Яков Бен Брирсави – Карлос Кастанеда: Ловушка для денег
     Утраченные лекции
     
     
     
     
     Автор этой книги - один из компетентных людей Уолл-Стрит. В молодости ему посчастливилось несколько раз встретить знаменитого доктора Кастанеду. Ведь она была посвящена тайне денег, загадке их движения, перехода из рук в руки, необъяснимой денежной удачи или полного краха. Перед вами увлекательная беседа с Кастанедой, полная неожиданных поворотов, ярких идей и удивительных откровений. Почему деньги плывут в руки одним и не даются другим? И сколько денег нужно чтобы они приносили счастье? Одна из таких встреч сыграла особую роль в жизни автора. Прислушайтесь к словам великого Мага, может быть он сможет указать вам путь.
     
     Содержание

Несколько скучное объяснение, почему появилась эта книга . 5 
К вопросу о мистификациях  8
Помни о Смерти  11 
Все начинается с крушения надежд. . 12 
В облике странствующего пропо ведника ..19 
На поверхности пузыря 30 
Явление Кастанеды — эффектное, как всегда  ..40 
Помни о смерти .46 
Что такое «помнить о смерти».
Урок, едва не стоивший мне жизни. . 52 
Обретение союзника  ..58 
Смена амплуа как ритуальная смерть  ..68 
Магический блеф ..77 
Обретение сосисочной мудрости  . 86
К началу времен  ..95 
Ритуал продолжается  .96 
Игра в Силу на деньги 105 
По пути союзника  ..116 
Наследство Смерти  ..125 
Новая битва  137 
Темные властелины мира .147 
Время сновидений  .160 
Вон из плена желаний  .171 
Конец  или — новое начало?  ..184
     
     
     Круги от брошенного камня пойдут даже по болоту — так гласит мудрость племени, чье название я давно забыл. Иными словами, все, что мы выпускаем в мир, вызывает реакцию со стороны мира и меняет нашу судьбу.
      Моя первая книга, вышедшая под названием «Продвижение к Силе», подобно камню, бросаемому в болото, была направлена в определенную Точку и предназначена для определенной аудитории. Но мудрость безымянного племени и здесь оказалась права: круги пошли гораздо дальше этой Точки; и самое удивительное, на моей судьбе они отразились совсем не так, как я того мог бы ожидать.
     Теперь я могу рассказать, что аудиторией моей первой книги была моя Сила, а сама книга — отказом от договора1*. В мои намерения входило сообщить Силе, что я — не ученик Карлоса Кастанеды и не собираюсь следовать по пути магов.
     
     
      1 Согласно традиции индейских магов, каждый маг, перед там как начать сотрудничать с Силой, должен заключить с ней договор. Для этого он выдвигает свои условия договора, после чего Сила начинает его испытывать. Если маг имеет правильное намерение, Сила принимает его условия, в противном случае маг становится рабом Силы. Подробнее об этом можно прочитать в книге Я. Бен Бирсави «Охота за Силой», — прим. перев.
     
     Но намерение мое было эгоистичным (что я понял лишь по выходу книги), а потому Сила не просто не приняла мой отказ — она вынудила меня заключить договор, причем на ее условиях. Описание моего пути к Силе — одно из этих условий. Таким образом, книга, которую вы держите в руках, является частью договора. Есть и другие условия, говорить о которых я бы не смог даже под страхом гибели мира. Не говорил о них и Кастанеда; но я не сомневаюсь, что и его книги были исполнением подобного условия. Таково объяснение, зачем это нужно мне; но зачем это нужно Силе?
     Ответ заключается в том, что всякий рассказ о личном мистическом опыте возвращает рассказчика в момент, когда он этот опыт получал. И не только его одного — к нему присоединяются его слушатели (или, как в нашем случае, читатели). Они становятся свидетелями опыта: им достается часть энергии духовного переживания мага. Большинство быстро теряет эту энергию, однако всегда есть единицы, которым удается использовать полученную силу для начала собственного пути. Каков будет этот путь, зависит от индивидуальных особенностей восприятия, а еще от того, с чем каждый из неофитов вступает на эту дорогу.
     Любая духовная деятельность требует времени и умственного напряжения. Представления о сущности магии у того, кто только подошел к своей первой инициации, и у того, чей духовный опыт насчитывает некоторое количество испытаний, сильно различаются. Но в любом случае, истинный следопыт в чужом пути всегда отыщет признаки собственной Силы.
     Рассказ предназначен тем, кто идет по следу.
     Собственно, остальное большинство могло бы и не открывать эту книгу, но штука в том, что следопыты отделяются от большинства.
     Волнует ли меня тот факт, что для кого-то этот рассказ не более чем мистификация, которые во множестве плодятся вокруг любого значимого имени? Напротив: он меня радует. Пока событие воспринимается в категории вымысла, все участники его освобождены от груза личной истории. «Действительный» и «мнимый» — всего лишь слова, не имеющие никакого отношения к истине. Тому, что единственно есть.
      К вопросу о мистификациях
     События, о которых я собираюсь рассказать, произошли спустя несколько лет после моего знакомства с доктором Карлосом Кастанедой. К тому времени я уже побывал на четырех его семинарах, а также посетил несколько тренингов по тенсегрити под руководством ближайших соратников Кастане-ды, магов его линии (учеников он никогда не имел, и всякий, кто называет себя так, совершает большую ошибку; однако у него были сподвижники: они продолжают линию нагвалей, к которой принадлежал сам Кастане-да.
     Нескольких из них он встретил на своих семинарах). По логике вещей, после описания первого семинара, я должен был рассказывать о своем втором семинаре, затем о третьем и четвертом... Но путь мага никогда не бывает линейным. Познавая природу Силы, начинаешь понимать, что второй шаг совсем не обязательно следует за первым, а путь к вершине очень часто начинается с того, что ты с этой самой вершины кубарем катишься вниз.
     Рассказ о моей пятой встрече с Карло-сом идет сразу вслед за рассказом о первом семинаре по той причине, что события, сопровождавшие эту встречу, на мой взгляд, прекрасно иллюстрируют все, о чем мы с Тедом писали в первых двух книгах. Именно тогда я всем своим существом ощутил, что такое иная реальность: Сила швырнула меня в нее, как котенка в воду. Ведь я в то время был не просто преуспевающим финансистом, но одним из тех, кто, казалось бы, знает, какие механизмы управляют миром. Эти механизмы и были моей единственной действительностью и смыслом существования. Нет, я не был одержим идеей обогащения: деньги были той работой, на которую меня поставила судьба. Я всего лишь старался делать эту работу настолько хорошо, насколько у меня хватит усердия и таланта. Но после того, как я столкнулся с иной реальностью, мои представления о мире и Том, Что им управляет, не просто пошатнулись: они исчезли. Представьте, что внезапно исчезает дом, в котором вы прожили всю жизнь. Не сгорает, не рушится, а элементарно исчезает в никуда, не оставив никаких следов; и сразу после этого вы понимаете, что дома-то никогда не было, как не было и прожитых в нем лет.
     Ничего не было — и вам теперь не просто негде жить: некому жить. Ведь если не было дома — не было и вас. Так стоит ли удивляться, что в течение долгого времени меня подспудно точила мысль, что это какая-то мистификация, громадное надувательство, чей-то издевательский заговор — хотя я на каждом шагу получал подтверждения о существовании иной реальности!.. Впрочем, Тед утверждает, что я так реагировал оттого, что был сильно привязан к деньгам; и он прав, но это была не только эмоциональная привязка. Я знаю: для множества людей деньги — конечная цель; а я уже родился с ними: это была моя колыбель, кирпичи, из которых сложен мой дом. Тем страшнее и катастрофичнее было мое осознавание, но и тем выше — взлет. Те из моих читателей, кого волнует вопрос денег (полагаю, что таких большинство), в этой книге откроют для себя немало путей для их быстрого получения — неизбежная мечта близоруких духом! Однако считаю своим долгом предупредить, что путь мага и путь денег — противоположны друг другу. Первый ведет к вечности, второй — к полному и беспрекословному уничтожению, небытию в самом буквальном смысле... Впрочем, не буду томить вас предисловиями.
     
     Помни О СМЕРТИ
     Все начинается с крушения надежд
     Через пять минут после того, как я узнал, что рынок закладных бумаг рухнул, мне позвонил Тед Ловенталь.
      — Я в Чикаго, — сообщил Тед. — Через три дня здесь будет Кастанеда. Касси позволено взять с собой двоих гостей.
     Сидя в кресле самолета, летящего в Чикаго, я размышлял о том, какое событие повлекло за собой цепочку других — обрушение ли рынка закладных, очередное явление Кастанеды на моем горизонте, или то что Касси пригласила именно нас, или то, что...
     Но обо всем по порядку. Декабрь подходил к своей середине; заканчивался мой второй год в инвестиционном банке отца. И год вполне успешный, хотя и стоивший мне немало нервов и усилий. После Рождества (которое еще не называли ханжески зимним праздником) я должен был занять место начальника отдела закладных бумаг. Должность весьма неспокойная, однако обеспечивающая то положение в обществе, когда в определенных кругах тебя воспринимают уже не просто как наследника банковской империи, а как одного из тех, кто держит руку на мощнейшем рычаге экономики. Руководители отдела закладных в любом инвестиционном банке — лицо такое же важное, как президент банка. Все дело в том, что рынок закладных бумаг — один из самых богатейших и стабильных. Не буду вдаваться в путаные тонкости оперирования этими бумагами, достаточно сказать лишь то, что дом каждого американца взят в ипотеку, а значит, под него есть закладная. И вот буквально за десять дней до каникул мы получаем известие, что крупнейшая торговая площадка на Уолл-Стрит отказывается в новом году работать с облигациями по нашим закладным. Последовал эффект домино: инвесторы в Нью-Йорке, Лондоне и Токио сделали то же самое, причем не только в отношении нашего банка.
     Стоимость бумаг упала, рынок рухнул — первый раз за всю свою историю.
     Лично для меня это значило, что кресло, в котором я уже практически сидел, мне не достанется. Колоссальная масса денег, циркулировавшая на рынке закладных бумаг, переместилась в другие области. Я все понимал: чтобы вернуть их, нужен был человек, съевший на торговле закладными не одну сотню собак.
     Мне же только предстояло отведать это кушанье. С другой стороны, и свое прежнее место я потерял: на него уже был назначен другой специалист (новичок в биржевых делах, зато имеющий связи в правительстве: за него вели борьбу несколько банков, так что не могло быть и речи о том, чтобы лишать его назначения).
     Как ни странно, но я даже не огорчился.
     Известие, которое у любого делового человека вызвало бы шок, меня, конечно, не обрадовало, но, во всяком случае, и не разочаровало. Рынки то растут, то падают — на то они и рынки. Просто я лишился жирного куска огромного денежного пирога, только и всего. Не то, что я совсем лишен карьерных амбиций. Я вырос в семье банкиров и с самого детства отчетливо понимал, что в этой среде можно быть либо акулой, либо самой большой и хищной акулой. А когда добыча выскальзывает из зубов акулы, той, по меньшей мере, следует расстроиться.
     Я постарался поискать в этом ошеломляющем известии хорошую сторону и сразу нашел ее. В наступающем году я сэкономлю кучу времени и сил — чему несказанно обрадуется Делия (это моя жена). «А сэкономленные силы — заработанные силы» — вертелась на языке перефразированная английская поговорка. В то же время, я побаивался подобной экономии. Я привык к биржевой суматохе, я сроднился с ней. Зал торговли акциями действует подобно гипнозу на любого, кто проведет здесь хотя бы день. А я жил на торговой площадке целых два года, не считая выходных и коротких отпусков. И каждая капля пота, каждая новая сделка приближали меня к заветной должности; я знал, ради чего ломаю копья.
     А теперь — что я буду делать с освободившейся силой? Я чувствовал себя полководцем, собравшим огромную армию для решающего сражения, перед которым выкинули белый флаг. Крепость сдалась без боя — но как быть с войском, обуянным жаждой крови и грабежей? Образ силы мгновенно встал передо мной и начал развиваться в воображении.
     Обрушение рынка мне представлялось термоядерной реакцией с высвобождением бесконечной массы энергии. И эта энергия, как не дорвавшаяся до битвы армия, движется прямо на меня. Словно, расставляя фигурки на шахматной доске, кто-то взял меня вместо пешки и воткнул на передний фланг. Только это уже была не моя война, и лучшее, что я мог сделать — дезертировать. Своим приглашением в Чикаго Тед Ловенталь указал мне путь к бегству. Кстати, о Теде. Перед тем как начать рассказывать историю этой несостоявшейся битвы, я считаю своим долгом познакомить с ним тех из вас, кто впервые держит в руках мою книгу. Именно при его содействии я попадал на любой из семинаров Кастанеды.
     Я впервые увидел Кастанеду, когда мы учились в Йеле. Я кончал курс экономики, Тед готовился получить диплом теолога. Мы снимали с ним квартиру на двоих.
     Тогда Тед записал меня на семинар, который Кастанеда проводил для студентов-антропологов.
     Последствия были для меня неожиданно приятными: я женился. Никакого другого влияния на мою судьбу тот семинар не произвел, хотя ___________Тед утверждал обратное. Он вообразил, что я обладаю Силой, которой он служит, и всячески старался заставить меня всерьез заняться магией. Якобы мое продвижение по этому пути поможет ему стать человеком Знания, как сам Кастанеда или его нагваль дон Хуан. Пока я учился в аспирантуре, Ловенталь подсовывал мне книги, устраивал нам с Делией экскурсии одну интересней другой и при любой возможности затаскивал меня на семинары доктора Кастанеды. Причем платил за все это я.
     Хотя встречи с Кастане-дой были, в общем-то, открытыми, попасть на них мог отнюдь не любой желающий; все решали связи. Тед узнавал о них через Кассандру Фьори — единственную участницу того первого семинара, которая стала магом и соратницей Кастанеды. Она вошла в одну из групп проводников и часто сопровождала его в поездках.
