись и немцы. Икнулся тартарам тот погром в пороховом обозе, сгорел запас стрел.

И опять на конь, бросив вереницу телег. Гнать! Гнать!





ПРОДА

Глава двадцать четвертая: Лутовое горе.





Обычно простым воякам неизвестны высокие замыслы начальства. Мало что перед собой солдат, да и командир малого ранга, видит, потому в целом картина ему не понятна. Трудно сверчку со своего шестка оглядеть весь мир.

Но сейчас общий замысел был понятен всем - и стрельцам и затесавшимся в их компанию наемникам. Татарское войско почистили, как репку. Лошадкам, верблюдам, баранам и быкам нужно жрать каждый день. Потому толпы скотины вражеской паслись на серьезном удалении от основного лагеря, выжирала масса скотины траву до голой земли, потому и раскиданы были стада на пастбища вроссыпь. Последний штурм шли пеше делать, потому, когда началась резня в тылу по сатанинскому замыслу воевод первым делом разгромили ставку хана, вторым - почистили орду, как апельсин от корки - отрезав массу серьезных вояк от скота - и ездового и тяглового и пищевого.

Разумеется, силенок на все не хватило, больно уж громадной была вражеская армия, но старались, как могли. И это дало плоды - несколько тысяч ордынских мушкетеров - легли все, практически поголовно. Были ли это только турецкие ени чери или - как с явной тревогой обеспокоено переговаривались друг с другом стрельцы - и татарские уже появились у хана своерощенные, не суть столь важно было для Паштета.

Врагу навязали свою волю, выбив руководство, поломав управление и координацию действий, порушив связь и изрубив первым делом самых лучших бойцов. И громадная орда, связанная авторитетом хана - и его господина - самого султана - рассыпалась на племена, роды, семьи - и все спасались, как могли, сами по себе, не до общего дела стало. Грозное привидение всего царского войска напугало противника до усрачки, а у страха глаза велики! А теперь уже и не могли остановиться с преследователями, что им на плечи сели. Не свалиться бы только на всем скаку!

Отступающая многотысячная толпа рвалась за Оку - там можно собраться, перевести дух, построить оборону с опорой на реку. Воеводы московитов это отлично понимали, потому делали все, чтобы не пустить бегущего врага на броды, где можно было бы переправиться без потерь и быстро. Уж что - что, а знали отлично - прижатое к воде войско при торопливом переплывании глубины понесет потери страшные. Сами друг друга топить будут. А учитывая и то, что бегут татары и ногаи без массы сменных лошадок - тонуть будут еще лучше, усталые животинки - плохие пловцы.

На третий день Паштет своими глазами (честно говоря слипавшимися, хоть спички вставляй) увидел - как оно выглядит на деле. Словно пастушьи овчарки стрельцы и казаки загнали толпу цветастых врагов к реке в месте гибельном. Попытку прорваться - отчаянную, но плохо организованную и потому бестолковую - отбили, хоть и с трудом - и теперь паникующая толпа ломанулась в реку. Кучей, давя друг друга, совсем потеряв голову. Словно кипящая лава в реку полилась, только бы уйти от занесенной над головой холодной сабли, только бы унести ноги!

И это была гибель. Оставалось только подавить остатки сопротивления и сгрести всех туда - в реку. А там - хоть и глубина смешная - метра три самое большое, а тонули переправляющиеся, словно в бездонном океане, плавали степняки плохо, лошади - у кого еще остались - были измотанными, сами теряли последние силы и тонущие в слепом отчаянии мертвой хваткой вцеплялись во что угодно, утягивая на дно и других, что может и спаслись бы, не тяни их вниз десяток окостеневших рук. Вой, ржание и непонимаемая ругань и проклятия и мольбы оглушали даже на расстоянии.

- Хоть кино снимай - промелькнула нелепая мысль у попаданца, когда он глядел на это фантасмагорическое зрелище тонущих одновременно сотен людей и коней. Жуткое зрелище, тем более, что распахнутые в последнем отчаянном вое рты, выпученные от смертного ужаса глаза, руки, бьющие бессмысленно по воде, пена и пузыри на месте, где только что барахтался живой человек...