     Карлос дал ей другое имя, под которым после ухода нагваля она проводила самостоятельные семинары и даже выпустила пособие по тенсегрити. За три года до событий, описываемых в этой книге, я встретил ее на семинаре, посвященном магическим двойникам. После этого наши пути разошлись. Тед уехал в Африку заниматься устройством национального парка для племен с первобытным укладом жизни, а я целиком погрузился в омут банковских спекуляций. О Кастанеде и его семинарах я забыл надолго.
     Впрочем, нынешнюю встречу назвать семинаром было нельзя. Как объяснил мне приятель, в Чикаго Кастанеда планирует провести нечто вроде симпозиума с магами своей линии; мы с Тедом приглашены в качестве гостей. Кастанеда так делал часто; в этом был свой резон. Многие магические ритуалы просто не имеют смысла без участия гостей, и если случалось, что никто из гостей не мог приехать, Кастанеда отменял собрание — как отменили бы спектакль при пустом зале. Тед был частым гостем на подобных встречах (Кассандра относилась к нему более чем хорошо); для меня же сбор в Чикаго был первым закрытым мероприятием, куда я ехал не участвовать, а наблюдать. Из рассказов Ловенталя я знал, что наблюдатели, хоть и не совершают никаких видимых действий, играют важную роль в ритуалах.
     Они принимают энергию магов, перерабатывают ее и возвращают обратно. Таким образом, наблюдатели имеют функцию стабилизирующей силы. Мне только предстояло исполнить эту роль.
     Благодаря звонку Теда свой карьерный кикс я воспринял как некий знак судьбы.
     Это может показаться странным, но единственной причиной обрушения рынка, которую я посчитал бы убедительной, было то, что я должен был отправиться в Чикаго на встречу с Кастанедой. И это обнадеживало. Звенья цепи соединились. События, не имевшие никакой внешней связи, стали частью одного большого целого, но чего именно — я пока не знал.
      В облике странствующего проповедника
     Яполагал, что мы с Тедом остановимся в апартаментах, принадлежащих банку; но из аэропорта мы отправились в один из тех пригородов Чикаго, что у людей моего круга пользуются самой недоброй славой. Такси остановилось у одноэтажного отеля, напоминающего длинный барак. Тед предупредил меня об осторожности:
     — Не обращай видимого внимания ни на что, но ничего не упускай из виду. Здешние постояльцы не всегда в ладу с законом.
     Симпатичная мексиканка дала нам ключи.
     Пока мы шли в конец длинного коридора, у меня создалось навязчивое впечатление, что за каждой дверью притаился в засаде снайпер.
     Я начал нервничать. Вдобавок ко всему замок никак не хотел поддаваться: ключ падал в скважину, как в пустоту, и проворачивался в этой пустоте без какого-либо усилия и скрежета. Минут двадцать мы промучились с дверью, пока Тед, наконец, не сходил за портье.
     Угрюмый парень, не касаясь ключа, едва тронул ручку, как дверь подалась вперед. Номер не закрывался! — во всяком случае, снаружи.
     На внутренней стороне двери болталась цепочка. «И на том спасибо» — подумал я, но, как выяснилось, рано: до косяка цепочка не доставала.
     Я хотел заказать ужин в номер, но Ловенталь испуганно замахал руками: — Что ___________ты, что ты! В таких местах надо сразу предъявить себя публике, иначе ре шат, что ты приехал провернуть какое-то темное дельце без участия местных «глав ных». А это чревато. Кстати, одет ты слиш ком вызывающе. Подыщи в своем багаже что-нибудь подемократичнее. — И ушел в душ.
     Переодеваясь к ужину, я решал дилемму — оставить ли часть наличных в номере или взять с собой все? Как будет лучше — если деньги тихо-мирно вынут из кейса или же мне лично отдать их первому попавшемуся бандиту, который помашет передо мной пистолетом?
     Судьба кредиток и прочих ценных вещей была ясна как белый день: люди, подобные мне, в таких местах расстаются с ними очень быстро.
     Мои философские размышления прервал вопль Ло-венталя.
     — Бирсави, что ты надел?! Ты что, хочешь, чтобы нас подрезали прямо в ресторане?
     — Прости, но это самое демократичное, что у меня есть.
     Тед критическим взглядом осмотрел меня со всех сторон.
     — У тебя найдется простая белая ру башка?
     Я кивнул.
     — Давай сюда.
     Без лишних разговоров Ловенталь отрезал от воротничка верхнюю часть, оставив только короткую стоечку.
     — Вот так пойдет. Надевай. — Его тон не терпел возражений.
     На секунду он исчез в ванной и вернулся с флаконом пены для бритья.
     — Смажь волосы и «прилижи» их.
     И еще...
     Он порылся в своей сумке и извлек оттуда черный пиджак, типа смокинга, только сильно укороченный. И лацканы у него были не атласные.
     — Мой парадный полусмокинг. От сердца отрываю. Я надеваю его на переговоры с вашим братом банкиром, когда хочу распотрошить какогонибудь толстосума на благотворительный взнос в пользу нашего национального парка.
     — Ловенталь, — протянул я, брезгливо осматривая «парадный полусмокинг», от которого несло грязью, — в таком виде тебе и переговоры вести не надо. Если бы притащился ко мне, нацепив эту дрянь, я без разговоров отдал бы тебе любую сумму, лишь бы ты убрался из моего кабинета.
     — Не спорь, — отрезал Тед. И почему-то я его послушался!
     — Высший класс! — восхищенно ахнул Тед, взглянув на меня. — И еще одна маленькая деталь...
     Он прицепил на лацкан «полусмокинга» какую-то белую карточку. Я тут же сорвал ее, чтобы рассмотреть.
     Это был «бейдж», который сообщал, что носитель сего «брат Джейкоб, Нью-Йоркская миссия Церкви Истинного Христа». Чтобы ни у кого не осталось сомнений, сквозь эту подпись золотыми буквами проступали слова: ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ!
     — Позволь спросить, Ловенталь, к чему этот маскарад? — ко мне, наконец, вернулся дар речи.
     — Так тебя здесь не ограбят. И вообще не тронут. Идем в ресторан.
     То, что Тед назвал рестораном, представляло собой плохо освещенный крошечный бар и длинную застекленную веранду с чередой деревянных столов. Почти все они были заняты.
     Отдельного выхода на улицу я не увидел, но откуда-то сильно несло холодом (погода стояла морозная). Если бы не этот сквозняк, дышать тут было бы невозможно: сигаретный дым стоял столбом. Видимо, здешние посетители даже не подозревали о существовании закона, запрещающего курение в общественных местах.
     Я огляделся. Центральные столики были сдвинуты — здесь шла игра в покер. Судя по тому, как держали себя игроки, именно их имел в виду Ловенталь, когда говорил о местных «главных». К счастью для нас, они были всецело поглощены игрой. Только один из них, прежде чем азартно выкрикнуть «каре!», на мгновение остановил на мне взгляд.
     Слева сидела компания крепких мужчин, чьи одинаково расстегнутые клетчатые рубашки демонстрировали одинаковые грязные майки. Почти рядом с каждым имелось по вертлявой девице.
     Мужчины пускали дым девицам в декольте; те хохотали. «Водители грузовиков» — шепнул Тед. Я задался вопросом, не страшно ли здесь ночевать дальнобойщикам; но потом подумал, что скорее всего, здешние «главные» пользуются их услугами для перевозок не совсем легального характера.
     Правую сторону веранды украшала собой живописная компания байкеров, в черной залащенной коже, со слипшимися бородами и той степенью опьянения, когда за руль уже нельзя, а вот на поиски приключений — в самый раз.
     Прочие столики были заняты группками местных пьяниц, которые настолько сливались с окружающим пейзажем, что смотрелись как вполне гармоничный элемент интерьера. В общем, обстановка полностью соответствовала киношному имиджу подобных мест. Я спросил себя, уж не попали ли мы, случаем, на съемки очередного фильма Брайна де Пальмы. Впечатление неправдоподобности и наигранности усиливалось доносившейся из бара музыкой — бешеной смесью танго, блюза, кантри и каких-то индейских ритмов. Мы уселись за барной стойкой — все места там были свободны (видимо из-за большой таблички с надписью «Курить запрещено!»).
     Удивительно, однако выдумка Ловен-таля облечь меня в костюм странствующего проповедника сработала. Дикого вида бородатый мексиканец-бармен, прочитав надпись на моем бейдже, сообщил, что год назад он пожертвовал сотню баксов на ремонт католического прихода в его родной деревне. Я уверил его, что в небесном банке этот вклад растет день ото дня, и к моменту перехода мексиканца в мир иной на его счете накопится кругленькая сумма. Мексиканец поцеловал массивный крест, висевший у него на груди, а я получил порцию текилы за счет заведения — правда, не раньше, чем засвидетельствовал, что да, братьям Истинного Христа в определенных ситуациях позволено пропустить стаканчикдругой. Для человека, который еще двенадцать часов назад собирался стать одним из воротил мировой экономики, текила была в самый раз.
     — Тед, зачем ты затащил меня в эту дыру?
     Вообще-то вопрос был лишним, но я боялся, что если не задам его, то так и не дождусь объяснений от моего свихнувшегося на магии приятеля.
     — Кассандра сказала, Кастанеда назначил сбор здесь. — Тед был на удивление спокоен.
     — Он подъедет, когда все будут на месте.
     — А где же остальные? Где сама Кас-си?
     Тед не успел ничего сказать: ко мне подошел один из «главных» и попросил «на пару слов» за их столик. Я приготовился к любому развитию событий, но то, что произошло в дальнейшем, я не мог бы представить себе в самой безумной фантазии. Мафиози попросили разрешить их давний спор — грех ли играть в карты, если на рубашках изображена Санта Гваделупе? Одни утверждали, что это грех и святотатство, другие были уверены, что игра такими картами сродни молитве.
     И вот здесь случилось то, что иногда происходило со мной, но не поддавалось никакому объяснению. Я испытал противную дрожь в позвоночнике, которая мгновенно прокатилась по всему телу. Было ощущение, что в каждую клетку впилась раскаленная игла.
     Меня затошнило; я встретился взглядом с одним из главарей и заговорил. Пара фраз — и один из мафиози дал знак приглушить музыку; все посетители обернулись ко мне. Я встал, театрально воздев руки, и загремел на весь зал. Не помню, что я им вещал — скорее всего, нес полную ахинею — но и мафиози, и все остальные слушали меня, как завороженные.
     Это продолжалось не больше пяти минут: я знаю это наверняка: в подобных состояниях я обычно пребывал от одной до пяти минут. Но время неважно: в эти минуты я мог вместить вечность. И я вместил именно то, что было нужно каждому из моих слушателей.
     Пожалуй, я немного покривил против истины, когда говорил, что тот первый семинар не оказал на меня никакого влияния. Кое-что все же произошло. После первых уроков Кастанеды у меня появилась странная способность: я стал «ловить» минуты, когда люди доверяют мне полностью и безоговорочно. Не знаю почему, но это было связано именно со временем, а не со словами, которые говорил я или говорил мне тот или иной человек, и даже не с его или моим настроением. Никакие внешние обстоятельства не имели значения. Просто наступала минута, когда я мог вызвать абсолютное доверие у любого, кто с этой минутой был связан. Все сказанное или сделанное в эту минуту умирало вместе с ней и не имело обратной силы. Что бы ни сделал мой визави под влиянием минуты, всю оставшуюся жизнь он будет считать, что именно так и следовало поступить. Так что я без труда выуживал любую информацию, раздавал и брал обещания, заключал или разрывал сделки — без боязни последствий. Человек минуты был абсолютно моим; но и я также абсолютно принадлежал ему. Просто я об этом знал, а он — нет. У меня было преимущество, и я пользовался им без зазрения совести. Это очень помогло мне в бизнесе, хотя — не скрою — из-за своей способности я порой совершал поступки, которые вводили в ступор опытнейших профессионалов.
     Насколько я смог изучить свою способность, эта особая минута у каждого человека была только одна. Она никогда не возвращалась. Я считал, что раз в жизни между двумя людьми появляется некий временной резонанс, который длится от шестидесяти до трехсот ударов секундной стрелки; но эти минуты стоили десятилетий. Я старался никогда не упускать подобных минут, зная, что с этим человеком они никогда больше не повторятся.
     Я использовал человека минуты по максимуму — даже если мне от него ничего не было нужно. Единственное неудобство состояло в том, что всякая такая минута сопровождалась противной дрожью и тошнотой. Но это неудобство служило мне знаком: я понимал, что вот сейчас — начнется. У меня было несколько мгновений, чтобы приготовиться. Именно такая минута и наступила за ужином. Ничего принципиально нового в моем состоянии не было; за исключением разве того, что людьми минуты стали все посетители ресторанчика. К середине моей речи многие из них уже рыдали. Когда я закончил, произошло невероятное: «главные» достали свои кошельки и вытрясли все их содержимое прямо на стол. Это было воспринято как сигнал: к сдвинутым столикам в центре потянулись водители с девицами, байкеры и пьяницы. Они отдали мне все свои деньги. Понимаю: это звучит смешно, но я никогда не видел такой кучи наличных. Я всю жизнь имел дело с чеками и кредитками и даже в самые дальние путешествия никогда не брал с собой больше тысячи кэшем; а в хранилище банка люди с моего этажа никогда не спускаются. (Иногда меня даже посещала мысль, что хранилища вовсе не существует и то, что мы называем деньгами, заключено только в этих чеках и кредитках). Я сказал, что людьми минуты стали все присутствующие, и снова покривил против истины. На мое счастье, Тед не поддался обаянию этой минуты, а потому сохранил здравомыслие. Он быстро сгреб всю наличность в черный мусорный пакет, добытый у бармена, пожал руки всем жертвователям и с каждым перекинулся парой сердечных слов (чувствовался опыт собирателя щедрых пожертвований). Он меня очень выручил, потому что я был совершенно измотан и ошарашен происходящим. Остаток вечера я помню плохо. Похоже, мы до полуночи считали деньги; оказалось что-то около пятидесяти тысяч. А может, и больше: Ловен-таль, мусолящий зеленые бумажки — это последнее, что я видел, засыпая.