- Добро пропадает - хмуро, но внятно буркнул "Два слова". Он определенно не одобрял того, что столько одежды, обуви и монет сейчас идет на грунт. Сам он умел плавать, потому еще и нотка презрения имела место.

- Сзади полно - в тон ему и тоже очень лаконично отозвался Хассе. Старший канонир смотрел на это куда спокойнее и не без злорадства. И тут же встрепенулся - от кучи тонущих, отбиваясь от цепляющихся смертоносных рук реально саблями и взблескивавшими кинжалами - отделилась кучка всадников, не больше десятка. Резко забирая в сторону, вышли на чистую воду и целеустремленно поперли по течению, выискивая место, где берег позволил бы выбраться из воды на ту сторону.

Шанс у них определенно был - ширина Оки тут была меньше ста метров, а кони, хоть и уставшие - явно были из ряда вон. Гикнули казаки, поспешно меняя лошадок на заводных, каркнул сотник, его подчиненные тоже засуетились - не все, с десяток, но явно - лучшие лошадники в группе. Паша не совсем понял - с чего суета. Потом доперло - отличные кони и пловцы поблескивают мокрым золотом - смыло купелью пыль с одежды, вылезло золото шитья и доспеха на солнышко. Не простая публика!

- Вздуй фитиль! - велел Хассе и тоже тронул свою лошадь с места.

- Правильно! - одобрил Шелленберг. Глазенки у него загорелись, хоть и устал, как собака. Теперь его словно оживили, прямо воспрял духом.

Теперь параллельно плывущим по берегу не спеша ехали перехватчики. Смотрели соколами, наконец увидели что-то, гикнули и половина ломанулась вперед, очертя голову.

С ними и Шелленберг дернул, а Пашу движением руки остановил начальник. Понятно, без нас разберутся. Чудом не переломав ноги, лошади перехватчиков спустились к воде и поплыли напересечку золотой группе. Паштет уже подумал было, что сейчас пойдет драка в воде, но нет - казаки и стрельцы выбрались на противоположный берег, опередив беглецов всего на пару десятков метров.

- Стреляй, но золотого не зашиби! - велел Хассе и сам бахнул в плывущих, намекая, что дальше плыть им будет некомфортно. То же сделали и несколько стрельцов, а казаки воткнули в воду и плывущих с десяток стрел.

Намек поняли правильно и попытались прорваться, но шансов не было, практически. Силы неравные слишком и бой вышел короткий, просто стычка, взблеск оружия, кто-то мешком с коня. Оставшиеся в живых четверо были скручены и связаны. Даже странно. До того никого в плен не брали, да и эти-то не сдались, их сшибли с коней арканами и замотали как болонскую колбасу веревками. Часть переправившихся поскакала дальше - туда, где везунчики из основной толпы уже выбирались на берег, а четверых пленных, избитых, окровавленных и мокрых, скоро представили определенно обрадованному этим начальству.

- Их хауптманн, по - тартарски называется "мирза" и его сыновья - показал редкую осведомленность старина Хассе.

- Выкуп? - догадался попаданец.

- Еще какой! Повезло нам - мы в их отряде тоже доля будет - деловито кивнул старший канонир. И определенно - озаботился чем-то, посерьезнел.

- Я что-то не заметил? - встревожился и Паштет.

- Такой разгром я впервые вижу, раньше все было куда меньше по размерам. И потому грызет меня мысль - как не упустить такую удачу? Наш молчун тоже это понял - добро пропадает! И тут этого добра столько, что можно стать вмиг богачом. А можно набрать всякой дряни и остаться в дураках! И не перейти дорогу кому большому, а то и растопчет - сказал уверенно опытный вояка.