      На поверхности пузыря
     Я проснулся в половине пятого от жуткого, мучительного голода и понял, что нам так и не удалось поужинать. Я попытался снова уснуть, но голод крутил меня до дурноты. Это было тем более неприятно, что в такую рань в этой дыре было совершенно негде поесть. Тут я вспомнил, что проходя через холл, видел автомат с чипсами и кока-колой. Но в одиночку я, конечно же, не пошел бы туда. После вчерашнего вечера я вообще не хотел выходить из номера. Голод не отпускал; автомат с чипсами стал моей навязчивой идеей. Я подумал, что у меня все равно нет мелочи, и уже почти решился залезть в карман Ловенталю, как вдруг мой взгляд упал на журнальный столик, где высились аккуратные пачки долларов, связанные серой бечевкой. Тед разложил купюры по достоинству, а стопки монет завернул в белую бумагу. Рядом лежал листок, где каллиграфическим почерком было выведено количество купюр и монет по номиналу.
     Внизу красовалась общая цифра — 55 555 долларов 55 центов. Эти семь пятерок поразили меня едва ли не больше, чем все, произошедшее за вчерашний день. При мысли, что возьми я хотя бы цент, вся нумерологическая красота разрушится, мне стало страшно. И я решил ограбить Ловенталя, тем более что его карманы оказались полны мелочи.
     Мне повезло: в холле никого не было. Но когда я, загруженный чипсами, шоколадками, орешками и бутылками с кока-колой возвращался в номер, меня остановил окрик: — Брат Джейкоб, ты же сам говорил вчера, что все рафинированные продукты — от дьявола?
     Я понял, что везение мое кончилось. На давешнее вдохновение рассчитывать не приходилось: такие минуты не повторяются.
     Глубоко вздохнув, я обернулся и встретился взглядом со вчерашним диким барменом. И вновь позвоночник противно задрожал.
     Дальнейшее происходило как во сне. Я пришел в себя только в номере, когда обнаружил, что сижу на кровати, уставленной подносами со всевозможной снедью, напитками и фруктами.
     Минута повторилась. Я снова промыл мозги бармену, и этот пир, достойный падишаха — его благодарность за душеспасительную беседу.
     Это уже было выше моих сил. Я разбудил Ловенталя. В первый момент он, казалось, был ошарашен не меньше моего. Но, в отличие от меня, быстро обрел здравомыслие. Уходя в ванну, он что-то промычал про свой «волшебный полусмокинг»; я, разумеется, этим ответом не удовлетворился. И за падишахским завтраком потребовал у него исчерпывающих объяснений.
     — Бирсави, ты забыл все уроки Кастане-ды.
     Сколько раз на своих семинарах он говорил нам, что маг не должен пытаться быть рациональным, если сталкивается с чем-то, чего он не может объяснить.
     Если теряешься — ищи руководство у внешнего источника.
     — У какого внешнего источника? — не понял я. — У тебя, что ли?
     — У своей Силы, — прошамкал Тед, отправляя в рот панированный шампиньон. — Ясно же, что в этом месте какая-то яростная концентрация Силы.
     — Пока что я наблюдаю яростную концентрацию абсурда, — буркнул я. — И больше всего меня удивляет то, что я все еще здесь. Я должен был повернуть такси в аэропорт, как только увидел название этого гре-баного отеля. «Падшие ангелы» — интересно, в чью голову могла прийти такая пошлость? Не иначе как владелец обсмотрелся гангстерских фильмов.
     — Зато ты отлично справляешься с ролью миссионера, — засмеялся Тед. — Я никогда не подозревал, что ты можешь так держать аудиторию. Правда, богословская часть сильно хромает, но при подобном вдохновении это не имеет никакого значения. Я начинаю думать, что ты ошибся в выборе профессии. Ты мог бы основать новую религию! И зарабатывать не хуже, чем у себя в банке. От жертвователей отбоя бы не было, а вот жизнь твоя стала бы намного ярче. Кстати, — он понизил голос, — ты видел, сколько мы собрали?
     Я качнул головой: — Красивая цифра.
     — Красивая — не то слово. Семь пятерок!
     Семерка в нумерологии обозначает полноту, пятерка символизирует Силу. Мы находимся в полноте Силы! Опасаться нам совершенно нечего. Я потрясен. Карлито еще не прибыл, а уже так замечательно нас развлекает!
     — Думаешь, это он все подстроил?
     — Не думаю. Знаю.
     — И когда же ты это успел узнать? — съехидничал я.
     — Когда увидел, как он бросил тебя к поверхности пузыря. — Тед понизил голос.
     — Куда? — не понял я. — Кто? Какого пузыря?
     — Пузыря твоего времени.
     Я непонимающе взглянул на Ловента-ля; у него был вид сумасшедшего. Я испытал сильное желание бежать из номера, но тут же подумал, что и сам в этой ситуации произвожу впечатление не совсем нормального человека.
     — Ученые считают время особой матери ей, но это не так, — продолжал Тед. — Вре мя это не материя, и не субстанция, и даже не математическая величина. Время это пус тота. Настоящая материя — это вечность.
     Время заключено в ней, как заключены пузырьки внутри океанской волны.
     Разные пузырьки — разные времена.
     Смутная догадка, да даже не догадка — так, мимолетный намек, непонятный самим намекающим — содержится ___________в фантазиях на тему путешествия во времени. Правда, фантасты слишком узколобо подходят к вопросу и отправляют своих персонажей лишь в прошлое и будущее. Больше намеков нам дает язык: в нем несколько настоящих, прошлых и будущих времен. К несчастью, никто не следует подсказкам языка, считая все грамматические построения чисто умозрительными. Но и все времена в языке — ничто по сравнению с миллиардами реально существующих разных времен. Впрочем, нет смысла описывать их и придумывать им названия. Даже думать о них не имеет смысла, потому что любое время это пустота, в какие бы краски она ни была окрашена. Важно другое, а именно то, что есть время Теда, время Якова, время Карлоса.
     Каждый живет в своем пузыре и дышит только своей пустотой. Прослойка между двумя пузырями — вечность. И соприкоснуться с чужой жизнью — по-настоящему соприкоснуться — можно только если оба одновременно поднимутся к границе пузыря и заглянут в вечность. Тогда им открывается истинное знание о сущности друг друга. Но это случается исключительно с магами. Штука в том, что обычный человек стремится к середине пузыря, потому что с момента рождения чувствует, как время давит на него. Отсюда и гипотеза о плотности и материальности времени. А это не время давит, это вечность сжимается вокруг пузыря. И дожимает его до полного растворения, что и называется смертью. Но настоящий маг никогда не будет прятаться в середину. Он всегда — у границ пузыря. Его взгляд обращен к вечности.
     Сидящий в середине несется неведомо куда, потому что волна несет пузырь. Тот, кто находится у края, сам направляет свое время.
     Именно это ты вчера и сделал. Но, разумеется, не самостоятельно, потому что самостоятельно подходить к границам времени умеют только настоящие маги. Кастанеда бросил тебя к границе твоего временного пузыря. Да и всех остальных тоже.
     — А тебя почему не бросил? — спросил я.
     — Потому что меня позвали сюда быть наблюдателем. Я и наблюдал.
     — Ловенталь___________, — сказал я, помедлив. — Это точно не Кастанеда. Если, конечно, я ему не настолько важен, что он занимался мной все годы, что прошли с того первого семинара.
     Я рассказал ему о бывших у меня прежде минутах, и о том, как я умело ими пользовался.
     Он был впечатлен, но все же не удержался от упреков: — Бирсави, голодный маг не воспользуется магией для того, чтобы из ничего сотворить себе гамбургер. Он пойдет и купит его. Нет денег — заработает. Или залезет в карман приятелю, — он красноречиво посмотрел на меня. — Нет магазинов с гамбургерами — поймает какую-нибудь дичь.
     — Но я же не маг, — возразил я.
     — Но ты и не голодный! Неужели тебе мало денег?
     — Теперь мало, — вздохнул я. — Все эти ловкие сделки, проведенные мной благодаря таким минутам, ни к чему не привели. Рынок упал, я остался без места. Не будь мой отец банкиром, мне бы пришлось начинать с самых низов. В следующий раз такая возможность представится не скоро, и никакие родственные связи мне не помогут.
     — А что тебе все эти банковские махинации, если ты за вечер заработал столько денег? Да ты и больше бы заработал, просто это все, что имелось у твоих вчерашних слушателей. Будь у них миллион — они бы тебе и миллион отдали. И заметь: ты вовсе не преследовал такую цель... постой...
     кажется, я понял, в чем тут фишка!
     Ловенталь сделал огромные глаза, вскочил с кровати и уже приготовился посвятить меня в свое озарение... но тут дверь распахнулась и вошла Касси.
     За годы, прошедшие с нашей последней встречи, она стала еще красивее. Касси меня поражала всегда — да и не меня одного. Она обладала типом той южной красоты, когда из отдельных неправильных и не слишком гармоничных черт вдруг складывается совершенство. Это не была красота розы в цветущем саду, это была красота дикого цветка, одиноко растущего в горной долине. И как горный цветок, она была ядовита. Все, кто когда-либо сближался с Кассандрой Фьори, оставались отравленными ею навсегда. Увы, но в числе этих отравленных оказался и мой друг Тед Ловенталь. Их отношения длились долго и болезненно, а разрыв вышел резким и катастрофичным (разумеется, только для Теда).
     Полагаю, именно это и была та нелегкая, которая понесла моего друга в Африку. А ведь останься Тед в Йеле, он мог бы сделать блестящую ученую карьеру. Но Касси перечеркнула все.
     На мужчин она производила ошеломляющее впечатление. Я понимал, зачем она понадобилась Кастанеде: одно присутствие Касси действовало на людей магически. Но зачем все это было нужно Кассандре? Она и без Кастанеды могла добиться любой своей цели.
     — Вижу, не спите, — улыбнулась Касси.
     — Давно не спим!.. —Ловенталь под действием ее улыбки одновременно как-то и расцвел, и сник.
     Мне было жаль видеть его в таком состоянии.
     — Привет, Касси, — сказал я. — Позав тракаешь с нами?
     За завтраком больше говорил Тед. Наши вчерашние приключения он выставил в самом красочном свете. Пачки денег и стопки монет на журнальном столике он демонстрировал с особой гордостью. Я слушал его, словно речь шла не обо мне, а о ком-то другом. Но его рассказ у меня не вызывал никакого энтузиазма. Я отчетливо понимал: мы впутались в какую-то странную историю; и теперь совершенно неясно, как из нее выходить. Я поделился своей озадаченностью с Касси.
     — И что делать со всеми этими деньгами? — вздохнул я. — Вот еще забота.
     — Как что? — изумилась Кассандра. — Отправить в Нью-Йоркскую миссию церкви Истинного Христа.
     — А может, лучше отдадим в наш африканский фонд? — заканючил Тед. — Существующих средств нам хватит лишь на полгода....
     — Ни в коем случае. — жестко прервала Кассандра. — Это жертва. А жертва должна быть принесена единственно тому, кому она предназначена. Тед, упакуй эти деньги и найди способ переправить их в Нью-Йорк. Как можно скорее.
     Ловенталь тут же кинулся исполнять приказ.
     Хесус (бородатый бармен-мексиканец, оказавшийся хозяином отеля) договорился с одним из водителей грузовиков; тот как раз отправлялся в Нью-Йорк. Спустя полчаса после прихода Касси коробка, набитая долларами, отправилась в Церковь Истинного Христа. В качестве объяснительной записки Ловенталь вложил в нее небольшой листок, где не было ничего, кроме лаконичной подписи:
     From Falling Angels
     Явление Кастанеды — эффектное, как всегда
     Следующие два дня я никуда не выходил: было просто незачем. Хесус замечательно нас обслуживал. Завтрак, обед и ужин мы получали в номер. Скучать без общества тоже не приходилось: после моей триумфальной проповеди ко мне с утра до вечера шли страждущие души за советом и утешением. Ни с одним из них минута не повторилась — но, на мою удачу, рядом был Ловен-таль. Он щедро сыпал изречениями древних и новых мудрецов; и, между прочим, давал довольно дельные советы. Я поражался тому, как хорошо он знаком с жизнью этого слоя общества. Не менее поразительными были истории каждого из посетителей. По сравнению с судьбой любого из них бытие типичного обитателя Уолл-Стрит было подобно существованию амебы — а ведь еще совсем недавно я считал, что подлинная жизнь кипит только на торговой площадке!
      За два дня перед нами прошли наркоторговцы, пьяницы, многоженцы, контрабандисты, работяги, не знающие ничего, кроме адского труда; бездельники, в жизни не проработавшие ни одного часа; отставные военные и откровенные сумасшедшие. У каждого второго за плечами был тюремный срок или даже несколько. При этом вели они себя исключительно корректно, держались на почтительном расстоянии и говорили, только когда их спрашивали. Когда нам приносили еду, посетителей словно выдувало из номера. Мы могли отдыхать столько, сколько нужно. Затем Тед снова впускал очередного страдальца. Эта благостная картина продолжалась до вечера третьего дня, когда к нам в номер ворвалась Кассандра и приказала в срочном порядке покинуть отель. При этом я никак не мог добиться от нее, куда нам нужно ехать. Она была сильно напугана, все ее существо буквально источало страх.
     Ловенталь тут же поддался ее настроению и пал духом. Не скрою, мне тоже стало не по себе. Я попросил Хесуса вызвать такси, но бородач так желал угодить нам, что позвал своего племянника и приказал ему «отвезти этих синьоров туда, куда потребуется, хоть en el Valle de la Muerte — в долину Смерти». Мне не слишком понравилось это сравнение; да и вид «кабальеро Карсеса», как отрекомендовал нам Хесус своего племянника, не внушал доверия. Седой, обрюзгший, напоминающий спившегося тореро, Карсес вполне мог сам быть дядей Хесуса; к тому же, он плохо понимал поанглийски. Я обернулся к Теду, надеясь на его красноречие; Ловенталь был занят всхлипывающей Касси; казалось, что и сам он сейчас разревется. Я попытался отказаться, но Хесус был так приторно-угодлив; словом, я подумал, что решительный отказ может вызвать подозрение.
     В конце концов, всего-то и нужно, что добраться до даунтауна. Там, в апартаментах банка, мы будем в безопасности. Пока племянник отельера копался с двигателем (его автомобиль был еще той колымагой), Касси шепнула нам, что перепутала место — сбор был назначен не здесь. Теда это известие ошарашило. Он затрясся, как лист на ветру: до него дошло, как мы рисковали. А вот меня эта новость, как ни странно, успокоила. Мне было бы очень некомфортно считать, что все странности прошедших трех суток — дело рук Кастанеды (как это утверждал Тед). Если Касси перепутала место, значит, Кастанеда тут не при чем. В любом случае — скоро мы будем в даунта-уне, и все это недоразумение забудется.
     Но туда мы не поехали. Как только водитель завел двигатель, Кассандра что-то сказала ему по-испански и мы свернули на Милуо-ки. За окнами проносилась ночь, разбавленная хлопьями мокрого снега. Трасса, обычно оживленная, была пуста. Рядом со мной Карсес что-то бормотал, кажется, молитву; Тед на заднем сиденье успокаивал Кассандру; висящие над лобовым стеклом раскрашенные деревянные четки болтались в такт с дворниками; дорожные указатели, вспыхивая, сообщали, что мы движемся в Милу-оки. «Ну, хоть не в долину Смерти» — подумал я, засыпая. Но снилось мне, что мы едем именно туда. Сновидение было на редкость отчетливым: я видел, как сменяли друг друга часовые пояса и пейзажи, из зимы мы плавно перемещались в лето. Ночь растворилась в радостном дне, краски за окном насыщались цветом, и чем ближе мы подъезжали к Долине Смерти, тем праздничней становилась обстановка. Повеселела даже внутренность нашего обшарпанного такси: я вдруг заметил, что кроме раскрашенных бус над лобовым стеклом болтается красочная гирлянда, а водитель одет в радужный серапе. Касси с Тедом уже не плакали, а вовсю улыбались, изредка прерывая молчание громкими смешками. Сквозь какую-то пелену до меня доносился голос Кар-сеса: он рассказывал что-то веселое, только я не мог разобрать ничего, кроме слова «muerte». Kapcec повторял его часто, именно оно и заставляло моих друзей взрываться смехом. Мне тоже хотелось посмеяться, и я силился понять, о чем лее таком веселом говорит Карсес. Внезапно это понимание открылось мне, но не через слова: я ухватил смысл, как зверь хватает добычу. Мы не просто мчались в долину Смерти, но готовились броситься в объятия самой Смерти; а весело нам было оттого, что все мрачные атрибуты, сопровождающие земные представления о ней, были прямо противоположны действительности. Я тоже начал хохотать — до слезного восторга, до счастливого кома в горле. Внутри меня все пело. Карсес угадал мое состояние и запел по-испански. Своим высоким блеющим тенором он сообщал миру о том, что трое странников грядут в страну Святой Смерти, чтобы слиться с вечностью, они идут, ликуя, под предводительством Карлоса — Владыки и Спасителя. —
     Bajo la comandancia de Carlos Cesar Salvador Bajo la comandancia de Carlos Cesar Salvador —
     Кассандра и Тед тут же подхватили ритмичный припев, с ними хотел запеть и я, но случайно взгляд мой упал на раскрашенные четки. Лишь сейчас я обратил внимание, что бусины сделаны в виде маленьких улыбающихся черепов. Эти четки были подсказкой. Я понял, что нахожусь в сновидении, вытянул руки вперед и посмотрел на них. Песня сразу смолкла, праздник погас. Я все еще сновидел, но вокруг была та же обстановка, в которой я заснул — древний автомобиль, ночь и снег за окном; пляшущие ветки дворников.
     — Ну наконец-то, — произнес Карсес. — Я уж думал, ты никогда не вспомнишь.
     Еще не повернувшись к говорящему, я знал, кто везет нас в Милуоки. Испаноязычные народы любят давать пространные имена, но ловко умеют их сокращать. Кар-сес — сокращенное от Карлос Сезар Сальвадор.
     Три имени Кастанеды.
      Помни о смерти
     Ты сильно рисковал, Яков, — сказал Кастанеда. — Твое счастье, что до сих пор не нарвался на мага.
      Я попытался что-то сказать, но не мог заставить губы шевелиться. Так бывает, когда находишься на грани между явью и сном — тело уже бодрствует, а сознание еще сновидит.
     — Я говорю о твоих путешествиях к кра ям времени, — ответил он на мой невыска занный вопрос. — Выкинь ты такую штуку с магом, он бы вышвырнул тебя из твоего пузыря, и твое путешествие к Санта Муэрте было бы намного короче. И без песен.
     «Я бы умер?» — мысленно спросил я.
     — Да, — просто сказал Кастанеда. — Умер. Внезапно. Тромб или разрыв аневризмы.
     Никаких огненных шаров или метания молний.
     Маги экономят Силу. А ты ее транжиришь.
     — Тем, что поднимаюсь к поверхности пузыря?
     — В том числе. Но эти твои подъемы необходимо прекратить.
     — Забавно. А Тед утверждал, что, поднимаясь к границам вечности, маг направляет свое время в нужном ему направлении — усмехнулся я (если только мыслями можно усмехаться).
     — Тед правильно говорил, — кивнул Карлос. — Но есть одна небольшая проблема: ты уверен, что знаешь свое направление? Пока что ты использовал энергию вечности для решения карьерного вопроса — а это означает не просто напрасную трату Силы. Это угрожает самой вечности.
     — Разве вечности может что-то угрожать?
     — удивился я.
     — Твоей — да. Моей — тоже. Видишь ли, Яков, кроме твоего личного времени, существует и твоя личная вечность. Собственно, это единственное твое, что вообще существует.
     И ее надо оберегать всеми возможными способами, иначе другой маг заберет ее.
     — Да как же можно забрать вечность?!
     Хотя бы и личную... И на что другому магу две вечности?..
     — Язык очень беден, Яков. Слишком много в мире вещей, для которых нет точных слов.
     Вечность одна, и она, конечно, не принадлежит никому. Но мы недаром помещены во время, каждый в свое. Когда я говорю, что другой маг может забрать твою вечность, это означает, что он заберет твое время — жизненное время.
     Представь себе пузырь — чем больше в нем воздуха, тем больше поверхность, которая соприкасается с внешней средой. Увеличивая пузырь времени, маг увеличивает протяженность границы между своим личным временем и вечностью. Не представляй себе это, не надо... Любые образы фиксированы. Просто знай, что твоя вечность — источник Силы. Оберегай этот источник всеми возможными способами. Больше не экспериментируй с подъемами.
     — Я бы рад, но это всегда случается непроизвольно, — я пожал плечами. — Я не могу это контролировать.
     — Тем хуже для тебя. Значит, твою вечность скоро заберут. Ты себя слишком громко обнаружил.
     Охота на тебя уже открыта. Каждый маг, которого ты встретишь на своем пути, будет тебя провоцировать на то, чтобы ты подошел к границам вечности. И как только ты позволишь себе это сделать, он заставит тебя пересечь эту границу.
     Он произнес это совершенно безразличным голосом, и от его безразличия мне стало не по себе.
     Я снова ощутил знакомую дрожь в позвоночнике, от которой всегда бывает так противно. И понял, что несусь к границам пузыря, а рядом со мной сидит сильнейший маг, который не упустит эту возможность. От осознания собственной беспомощности меня охватила паника. Я заметался; свет от встречной машины вычертил пляшущие силуэты дворников и четок-черепов.
     — Санта Муэрте!.. — вскрикнул я и очнулся.
     — А говорил, что не можешь это контролировать, — с усмешкой сказал Карсес.
     Я взглянул на водителя: вне всяких сомнений, это был Кастанеда. Интересно, Тед с Касси уже догадались? Или кто-то из них знал об этом с самого начала? Обернувшись, я увидел, что оба спят.
     — Сновидят, — поправил Карлос. — Тед ведет Касси. А у нас пока есть время.
     — Пока они спят или пока мы не приедем?
     — уточнил я.
     — Куда? — удивленно спросил Каста-неда.
     — Ну, в то место, где назначен сбор. Где все начнется. Я имею в виду симпозиум, или встреча магов, или как это все называется... — отчего-то я испытывал большую неловкость.
     — Все уже началось, — рассмеялся Карлос.
     — Симпозиум открыт, синьоры и синьорины.
     — А где же все ваши маги... как же ритуалы, обучение? — я, признаться, был совершенно растерян.
     — Ты хочешь сказать, что так ничему и не научился за эти три дня? — от изумления он даже притормозил.
     Я уже открыл рот, чтобы, не задумавшись, ответить — конечно нет! — но что-то остановило меня. (А может, кто-то остановил.) Я вспомнил все, что произошло со мной — от момента, когда мне позвонил Тед — до настоящей минуты. И ответ пришел.
     — Да, — подтвердил Кастанеда. — Имен но так! Ты верно все понял. Ни ты, никто дру гой не может контролировать вечность. Ты можешь только помнить о ней. Помнить о вечности в мирском понимании значит помнить о смерти. Люди стремятся поглубже зарыться в свой пузырь, но каждый из них знает, что рано или поздно этот пузырь лопнет. От этого знания закрываются всеми возможными способами, от атеизма до наркотиков. Это так же глупо, как бросаться врукопашную на хорошо вооруженную, прекрасно обученную армию.
     Знание о Смерти — единственное настоящее знание в реальности, в которую погружено сознание большинства людей. Настоящее Знание — настоящее оружие. Отказываясь от этого знания, люди отказываются от источника бесконечной Силы. Маг всегда помнит о смерти, потому что знает: Силу надо беречь.
     Что такое подъем к вершине пузыря, к границе времени и вечности? Ничего больше, как встреча со Смертью. Когда граница близко, достаточно шага, чтобы ее пересечь. Одно дело, если ты пересекаешь ее осознанно, и совсем другое — когда тебе дают пинка и ты летишь через нее вверх тормашками. Очень много тех, кто мечтает дать тебе пинка, Яков. Тебя подкинет к границе еще не раз; и единственное, что может тебя спасти — память о том, что эта граница существует. Помни о Смерти.
     — И если бы я не призвал Санта Муэр-те...
     — Успокойся, я не убил бы тебя, — рассмеялся Карлос. — У меня нет таких сил.
     К тому же, я передаю тебе Знание и потому не имею на это прав. Но испугать тебя до смерти я был просто обязан. Ведь другой маг убьет обязательно, — это он сказал уже совершенно серьезно. — И вот тебе задание, Яков: помни о смерти. Хотя бы до Рождества.
      Что такое «помнить о смерти».
     Урок, едва не стоивший мне Жизни
     Мокрый снег валил хлопьями. Кастанеда вел машину по-черепашьи: видимость была нулевая, да и при хорошей погоде его престарелый «меркури» вряд ли бы выжал больше семидесяти миль. На полпути колымага заглохла. Время приближалось к часу ночи. Мне дали задание остановить первый попавшийся автомобиль и выгнали мокнуть под снегом. Особых надежд на успех я не питал: последний автомобиль в сторону Милу-оки обогнал нас полчаса назад. Судя по указателю, до ближайшего мотеля оставалось не больше шести миль, и я подумал что не будь с нами Кассандры, Кастанеда наверняка заставил бы нас тащиться пешком. Я быстро замерз: вылезая из авто, я провалился в яму, полную снежной шуги, и промок чуть ли не до колен. Прикидывая, во что выльется мне это ночное стояние под снегом и ветром, я всматривался в темную даль в надежде разглядеть сквозь пургу свет приближающихся фар.
     Я почти превратился в ледышку, когда рядом со мной затормозил крытый красный пикап. Водитель с готовностью вошел в наше бедственное положение и взял нас на прицеп (хотя, сдается мне, решающее слово тут сказали пятьдесят долларов, которые я показал ему, прежде чем начать что-то объяснять). Он направлялся в местечко Каледония — нам не слишком-то по пути — но упускать этот шанс было нельзя. Мы договорились, что он подбросит нас до развязки на Каунти роуд. Водитель попутчикам был рад и настоял, чтобы кто-то из нас обязательно подсел к нему: ночь и ритмично покачивающиеся дворники навевали на него сон. Кузов пикапа оказался доверху загружен какими-то коробками, в кабине рядом с водителем было всего лишь одно место. Мы стали решать, кто сядет к нему. Кастанеда предпочел остаться за рулем «меркури»; Теду было все равно. Мне жутко хотелось ехать в теплом пикапе; как джентльмен, я должен был уступить это место Касси. Мой благородный порыв был осмеян всеми тремя: мне напомнили, что Кассандра — маг, а для мага температура окружающей среды не имеет никакого значения: он сумеет сохранить тепло и во льдах Арктики. Подставив босые ноги под поток горячего воздуха (водитель пикапа включил печку на максимум, а ботинки и носки я снял, чтобы лучше просушились), я почти наслаждался жизнью. К тому же, в бардачке у сердобольного водителя нашлась бутылка виски, так что воспаление легких мне больше не угрожало. Но полностью расслабиться я так и не смог: я думал над заданием Кастанеды — оно меня озадачило не на шутку. Помнить о смерти — это вообще как? Каждую секунду талдычить себе: я смертен, я умру, все умрут, превратятся в прах?.. А какой в этом смысл? Все равно что напоминать себе о восходе солнца.