Оставалось только озадаченно почесать затылок, сдвинув нагретый солнцем шлем. Уж что-что, а страдания при сборе добычи, которую в компьютерных играх называли лутом - Паше были известны. Конечно это чуточку разные вещи - реальная военная добыча и виртуальное добро, ценной только в этой конкретной игре, но говорил старый доктор, что для организма без разницы таковое - чувства ровно те же возникают и реакция организма ровно та же.

Потому и запомнилось ощущение, когда после боя со всякой сволочью надо забрать трофеи. Да, конечно они только на экране монитора и ценны только для персонажа игры и только в этой игре, но - ощущения те же. А все не утащить. И было несколько игр, где инвентарий у главного героя был безразмерным, в той же симпатичной а ля средневековой "Готике" и "Ризен", к примеру, там с одной стороны не надо было мучиться сомнениями и грести все подряд, но это захламляло всякой ерундой, которая и до конца игры не пригождалась и мешало быстро разобраться в своем инвентаре.

А с другой стороны - черт его знает, что может пригодиться - попадешь в монастырь, а там за грубый ответ влепят задание вымести все кельи - и будет нужна метла... Бегай, ищи ее, заразу - а так в инвентаре - оп, аж шесть метл. Мечта дворника! Хотя на кой черт могучему магу метла? Летать он может и без нее. Да и воину - мечнику - тоже вроде как не то...

И совсем другое дело - если таскаемый тобой груз ограничен весом - как в классических первых "Фалаутах" или удививших залихватскостью, нетолерантностью и прочими привлекательными вещами "Санитарах подземелий".

Сколько раз после боя приходилось ломать себе голову - что взять? Аптечки или патроны? И какие патроны - к автомату или к дробовику? Или к тяжелому пулемету, которого пока нет, но патроны эти - лютая редкость и на вес золота будут, когда пулемет наконец будет в руках. Без патронов-то его мощь нулевая!

А сколько возни было с броней и одеждой! Въедливые особо игроки даже составляли ценностные таблички - и не жаль же времени было, где давали расклад на стоимость на фунт веса или клетку инвентаря.

И если в начале игры нищий и голый игрок греб все подряд, благо каждая копеечка на счету, то чем дальше - тем солонее становился выбор. Не возьмешь аптечку грошовую - и в следующей стычке глупо истечешь кровью на груде ценностей... Вот и думай. А бросишь ценный автомат в угоду аптечке - так доберешься до торговца без драки - останется кусать локти и грызть ногти.

Очень хорошо понимал Хассе в эту минуту. Да еще впридачу - тут, в жизни многое от компьютерных игр отличалось. Могли просто опередить другие. да еще впридачу были свои правила дележа у наемников, свои -у казаков, которые, как удивленно убедился Паша были теми же ровно наемниками и вполне могли служить и полякам и татарам и ливонцам - кто заплатит. Да и те же крымчаки - ровно также раньше воевали и вместе с русскими и против литовцев, которые - как ни странно - нихрена не были современными Паше литовцами, а совсем наоборот - теми же славянами. Оттуда - из будущего - патриархальное прошлое казалось простее простого.

Тут же все было совсем иначе. За что ни схватись, буквально. Те же стрельцы оказались аж четырех категорий - просто московские, городовые и кромешные стрельцы - тоже столичные и городские, которые, как и у обычных, были разрядом ниже. И чертовы пищали тоже казались разных видов - с замками скотскими, англицкими, свейскими и турскими. А в Москве и на свой лад делали. И да, они и впрямь отличались друг от друга практически во всем, а не только устройством замка и количеством пружин. А уж то, что на смотре все было записано и московитские дворяне должны были прибыть лично и представить своих воинских людей со всем вооружением - и они действительно прибыли практически все, а кто не прибыл - имел более чем уважительную причину - тоже удивило. Вот - не ожидал такой действенной бюрократии и точного делопроизводства.

Потому было вполне обоснованное опасение - цапнуть что-то не то и остаться без рук буквально. Рубили ли московиты на европейский манер ворам руки - Паша твердо не знал, но выяснять это на самом себе очень не хотелось.