     Напоминай — не напоминай, солнце все равно взойдет. Все это мне казалось глупым, каким-то примитивным... Никто не рассчитывает жить вечно, и так ясно, чем все это кончится — зачем же отравлять существование постоянными мыслями о смерти? Погруженный в такие размышления, я рассеянно слушал водителя — он что-то рассказывал о своей второй жене, которая по сравнению с первой (работавшей офицером полиции и вследствие этого обладавшей несносным характером) оказалась сущим ангелом, и как ему с ней хорошо. Разговор я поддерживал вяло; впрочем, от меня не требовалось ничего, кроме периодических восклицаний «уху» и «да» — говорить водителю явно нравилось больше, чем слушать. Вдруг меня снова бросило в дрожь — ту самую дрожь; к гортани подступила тошнота. Меня опять поднимало к границе пузыря. Всего несколько мгновений у меня было на то, чтобы остановить это состояние. Я сосредоточился на мысли о смерти — это оказалось очень непросто, слишком абстрактными были все мои понятия о ней. Я начал представлять себе похороны, венки, кладбище, ряды могильных плит, словом, все то, что ассоциируется со смертью. Выходило плохо, но все же выходило: дрожь понемногу унялась, тошнота исчезла. Водитель спросил, все ли со мной в порядке (видимо, я пропустил в его рассказе какую-то деталь, на которую должен был среагировать). Я ответил, что да, не стоит беспокойств; он продолжил говорить. Не прошло и минуты, как дрожь вернулась. Это было более чем странно! Никогда еще меня не подбрасывало к границам вечности два раза в столь короткий промежуток времени и с одним и тем же человеком. Я опять обратился к кладбищенским образам и кое-как подавил эту дрожь. Но лишь на полсекунды: меня снова поднимало туда, где кончалось мое время. Не успевал я возвращаться в привычное состояние, как меня швыряло к поверхности пузыря, словно кто-то специально подталкивал меня к этому. И я вспомнил слова Кастанеды о том, что охота на меня открыта и теперь каждый встретившийся на моем пути маг будет меня провоцировать. А сейчас чья это провокация? И тут меня пробила такая дрожь, что я чуть не потерял сознание. Я несся к границе вечности с сумасшедшей скоростью и понимал, что мне не хватит сил вернуться. Я подумал, что смерть близка, но не это меня спасло: я вспомнил о Кас-танеде. Думаю, именно Карлос помог мне вернуться — и он же подсказал, что за маг провоцирует меня на подъемы к вершине пузыря. Конечно, водитель: теперь я в этом не сомневался — как и в том, что он меня не просто пугает: это и есть настоящее магическое нападение. Я осознал, что действительно нахожусь на границе времени и вечности — или жизни и смерти. Это осознава-ние зажглось внутри меня, я буквально горел мыслью о смерти. Впрочем, «мысль» — совсем неверное слово, потому что это было не в голове. Я как бы стоял на берегу темного бушующего моря, меня окатывали брызги его волн; но само оно было бессильно меня поглотить. Это было удивительное состояние абсолютной защищенности в ситуации смертельной опасности.
     Я был силен — но не своей Силой, кто-то посторонний давал мне ее. Не Кастанеда, нет: этот был гораздо ближе, чем он. Я чувствовал его присутствие, он находился прямо за моей спиной. Я знал, что пикап нагружен коробками; места для третьего нет, но все же в машине, кроме меня и водителя, был третий. Чуть повернувшись, я машинально взглянул через левое плечо и увидел темный силуэт! Видение было мгновенным: миг — и я снова видел лишь нагромождение серых коробок. Но силуэт темного человека никак не мог быть галлюцинацией: мое осознавание в тот момент было абсолютным. Я почувствовал, как Сила вошла в меня. Ощущения мои не поддаются описанию; скажу лишь, что сидящий рядом маг стал мне не опасен. Более того: рискни он подняться к границам своего пузыря, я мог бы убить его. Да я и так мог убить его. Но еще до того, как я об этом подумал, водитель остановил пикап и выскочил из машины, якобы за естественной надобностью.
     Почему-то я был уверен, что он не вернется (какой бы глупостью это ни казалось со стороны). Так и вышло: водитель словно растворился в ночи. Мы выждали с полчаса — на этом настоял Кастанеда, хотя сам сразу сказал, что этот маг уже далеко. За руль пикапа Карл ос меня не пустил, ссылаясь на то, что я пил виски, и мне пришлось трястись в насквозь промерзшей колымаге до самой Каледонии (Кастанеда сказал, что там — место Силы этого мага; чтобы окончательно разобраться с ним, мне эту силу следует забрать). Мое место в пикапе занял продрогший до костей Тед — он, в отличие от Кассандры, не умел согреваться магическим теплом.
      Обретение союзника В Каледонию мы прибыли около трех часов ночи. В эту пору местечко словно вымерло, но Кастанеда настоял, чтобы я отправился к некоему Уоррену Бриджстоуну (его имя и адрес значились на коробках, которыми был завален пикап). Я должен был отдать ему груз: завершая дело водителя, я забирал его Силу. Несмотря на неурочный час, получатель не спал — он открыл сразу, как только я позвонил.
     Содержимое коробок, видимо, было весьма ценным: цифра в чеке, который выписал мне мистер Бриджстоун, внушала уважение. Я попытался отказаться от де* нег, но Уоррен не стал тратить на меня лишнего времени и просто посоветовал как можно быстрее этот чек обналичить. Он любезно позволил мне воспользоваться его телефоном; я вызвал такси и мы без приключений доехали до отеля в Милуоки, где был назначен сбор магов.
      С утра я отправился в банк и обналичил чек Бриджстоуна. Я уже ничему не удивлялся, лишь не мог понять, отчего все мои приключения последних дней так или иначе связаны с неожиданным приходом наличных денег. До сих пор все семинары Каста-неды приносили мне одни убытки: я оплачивал не только обучение себе и Ловенталю, но и дорогу, проживание и сопутствующие расходы (которые были весьма немаленькими). В этот раз — все по-другому. Впрочем, и все происходящее в этот раз мало напоминает семинар; хотя именно сегодня Карлос обещал провести с нами какой-то ритуал. Но до этого он должен был каждого из нас должным образом подготовить. С утра у него были Касси и Тед; мне он назначил время после обеда.
     Я сложил все деньги в пакет и отнес их Кастанеде — это он принял решение не дожидаться на трассе водителя пикапа, он и должен нести ответственность за чужую прибыль. Но Карлос сказал, что это не его дело; я могу распоряжаться наличностью по своему усмотрению. И я бы распорядился — сидя у себя в номере, я думал, как перевести их на счет водителя пикапа — да загвоздка в том, что ни имени, ни адреса его я не знал. Документов в машине мы не нашли: их там и не могло быть: пикап оказался собственностью Бриджстоуна: у него я и оставил автомобиль. Уоррен тоже не знал имени водителя, он даже не понял, о чем я говорю; только буркнул, что всегда расплачивается за товар с тем, кто его привозит, и поспешил со мной распрощаться. Все это я выложил Кастанеде.
     — Не о том думаешь, Яков, — ответил он.
     — И я не могу понять одного: почему ты до сих пор уверен, что находишься в своей привычной реальности? Прошлой ночью ты участвовал в настоящей магической битве; и твое счастье, что вышел из нее победителем. Да, этот маг не был слишком силен, но ты-то вообще не маг! Не появись твой союзник вовремя, нам пришлось бы сейчас хлопотать об отправке твоего тела в НьюЙорк.
     — Темный силуэт позади меня — это был мой союзник? — спросил я.
     — Позади и слева. Помнишь, кто находится позади и слева?
     — Моя... смерть?
     — Именно так. — Кастанеда был безмятежен, даже расслаблен, но мне от его слов стало не по себе. Я испытал панический, какой-то животный страх, не поддающийся никакому объяснению. Мне было до того страшно, что я сказал об этом Кастанеде; мне казалось, только он и может защитить меня.
     — Бояться смерти — нормально для того, кто пока не стал магом. — Карлос будто успокаивал меня. — Даже для мага это не является чем-то постыдным. Но бояться союзника — нельзя.
     — Это опасно? Он убьет меня? — я все еще трясся от страха.
     — Убьет ли тебя смерть? Занятная постановка вопроса! — захохотал Кастанеда. — А сам как думаешь? Конечно, смерть убьет тебя. Когда придет время. Но пока это время не пришло, она будет твоим союзником. Страх не даст вам нормально взаимодействовать. Ты увидел ее вчера в облике темного человека, потому что не боялся. И она помогла тебе — прогнала нападавшего. Не будешь бояться — еще не раз увидишь ее, и она не раз тебе поможет.
     — Не уверен, что мне этого хочется, — пробормотал я.
     — Отчего так? — полюбопытствовал Кар-лос, и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Смерть очень хороший союзник. Гораздо выгодней всех остальных. Тебе крупно повезло.
     — Выгодней в каком смысле?
     — В том, что она никогда не будет пытаться тебя захватить. Ты и так принадлежишь ей — не сейчас, так в будущем, но для Смерти это не имеет значения. Время для нее не существует. Живи ты хоть восемьсот лет, от нее не уйдешь. Кстати, если правильно договориться со Смертью-союзником, можно продлить жизнь на много десятилетий, а то и столетий. Некоторые маги так и поступали, когда существовал риск, что их магическая линия прервется. Они жили до тех пор, пока не появлялся нужный преемник. Но это удавалось не всем, потому что Смерть становится союзником не каждого. Так что тебе на самом деле повезло.
     — А можно выбрать другого союзника? — несмотря на перспективу прожить несколько столетий, я был не в восторге от того, что мне придется сотрудничать со смертью. Для такого гедониста, как я, это звучало слишком уж мрачно.
     — Можно. — Кастанеда посмотрел на меня строго и пристально. — Но я не советую. Ты слишком слаб, Яков. Любой другой союзник тебя поработит.
     — А какие бывают союзники?
     — Разные. У дона Хуана это был дымок, у меня — Мескалито; потом сотрудничество наше кончилось, я встретил другого. Союзник — это проявление Силы. Но в любом случае, союзника выбрать нельзя, в том смысле, что выбор этот не сиюминутный. Ты встречаешь союзника на том пути, по которому идешь.
     Встреча с союзником — результат многих выборов, которые начинаешь делать с самого детства.
     — Выходит, с самого детства я намеренно выбирал путь, который приведет меня к сотрудничеству со Смертью? — я был огорошен.
     — Выходит, так. А теперь твой союзник открыто показался тебе, и это значит, что твоя дальнейшая задача — научиться с ним взаимодействовать.
     — Но... я не понимаю.... Как я мог выбирать этот путь? Особенно в детстве? Да еще в таком, как у меня.
     — И какое же у тебя было детство? — усмехнулся Карл ос.
     Я задумался. Описать свое детство в двух словах я никогда не пытался: я не любил вспоминать детские годы. Расти богачом не так радужно, как кажется на первый взгляд.
     — Меня с пеленок учили считать деньги, — скупо ответил я.
     — Деньги, — кивнул Карлос. — В том-то все и дело. Как ты думаешь, Яков, что такое деньги для мага?
     — Наверное... одно из проявлений Силы?
     — Нет. Хотя очень многие именно так и считают. Деньги — то, что противоположно Силе.
     Ничто.
     — Как понять — ничто? — недоумевал я. — Деньги — это все! И в мире они решают гораздо больше, чем Сила! — меня словно прорвало. — Сила важна для магов, а мы, простые обыватели, привыкли к тому, что деньги...
     — Ничто — значит ничто, — резко перебил Кастанеда. — Небытие.
     Какая-то смутная догадка мелькнула передо мной.
     — Небытие — смерть?.. Поэтому мой союзник...
     — Смерть и небытие — суть разные вещи.
     Смерть — это второе рождение, начало нового существования. Просто, в отличие от первого — биологического — рождение это не естественно для человека, оттого люди и боятся смерти. А небытие — это небытие. Полное исчезновение объекта, причем вместе с его временем. Иначе говоря, если ты сгинешь в небытие, вместе с тобой исчезнет твое время. Не будет такого, что ты жил — и перестал жить, но от тебя остался труп, личные вещи, воспоминания тех, кто тебя знал. Не будет ничего. Словно тебя никогда не было. Никто о тебе не вспомнит, потому что вспоминать будет нечего.
     Вот что такое небытие.
     — Тогда деньги это как раз и есть бы тие, — возразил я. — Только благодаря де ньгам в мире и осталось то, из-за чего мы еще помним умерших. Античные города, найденные археологами, строились при по мощи денег. Да и сами археологи получали возможность откапывать эти города, лишь когда находился кто-то, кто соглашался их финансировать. Поэзия, музыка, архитекту ра, живопись, научные открытия, техничес кие достижения — все появилось и сохрани лось только потому, что кто-то за это платил!
     Не будь, к примеру, у Леонардо такого заказ чика, как Моро, сейчас бы о нем никто и не вспомнил, как не вспоминают о многих гени ях, которые, однако, не смогли найти финан сирования своим талантам.
     Кастанеда слушал мою тираду молча, а затем спокойно спросил: — Хочешь сказать, что без денег Моро Леонардо не стал бы заниматься ни живописью, ни наукой?
     — Ну... да.
     Он посмотрел на меня как на идиота.
     — Видимо, тебя и впрямь только тому и учили, что считать деньги, — сухо отчека нил он. — И теперь я понимаю, почему тво им союзником стала именно Смерть.
     Я хотел что-то сказать, но Кастанеда жестом приказал мне помалкивать.
     — Ты считаешь, что деньги решают все и без денег мы не имели бы даже самой истории, — продолжил он. — Это древнее заблуждение, и появилось оно совсем не случайно. Деньги — проявление Небытия в этом мире. Если бы им позволили хоть что-то решать, весь мир давно бы прекратил свое существование. История, культура, память человечества — все это существует не благодаря деньгам, а вопреки им.
     Людям Знания известно, что во вселенной противодействуют две энергии. Первая — творческая, созидательная — Сила. Она может быть смертельной, разрушительной, но всегда — созидательной, потому что смерть и разрушение неизбежно ведут к другому рождению. Другая энергия — Небытие.
     Собственно, это не энергия даже, просто язык не знает этому определения. Ведь определение можно дать лишь тому, что реально существует.
     А в Небытии не существует ничего. Оно подобно воронке, которая затягивает в себя все, что в нее попадет. Таких воронок во вселенной множество. В нашем мире одной из них являются деньги. Если бы люди Знания не отражали действия этих воронок, нас бы с тобой просто не было. Полагаю, что ты избран Смертью для того, чтобы с ее помощью гасить энергию воронки, которая проявляет себя через очень большие деньги.
     — А как один человек может ее погасить? — тихо спросил я, только ради того, чтобы что-нибудь сказать. Молчать я не мог: сказанное Кастанедой переварить было не так-то просто.
     — Никак, — пожал плечами Карлос. — Один человек — никак не может. Попробуй он это сделать, воронка тут же утянет его. Деньги позволяют подобным тебе людям существовать тысячелетиями лишь потому, что вы увеличиваете объем этой воронки. Вы — их слуги. Едва кто-то из людей пытается оказать противодействие Небытию, оно поглощает его вместе с его прошлым и будущим. О таких смельчаках знают только Маги, и то лишь потому что Сила, создавшая вселенную из небытия, способна вызвать из небытия и воспоминание о том, кто исчез вместе со своим временем. Для всех же остальных эти храбрецы никогда не существовали. Поэтому мир не имеет свидетельств. Небытие в этом смысле защищено абсолютно. И в одиночку человеку с ним не справиться. Но ты не одиночка. У тебя есть союзник — и какой! С ним ты вполне можешь противодействовать той воронке, которую обслуживаешь с детства. Если, конечно, у тебя хватит духа на это решиться.
     — У меня что, есть выбор? — удивился я.
     — Конечно. Выбор есть у каждого.
     — Я полагал, после всего услышанного я обязан идти и сражаться с этими воронками. Как с таким знанием можно жить? Особенно, если это правда.
     — «Правда», — Карлос усмехнулся. — Эффективное слово. Придуманное людьми, которые обслуживают воронки небытия. Яков, ты хотя и не маг, но давно идешь по этому пути.
     Ты уже должен хотя бы догадываться, что «правда» или «неправда» — понятия даже не относительные, но совершенно абстрактные.
     Есть только Сила. Небытие — то, что ей противостоит. Сила и есть, как ты выражаешься, «правда». Точнее, Истина — Verity. To, что единственно есть. А жить можно с любым знанием, тем более что это не ахти какая тайна. Хотя я и не советую тебе распространяться об этом до тех пор, пока ты не договоришься со своим союзником. Иначе воронка просто утянет тебя, и никто никогда не вспомнит о том, что Яков Бирсави вообще существовал. Даже я.
      Смена амплуа как ритуальная смерть
     Я спросил Карлоса, сколько времени у меня есть на раздумья. Согласитесь: не очень-то легко вот так, сходу решиться сотрудничать со смертью. Но меня, признаться, заботил более прозаический вопрос. Если сейчас я обслуживаю воронку денег, то при заключении договора со своим союзником я буду всячески стараться эту воронку уменьшить. Но как это отразится на моей внешней, не магической стороне жизни? Даже само слово «бедность» внушало мне отвращение, а уж о том, чтобы я сам или кто-то из моей семьи стал бедным, не могло быть и речи. Я решил: раз уж Кастанеда и так не слишком высокого мнения о моем миропонимании, нет смысла скрывать от него свои страхи. Но он отнесся к моим тревогам вполне серьезно.
      — Я тебя понимаю, Яков, — ответил он. — Людей твоего положения бедность пугает больше смерти. Этот страх тоже внушен вам Небытием. На этот счет можешь быть спокоен: обнищание тебе не грозит. Хотя побыть нищим тебе, возможно, и придется. Но только по доброй воле — а она отличается от свободной тем, что твой выбор не просто совпадает с твоими желаниями — он устремлен к твоей конечной цели, которая должна лежать за пределами временного пузыря. То есть, за границей вечности.
     — А какие цели могут быть за границей вечности? — я пожал плечами. — Оттуда никто не возвращался, чтобы рассказать о тамошних перспективах.
     — Цель человека Знания — что здесь, что за границей вечности — слияние с Силой, — ответил Карлос. — Собственно, это единственная правильная цель всякого живущего. Потому что есть только две возможности: слияние с Силой или уход в Небытие. Кому-то проще называть это выбором между Добром и Злом, Раем и Адом, но «зло» и «ад» все-таки предполагают какое-то существование и действие. Небытие же — полная аннигиляция. Никакого существования. Меня всегда поражало, до чего примитивно разъяснены эти вещи в религиях. «Живешь правильно — попадешь в рай, грешишь — отправишься в ад». Похоже на то, как говорят капризному ребенку: будешь вести себя плохо — не покатаешься на карусели. Да нет там никаких каруселей! Только Сила или небытие.
     Больше ничего. Никакого третьего варианта. Если бы все люди осознавали это, жить им было бы намного проще. Хотя немало и тех, кто сам стремится к небытию. Но сейчас тебе важно осознать другое: путь Знания — всегда путь доброй воли. Все, что ты совершаешь на этом пути, ты делаешь только по доброй воле. И при огромной внутренней потребности. Ты стоишь перед выбором: принимать ли тебе сотрудничество со Смертью или нет. Размышляя над этим, думай, в первую очередь, о том, что ждет тебя за границей вечности, и с чем ты хочешь слиться — с Небытием или с Силой. Я тебе не советчик, могу только дать подсказку: магу не найти более мощное проявление Силы, чем Смерть.
     — А не магу? — спросил я, но Кастанеда проигнорировал мой вопрос.
     — И если решишься на сотрудничество со Смертью, то должен будешь изучить своего союзника, — продолжал он. — А это можно сделать, только постоянно всматриваясь в него, ощущая его присутствие.
     — Так, как это было при битве с магомводителем? — одно воспоминание об этом заставило __________меня вздрогнуть.
     — Именно. Только тогда это длилось мгновения, а при взаимодействии с твоим союзником тебе надо будет все время находиться в этом состоянии.
     — Тогда я никогда не решусь.
     — Я так и думал. Мало бы кто решился. Даже самый опытный маг пойдет на это лишь в том случае, если любой другой путь будет еще опаснее.
     — А что, есть и другие пути?
     — Есть. — Карлос утвердительно кивнул. — Можно не ощущать близость смерти, а проходить через нее. Умирать.
     — Да уж, невелик выбор между двумя гнилыми яблоками, — засмеялся я.
     — Невелик, — согласился Кастанеда. — Но ты невнимательно меня слушаешь. Я сказал не «умереть», а «умирать». Смерть неестественна для нас, и в этом — наше огромное преимущество. Любое неестественное событие можно создать искусственным путем, а смерть как раз и есть такое событие. Умереть можно один раз; умирать — множество. Речь идет о ритуальной смерти. Ритуально умирая, ты будешь постигать сущность смерти.
     — Ритуально умирая? Я что, должен время от времени играть в собственные похороны — наподобие того, как много лет назад мы играли в похороны на семинаре?
     — Нет, — ответил Карлос. — Под ритуальной смертью я имею в виду то, что ты прекратишь существование в своем прежнем качестве — для того, чтобы возродиться в новой роли. Один из смертных ритуалов ты уже прошел, когда примерил на себя маску бродячего проповедника. Благодаря этому ты и смог увидеть свою смерть во время битвы в пикапе.
     — Значит, изменение социального статуса является ритуальной смертью?
     — Да, но не только. Любое изменение является ритуальной смертью. И оно же помогает избавляться от личной истории. Но это имеет значение лишь для людей Знания. Обычный человек, меняя работу, жену, страну проживания, даже имя — делает это неосознанно, поэтому в его жизни по сути ничего меняется. Человек Знания осознает каждый свой шаг, оттого даже малейшее изменение позволяет ему познавать сущность Силы, проявленной через Смерть и новое рождение. Недавно я был свидетелем ухода одного из магов нашей линии. Его союзником тоже была Смерть. Их взаимодействие было настолько тесным, что самое незначительное изменение в своей жизни он воспринимал как проявление смерти и, соответственно, нового рождения. Даже такая мелочь, как замена старой зубной щетки на новую, становилась для него ритуальной смертью. Это воистину был шаман с верхушки дерева. Мне посчастливилось наблюдать его уход, и могу сказать, что такого ценного опыта в моей жизни, пожалуй, не было. Если ты подружишься со своим союзником, у тебя есть шанс достигнуть таких же высот. Ритуальные смерти проведут тебя по пути Знания так далеко, как никогда не смогу провести тебя ни я, ни другой маг. И пока ты здесь, я предлагаю тебе пройти несколько смертных ритуалов. От тебя не потребуется ничего сверхъестественного. Делай то, что велят обстоятельства, только осознавай, что это — ритуал. Ты не просто совершаешь какие-то действия, но умираешь и рождаешься в новом качестве.
     — И что же мне нужно делать? — спросил я.
     — Для начала пойди и запишись на чемпионат по покеру — он состоится вечером в клубе.
     — На чемпионат по покеру? — удивился я. — А я считал, что здесь будет сбор магов, и я стану свидетелем магического ритуала...
     — Яков, — Карлос посмотрел на меня с укором, — неужели ты всерьез думаешь, что сбор магов — мероприятие, о котором нужно трубить на каждом перекрестке? Разумеется, сюда приехали маги, чтобы вечером провести очень важный ритуал. Но для внешних это должно выглядеть как вполне заурядное событие, которое может собрать в одном месте и в одно и то же время множество самых разных людей. Иди и запишись. И больше не задавай дурацких вопросов. Сосредоточься только на осознавании изменений. Помни, что это — ритуальная смерть.
     Я сделал так, как он велел. До начала покерного чемпионата оставалось еще несколько часов. Тед и Кассандра еще днем отправились в город по заданию Кастанеды, и у меня было время отдохнуть и приготовиться. Сумка моя была набита наличностью — половину этих денег я решил спустить в покер. В карты мне никогда не везло, и никаких иллюзий на этот счет я не строил. Меня крайне интересовал ритуал, свидетелем которого я должен стать вечером. Карлос про это ничего не сказал, мне велено было лишь действовать в рамках обстоятельств и осознавать свою ритуальную смерть. Первый пункт мне был понятен; а вот насчет осознания... Дело в том, что в данной ситуации я не видел никаких заметных изменений в своем статусе. Мне не нужно больше притворяться кем-то другим: в отеле собрались как люди моего круга, так и те, кто принадлежал к другим слоям общества.
     Всех их объединяет одно: они — или маги, или наблюдатели. (Со стороны, разумеется, их воспринимают как игроков в покер.) Но именно в качестве наблюдателя я сюда и прибыл. Что изменилось? Или что должно измениться? Я был озадачен. Если нет изменений, то как же я смогу пережить ритуальную смерть? Тут мне показалось, что сзади и слева мелькнула какаято тень.
     — Нет, нет, нет, — громко сказал я, смеясь.
     — Только не смерть! После разговоров с Кастанедой может почудиться все, что угодно!
     — И, чтобы убедиться в собственной правоте, я быстро повернулся влево.
     Тень оставалась на месте.
     Секунду я смотрел на темное очертание человеческой фигуры, выступавшее из белой стены, как барельеф. Затем она нехотя втянулась обратно. На меня напало оцепенение — оно было, скорее, умственным, нежели эмоциональным. Я не испытывал ни страха, ни удивления. Но мой сознательный разум отказывался верить глазам. И в то же время откудато изнутри просачивалось знание, что мой союзник приходил затем, чтобы дать мне какую-то подсказку. Как только эта мысль утвердилась в сознании, я понял, что это за подсказка. Если никаких внешних изменений не происходит, то, чтобы пережить ритуальную смерть, я должен их создать! Но какие это могут быть изменения?
     Записываясь на чемпионат, я сообщил свое имя и профессию; таким образом, притвориться кем-то другим у меня уже не получится. Что же еще? Покер для меня тоже не новость: у меня есть несколько деловых партнеров, с которыми — в чисто дипломатических целях — иногда приходится садиться за карточный стол. Правда, они меня почти всегда обыгрывают; но мы никогда не играем покрупному. Меня обыгрывают... При этой мысли я вдруг почувствовал вдохновение. А что, если притвориться игроком, который не знает проигрыша? Эдаким карточным профи, умеющим блефовать и идти ва-банк? Я несся на крыльях вдохновения и стал продумывать свой образ. Как мне вести себя? Нет, для начала — как я должен быть одет? Я вытряхнул содержимое чемодана прямо на пол и стал перебирать вещи. Я понятия не имел, как одеваются профессиональные игроки, и руководствовался только чутьем. Я выбрал светлостальные брюки с красноватым отливом и тонкий шерстяной пуловер темно-синего цвета. Мой вид мне в общем понравился, но смущало то, что вырез пуловера был слишком глубок. Я попробовал надеть под него футболку — но образ игрока терялся. Чего-то не хватало. В дверь постучали. Я машинально крикнул «Войдите!».
     — Яков, ты готов? — позвала меня Кассандра.
     — Пора идти, начало через двадцать минут. Еще надо пройти регистрацию.
     — Уже иду, — ответил я, все еще недовольно глядя в ростовое зеркало в створке шкафа. Свитер смотрелся дорого, но голая шея и грудь наталкивали скорее на мысль о профессиональном шулере. Из глубины стекла возникла Касси — она стояла в дверном проеме в выжидающей позе. Увидев ее, я мгновенно покрылся мурашками.
     — О Боже, она прекрасна! — воскликнул я, резко повернувшись.
     — Яков!.. — произнесла Касси своим певучим низким голосом. — Я польщена. Вот уж не ожидала...
     — Касси, ты моя спасительница! — я не слушал ее. — Именно это мне и нужно!
     Я бросился к двери и сорвал с плеча Касси небрежно наброшенную косынку. Конечно же! — шейный платок! — вот чего мне так недоставало!
     Алый шелк в сочетании с темно-синим смотрелся роскошно. Мой вид был импозантен. Любуясь собой, я галантно подставил руку изумленной Кассандре, и мы двинулись в путь.
      Магический блеф
     Для своего ритуала (под видом покерного чемпионата) маги арендовали помещение клуба, занимавшего весь цокольный этаж. Едва лишь войдя в зал, я почувствовал на себе настороженные и одновременно восхищенные взгляды. Я производил впечатление! Милая девушка за стойкой регистрации одарила меня лучистой улыбкой, и это не было пустой формальностью: я видел, как она приветливо, но весьма сухо общалась с игроком, регистрировавшимся передо мной.
      — Ваш номер двенадцать, — мелодично сказала она, а затем вполголоса добавила: — За этим столиком сидят одни профи! Ее интимный тон был лучшим подтверждением, что я не ошибся с новой ролью. Воодушевление мое росло. Я обменял на фишки половину полученной от Бриджстоуна наличности. Хотя стопка получилась и не слишком большой, однако внушала уважение: я взял фишки самого крупного номинала. Игроки, сидящие за моим столом, это моментально оценили. Меня негласно выбрали лидером стола; я чувствовал возбуждение, горевшее в их сердцах. Игра предстояла увлекательная. Перспектива проигрыша меня нисколько не пугала; вернее, я даже не думал о нем.
     Я вообще не думал, чем все это закончится, а вовсю наслаждался каждым мигом своего нового амплуа. Дали гонг; игра началась.
     Первая раздача не порадовала меня никакой комбинацией. Я скинул карты без тени сомнения. Во второй раз попались две двойки пик: ситуация для меня вполне стандартная.
     (Две двойки, две тройки, две пятерки — мое обычное везение. На более или менее красивую комбинацию моя удача не тянула. Лишь единожды (очень давно) мне выпал фуллха-ус — но и тогда я проиграл: у партнера оказалось каре). Обычно я сразу скидывал карты, так собирался поступить и в этот раз; но вдруг ощутил на себе прямой и пристальный взгляд. Я поднял глаза. Напротив меня сидел маленький, подвижный человек, обликом своим очень похожий на Дени де Вито. Несмотря на комедийный типаж, в нем чувствовалось нечто демоническое. Он смотрел на меня так, как смотрят друг на друга люди, связанные страшной тайной: этот взгляд говорил о том, о чем другие не должны были догадаться. Я сразу понял, что началась не только игра. Ритуал набирал силу, и взгляд моего визави говорил именно об этом. «Кивнув» глазами, я удвоил ставку. То же сделали и остальные. Доложив еще фишку, я продолжил торговлю. Двое игроков сбросили карты; остальные не собирались сдаваться. «Дени де Вито», ухмыляясь, ответил половиной начальной ставки. Глядя ему прямо в глаза, я атаковал, учетверив свою. Мой вызов был принят не всеми: еще один вышел из игры. Торговаться никто не решался, все глядели на нас двоих: кто-то должен был или открывать карты, или продолжать увеличивать ставки. Я положил сверху всего одну фишку — но самого крупного номинала. Мой визави единственный принял вызов; мы остались вдвоем. Следующий ход был его. Он решил открыть карты: два сердца. Игроки засмеялись, меня уже поздравляли с победой, но когда я показал свою комбинацию, за столом мгновенно воцарилась тишина.
     — У меня была тройка!.. — вскликнул ктото из них.
     — А у меня стрит, — мрачно протянул другой.
     Сощуренные глазки моего визави искрились авантюризмом, и я полностью разделял его настрой. Еще два или три раза мы удачно блефовали; потом нам перестали верить — но это уже не имело никакого значения. Потому что нам пошла карта! Одинаковых комбинаций у нас уже не случалось; по негласной договоренности то он, то я первым скидывал карты; мы играли парой против всех остальных.
     Мы забрали весь банк за своим столом, а потом удачно обыграли еще несколько столиков.
     Такое безумное везение меня отнюдь не удивляло: я настолько вжился в роль удачливого игрока, что на самом деле стал им.
     С другой стороны, я имел партнером сильного мага: я понял, что он ведет ритуал, а я помогаю ему.
     Правда, я так и не разобрался, в чем именно состоит суть ритуала, но мне это и не было нужно. Я действовал согласно обстоятельствам и ни на миг не забывал о том, что ритуально умираю. В тот вечер я пережил массу самых восхитительных эмоций, о которых до этого даже не подозревал. Мы с напарником стали победителями чемпионата: сумма очков у обоих оказалась одинаковой. Против ожиданий, я не только не спустил деньги Бриджстоуна, но в несколько раз увеличил капитал. После награждения мы с моим визави отправились в бар. Как я и думал, Джон Юрайда (так звали моего напарника) действительно оказался весьма сильным магом, идущим путем Собаки.
     Примечательно, что он не скрывал себя: на его визитной карточке я прочитал «Magic dog» — для внешних, разумеется, это было не более чем название фирмы, но я-то сразу сообразил, в чем дело. И еще я понимал, почему Сила свела нас за одним столом. Джон помог мне окончательно разобраться в природе денег. После туманных объяснений Кастанеды рассуждения Юрай-ды были ясны и понятны. Каждое его слово было для меня открытием.
     — Никто толком не знает, что такое деньги, Джейк, — говорил Юрайда, прихлебывая сок с тоником (алкоголь он вообще не употреблял).
     — Хотя многие пытались постичь их природу. Это удалось лишь Иисусу — но он Сын Божий, а потому не в счет.
     — Иисусу? — удивился я. — Ты про «кесарю кесарево»?
     — Нет, — Джон помотал головой. — Не это.
     Помнишь про лепту вдовы? Она положила на жертвенник самую мелкую монету, а Бог принял ее как наибольшую жертву. Потому что она отдала все, что имела, в то время как другие жертвовали от избытка. Им это ничего не стоило.
     — И что?
     — Так в этом-то вся и штука! Деньги имеют Силу, лишь когда за ними стоит сам человек. Джейк, деньги — это мера человека. Но не так, как поняли это в Америке, а за ней — и во всем мире.
     Посмотри, что они сделали, эти отцы-основатели, — он показал мне стодолларовую купюру. — Они сделали деньги новым божком! Их мысль ясна, но глубоко, трагически ошибочна. «Люди должны быть равными, — рассуждали они, — но Бог не сотворил равными всех. Один смел, другой труслив, третий благороден, четвертый незнатен... Деньги — вот что может дать равные права! Будут деньги — и происхождение твое, равно как и личные качества, потеряют всякий смысл. Неравенство упразднится».
     Так родился новый бог, Джейк. Но если старый Бог был Силой, то этот новый божок стал черной дырой, которая затягивает в себя все лучшее, что есть в человеке. А перед ним действительно все равны — гибельно равны.
     Оттого мы и катимся в пропасть, что естественное стремление к свободе и равенству нам заменили жаждой бесконечной наживы.
     Если так пойдет и дальше, то вся Америка, а за ней и остальной мир канут в небытие.
     — В небытие! — возбужденно воскликнул я.
     — Да, Джейк, в небытие. Мы уже одной ногой там — во многом благодаря тебе, и твоим дружкам с Уолл-Стрит. Не оправдывайся, — остановил он мои возражения, — твоей личной вины тут нет. А вот от коллективной тебя никто не освободит... кроме меня.
     — Как?!..
     — Так, — Юрайда наклонился ко мне, чтобы никто не мог слышать его слов. — Я посвящу тебя в великую тайну. Ты начнешь отличать деньги, наполненные Силой, от бумажек, швыряющих людей в небытие.
     Деньги, Джейк, вовсе не зло. Они были придуманы как средство обмена на человеческую Силу. За каждой монетой в те благословенные времена стояли труд, талант, творчество, старание. Деньги были напитаны энергией созидания. Но дьявол, как ты знаешь — обезьяна Бога. Не в силах придумать ничего своего, он выудил из денег Силу.
     — А разве дьяволу это возможно? — изумился я.
     — Возможно, — кивнул Джон. — Если ему помогает человеческая глупость. Он всего лишь натолкнул людей на мысль, что за деньгами может не стоять ничего... кроме денег. С этого-то все и началось. Откуда твое богатство, Яков? Что ты создал в своей жизни? А что создали все остальные, подобные тебе? Ничего! Только деньги. Все эти биржи, акции, облигации, векселя — все это лишь форма для небытия. И когда мир окончательно превратится в такую форму, достаточно будет малейшего толчка, чтобы эта иллюзорная оболочка слетела и не осталось ничего. Только небытие.
     Меня озарило.
     — А ведь на самом деле, Джон, — возбужденно заговорил я, — за большей частью мировых денег ничего не стоит, кроме... Нет, даже деньги за ними уже не стоят — только бумаги и обещания. Деньги не обеспечены деньгами! — и уже давно — но всем почему-то кажется это нормальным... Я лишь теперь начал прозревать, что все это сделано для того, чтобы уничтожить мир!... Значит, вся наша финансовая система — это раздутая до огромных размеров форма для небытия?!..
     — Я тебе больше скажу, Джейк — многие из людей уже не более чем форма для небытия. Вы, белые воротнички, и есть такая форма.
     — Так что же делать? Что делать? — я был в отчаянии от осознания столь ужасающего факта.
     — Возвращать деньгам Силу, — веско сказал Юрайда. — Тем более начал ты совсем неплохо, — он хохотнул, похлопав кожаную визитку, изрядно покруглевшую от выигрыша.
     — Да, кстати, о выигрыше! — вспомнил я.
     — Ведь это тоже пустые деньги! Разве мы с тобой вложили в них труд и талант?
     — Я так и понял, что ты новичок, — ухмыльнулся Джон. — Такое фантастическое везение бывает лишь у высокопрофессиональных шулеров или новичков. Выигрыш — это не пустые деньги, Джейк. Хотя бы потому, что это — деньги, — он снова любовно погладил сумку. — Ты же сам сказал, что за большей частью мировых денег даже деньги не стоят. А это — кэш, наличные. Это тебе не выуженные из мусорного бачка конфетные обертки, которые вы впариваете простофилям.
     Любую из этих бумажек ты обменяешь на труд, талант и старание в любой части света.
     — И тем самым верну им Силу? Следуя этой логике, получается, что всякая наличность уже не есть небытие? И можно не зарабатывать ее своим трудом, а просто выигрывать или воровать? — недоумевал я.
     — Не всякая, — спокойно сказал Юрайда.
     — В мире полно наличных денег, за которыми прячется небытие. Оно может использовать в качестве внешней оболочки что угодно: купюры, монеты, даже золотые слитки.
     Но именно наш с тобой выигрыш полон Силы: чтобы получить его, и тебе, и мне пришлось раздвинуть границы своих возможностей.
     Только я шел к этому годами, а ты блестяще сымпровизировал. Ты ведь не игрок, Джейк — я раскусил тебя, едва взглянув на твой пижонский наряд и стодолларовые и пятисотдолларовые фишки. Но дерзость твою я оценил. И не ошибся. Мы с тобой отлично поработали сегодня! Так что будет желание — звони. Еще поиграем.
      Обретение сосисочной мудрости
     Яне спал до самого утра. Меня распирало от новых открытий. Я находился в потоке Силы; я был уверен: именно мне суждено спасти мир от небытия, скрывавшегося под оболочкой пустых денег. Конечно, не без помощи моего союзника. Только им будет не смерть: мне сильно не по душе все эти потусторонние игры, в которые пытается втянуть меня Кастанеда. Моим союзником будет настоящий маг. Я решил созвониться с Юрайдой сразу после каникул. Мы с ним выработаем общую стратегию и начнем возвращать деньгам Силу. У него есть Знание, у меня — рычаги внешнего воздействия. И пусть небытие попробует меня проглотить! А Кастанеда... будем честны: время его давно прошло. Морочить мозги неуемным мечтателям типа Ло-венталя — все, на что он способен. Нет, конечно, коекакая Сила есть и у Кастанеды, не спорю. Но по сравнению с моим новым знакомцем он просто слабак. Если уж и идти в ученики, то только к Джону...
      Когда я открыл глаза, было уже около полудня. Портье сообщил, что ко мне несколько раз заглядывали Тед и Касси. Кас-си оставила мне записку, в которой сообщала, что Кастанеда в час дня приглашает нас на ланч. Я намеренно позволил себе немного опоздать — хотел дать понять Карлосу, что он здесь больше не главный. Он это понял: в его манерах появилось что-то заискивающее. Тед и Касси выглядели порядочно измотанными (впрочем, Кассандру следы бессонной ночи даже украшали).
     Мы молча ели, перекидываясь ничего не значащими фразами, а за кофе Кастанеда попросил каждого из нас рассказать, как прошел ритуал.
     Тед не поведал ничего интересного. Так как своих денег на игру у него не было, его поставили банкометом за один из столов (это я и так знал). До конца вечера он метал банк, а потом помогал персоналу в уборке. Ничего сверхъестественного, за исключением того, что несколько раз ему удалось сознательно сдвинуть точку мира и возвратить игру к ее началу. Во время его рассказа я откровенно скучал; а вот Кастанеда слушал заинтересованно, задавал Ловенталю множество вопросов и под конец сказал, что Тед сильно продвинулся на пути. (При этом я едва удержался от усмешки.) Кассандра провела вечер куда более занимательно. Как и я, она тоже принимала участие в игре, но при этом сновидела. Ее вел опытный сталкер, один из соратников Каста-неды. Мне понравился ее рассказ о том, как она летела в потоке света, наблюдая мириады сменяющих друг друга миров и времен. Кастанеда тоже остался ею доволен; некоторые из описываемых миров были ему знакомы; минут на двадцать они погрузились в воспоминания настолько, что мы с Тедом почувствовали себя лишними.
     Наконец дошла очередь и до меня. Вчерашним вечером Кастанеда внимательно наблюдал за мной, и видел, что из всей нашей тройки именно я достиг наиболее внушительного результата. О чем он и сообщил моим друзьям, прежде чем дать мне слово (не скрою, признание Карлоса было мне приятно).
     — Прежде всего, — спокойно сказал я, — я нашел нового, весьма сильного союзника.
     — Как? — изумился Кастанеда. — Сильнее, чем смерть?
     — Этого я пока оценить не могу, — скромно ответил я. — Но гораздо более конкретного.
     — А что ты имеешь в виду под словом «конкретного»? — вкрадчиво спросил Карл ос.
     — Реального. Ощутимого. Живого, — все эти слова как-то плохо отражали суть, и я злился на Кастанеду за его вопрос. — Смерть — слишком отвлеченное понятие... ну то есть нет... я имею в виду, что ее не видно, мы можем видеть только последствия смерти. А сама же она нам не показывается, не говорит с нами.
     — Тем не менее, ты видел ее, — заметил Кар л ос.
     — Ну да, но я не говорил с ней, да и, признаться, не испытываю такого желания.
     — А со своим новым союзником тебе удалось поговорить?
     — Да, я проговорил с ним весь остаток вечера, и он предложил мне магическое сотрудничество. Он — сильный маг, и вместе с ним мы сможем победить воронку денег.
     — Это грандиозно! — воскликнул Каста-неда.
     — Я и не... — он вдруг осекся. — Постой, Яков, ты же не хочешь сказать... что... — он почему-то вдруг стал выдавливать из себя слова, будто его душили, — что этот сильный маг, твой новый союзник — тот толстяк из бара... как его, Джон Юрайда?
     То, что Кастанеда знал его имя, было неудивительно, но меня немного покоробило то, что Карлос назвал его «толстяком из бара».
     — Да. Джон, — холодно ответил я, обводя глазами всех присутствующих за столом. Тед от изумления открыл рот, а Касси закрыла лицо руками и наклонила голову. Она плачет, или мне показалось? Кастанеда шумно вздохнул и задержал дыхание.
     — А с чего ты решил, что этот Юрайда — маг, да еще и сильный? — сказал он, выдохнув.
     — Дело в том, что вчера я пережил несколько глубоких озарений, — тяжело ронял я. — Джон посвятил меня в истинную природу денег и небытия. До этого никто мне не говорил ничего подобного, — я выразительно посмотрел на Кастанеду. — А Силу его я видел и чувствовал. Да сам Джон и не скрывает, что он маг. Он идет по пути Собаки — это и в визитке у него написано.
     — Вот как? — выдавил из себя Карлос. В глазах его плясали огоньки. — А можно взглянуть на этот замечательный предмет?
     — Пожалуйста, — я протянул ему визитку.
     — Джон Юрайда, владелец сети «Magic dog», — вслух прочитал Кастанеда.
     И тут произошло нечто невообразимое. Касси отняла руки от лица, и я увидел, что она трясётся от беззвучного смеха. В ту же секунду все трое взорвались громогласным хохотом. Я решил, что они сошли с ума, и не без причины: они действительно вели себя как безумные. Они заливались минут десять, то замолкая, то вновь захлебываясь хохотом. Несколько раз каждый из них пытался мне что-то сказать, но смех не давал это сделать — он рвал их на части. Глядя на них, я растерянно улыбался, не понимая, в чем дело.
     Наконец Кастанеда скрестил перед собой руки и выкрикнул «Стоп!». Касси и Тед моментально замолчали.
     — Очень, очень давно я не испытывал такого веселья, — после долгого смеха го лос Карлоса срывался на рыдания. — Яков, «Magic dog» — это название сети передвиж ных закусочных, где готовят гамбургеры и хотдоги. Твой новый знакомый специалист не по магии, а по сосискам в тесте!
     И снова последовал продолжительный взрыв смеха.
     — Маги не пишут о себе на визитках, — сказал Кастанеда, когда все успокоились. — Странно, что ты не знал этого, хотя откуда тебе?.. Но что поистине удивляет, так это то, что ты не заметил вчера на стоянке перед оте лем пёструю машину, разукрашенную рекла мой этих самых кафе! Она же просто броса лась в глаза! На ней Юрайда и приехал.
     Я чувствовал себя полнейшим идиотом.
     — Но все эти его рассуждения о сущности денег как о форме небытия... — оторопело протянул я.
     — О! Вот это интересно, — сказал Кастанеда.
     Ну, и какова же, согласно сосисочнику Юрайде, сущность денег?
     Я вкратце пересказал им то, чему учил меня Джон.
     — Философствования коммивояжера, ко торому, чтобы поддержать бизнес на плаву, приходится выворачиваться наизнанку! — фыркнул Тед. — Знаешь, сколько я слышал подобного? Да он обычный трудяга, который ненавидит таких, как ты, богатых бездельни ков, подмявших под себя всю производитель но-финансовую систему.
     Я посмотрел на Кастанеда: тот согласно кивал головой.
     — То есть... Юрайда был не маг?...
     остальные?... сбор магов?... ритуал?..
     — Большинство участников чемпионата были магами самой высшей пробы, — серьезно произнес Карл ос. — И ритуал действительно состоялся, но у каждого — свой. Ты ведь тоже переживал вчера ритуальную смерть, чего же тебе еще надо?
     — А как Джон вообще попал сюда вчера?
     — Покер, Яков, покер, — Кастанеда похлопал меня по плечу. — Вчера в клубе, кроме магов, присутствовали несколько настоящих игроков, не имеющих отношения к магии. Мы же не можем отказать игроку только потому, что он не маг? Это может вызвать подозрения.
     — Тогда чем объяснить фантастический фарт этого Юрайды? — я хватался за последнюю соломинку. — Ну ладно мне везло: я переживал ритуальную смерть и воспринимаю выигрыш как побочное действие этого ритуала. Но если Джон Юрайда — не маг, то как ему удалось сорвать банк?
     — Видишь ли, Яков, у Джона, кроме хот догов, есть хобби... Он — шулер высочайшего класса.
     Пока ты отвлекал внимание остальных игроков своим броским нарядом и большими ставками, он мастерски мухлевал с картами. Так что твой выигрыш вовсе не результат ритуала. Юрайда взял тебя в подельники.
     — То есть, я помогал мошеннику? — я был окончательно раздавлен.
     — Именно так, — развел руками Кастанеда. — Вдвоем со своим «новым союзником» ты обобрал всех магов моей линии. Не расстраивайся. Несмотря ни на что, я действительно считаю твой результат самым успешным. Во-первых, тебе действительно удалось вчера умереть. Ты умер как неудачник и воспринял новое качество удачливого игрока.
     Это очень немало! Ты еще поймешь, как глубок твой вчерашний опыт. Сейчас ты ошеломлен и потому не замечаешь никаких сущностных изменений — а они есть, поверь мне, и значительные! А во-вторых, — он понизил голос, — все, что говорил тебе Юрай-да — во многом верно. Он действительно помог тебе приблизиться к пониманию природы денег.
     — Как? — поразился я.
     — Знание может приходить к нам разными путями, — отвечал Кастанеда. — И через философствования коммивояжера в том числе.
     Деньги действительно были изначально наполнены энергией созидания. Но вернуть эту энергию люди уже не могут. За деньгами больше никогда не будет стоять Сила, потому что они уже захватили людей в свой плен. Ты помнишь, какая судьба ждет одиночку, сражающегося с небытием? Не донкихотствуй: без союзника ты и шагу не сможешь ступить на этом пути.
      К НАЧАЛУ ВРЕМЕН
     Ритуал продолжается
     В конце ланча Кастанеда сказал, что дальше мы будем работать в тройке. Ведущим он назначил меня, Теду велел выполнять все мои указания, а Касси должна была наблюдать за ритуалом. Как объяснил Карлос, моя главная задача — научиться взаимодействовать со своим союзником. Это надо было сделать очень быстро, пока Кастанеда и некоторые из магов еще оставались в Милуоки.
      — В привычной реальности на это уходят годы, — говорил Карлос. — Но именно здесь и именно в эти дни для тебя, Яков, создана особая магическая среда, весьма благоприятная для подобного рода обучения.
     Взаимодействие с союзником-Смертью заключалось в том, что я должен был замечать каждое изменение, происходящее в моей повседневной жизни и ритуально проживать его. Словом, все то, что я делал во время покерного чемпионата — только теперь этот опыт будет происходить в течение нескольких дней. Я мог занимать свое время какими угодно делами, главное, чтобы я ни на секунду не забывал о наблюдении за тем, что изменилось. Мы договорились, что в конце каждого дня я буду давать Кастанеде краткий отчет о прожитых сутках (потому что задание распространялось и на ночное время), и если что-то пойдет не так, он меня поправит. При этом Карлос приказал не строить планы, а полагаться на интуицию и больше доверять спонтанным решениям — так я позволю моему союзнику действовать.
     — Да, собственно, планы строить особо и не нужно, — сказал я. — Первый и последний раз я был в Милуоки еще в детстве, так что этот город мне, в общем-то, незнаком. Я собираюсь познакомиться с ним — думаю, на этом пути меня ждет немало того, что можно пережить как ритуальную смерть.
     Кастанеда одобрил это решение. Но у меня к нему был еще вопрос. Я не знал, что мне делать с многократно увеличившейся наличностью.
     Наилучший выход я видел в том, чтобы отдать их Кастанеде и забыть об этих деньгах, как о кошмарном сне. Я не мог признать их своими: они достались мне странным путем, и мне казалось, что ничего, кроме неприятностей, ждать от них нельзя.
     Но Карлос снова отказался от денег и снова подчеркнул, что эти деньги принадлежат мне — мне и решать, что с ними делать. Ловенталь, разумеется, сразу же вспомнил о своем африканском фонде. Я был не против. До закрытия банков оставалось еще часа два, так что можно еще сегодня перевести их на счет фонда. Мы уже собирались расходиться... но тут я увидел своего союзника. Темная фигура склонилась у барной стойки, повернув голову в мою сторону. Я почувствовал, как она смотрит мне в спину; еще не обернувшись, я уже прозревал ее образ и склоненную позу. Бросив короткий взгляд через левое плечо, я воочию увидел очертания темной фигуры. Союзник снова показался мне. Он явно хотел меня о чем-то предупредить.
     — Ты его видишь? — спросил Кастанеда.
     — Да. А ты?
     — Нет, — ответил Карлос. — Это же твой союзник, и никто, кроме тебя, не может заметить его. Твоя точка мира сместилась именно так, как это бывает при появлении смерти. По этой примете я и понял, что твой союзник рядом. Это знак, Яков. Ты уже знаешь, о чем он предупреждает тебя?
     — Да, — я повернулся к Ловенталю. — Тед, прости, но эти деньги я не отдам в твой фонд.
     Лицо Теда сразу же сделалось таким, словно он вот-вот расплачется.
     — Почему, Яков? Тебе же все равно, что делать с этими деньгами! — он и в самом деле чуть не плакал.
     — Не знаю, Тед. — ответил я. — На самом деле не знаю. Но эти деньги вам давать нельзя.
     — Отчего нельзя? — это был вопрос Кастанеды.
     — Оттого что они полны силы. Джон в этом не ошибся. Хотя он и сосисочник. Деньги Силы нельзя отдавать туда, где нет Силы. — Я произнес это и испугался. Это не была моя мысль. Кто-то другой сказал это за меня.
     — Да где же и есть Сила, как не в нашем национальном парке? — взорвался Тед. — Мы же пытаемся сохранить ее! Мы собрали там остатки племен колыбельных цивилизаций, чей уклад жизни не менялся на протяжении тысячелетий! Именно у нас — истоки Силы!
     Если эти племена погибнут, человечество вообще забудет, откуда оно родом. И вот тогдато и наступит конец света. Как ты этого не понимаешь, Бирсави? Тебе показалось, что за барной стойкой кто-то стоит? — эка невидаль!
     — и ты считаешь это достаточной причиной отказывать нам?
     — Успокойся, Ловенталь, — устало отмахнулся я. — Вернемся в Нью-Йорк — я лично похлопочу, чтобы твой фонд включили в число наших благотворительных программ.
     — Знаешь, сколько я слышал таких обещаний? — Тед впал в истерику. — Вам, банкирам, верить нельзя! Такие, как ты, дают деньги или сразу, или никогда...
     — Я даю тебе слово при свидетелях, — твердо сказал я. — Фонд без финансирования не останется. Но эти деньги ты не получишь.
     Разговор окончен.
     Ловенталя затрясло. Касси приобняла его и стала успокаивать. Мне было не по себе. Я понимал, что веду себя непоследовательно, но у меня было четкое ощущение, что поступаю совершенно правильно. Только объяснить толком это я не мог. Мне на помощь пришел Кастанеда.
     — Все верно, Тед, — мягко сказал он, — у вашего проекта действительно нет Силы. А значит, нет и будущего, потому что там, откуда уходит Сила, воцаряется небытие. Вкладывать в него деньги, наполненные энергией созидания — значит, тратить Силу понапрасну. Этого маг не может позволить себе ни при каких обстоятельствах. А Яков сдержит свое обещание, и вы получите от банка необходимые средства.
     — Но я не понимаю, почему вы оба утверждаете, что там нет Силы? — Ловен-таль чуть успокоился.
     Я не мог ответить на его вопрос: мне это и самому было неизвестно.
     — Потому что люди, современную культуру которых вы ошибочно принимаете за истоки цивилизации, — медленно проговорил Кастанеда, — на самом деле живут не в прошлом человечества, а в его далеком будущем — том будущем, которое мы с вами уже не увидим.
     — Что? — одновременно воскликнули мы с Тедом.
     — Когда я еще был серьезным антропологом, но еще не был магом, я думал так же, как и большинство ученых — что все эти африканские и австралийские племена как бы законсервировались в своем развитии, а значит, изучая их, мы можем понять прошлое нашей цивилизации, — рассказывал Каста-неда. — Лишь потом, постигая наследие магов Древней Мексики, я увидел, как ошибается официальная наука. Наука считает: чем дольше живет человечество, тем большее развитие получает культура. Но будь это так, это бы противоречило процессам, происходящим во всех мирах и временах. Ничто не получает развития, но все деградирует. Свой наивысший взлет человечество пережило сразу после акта Творения.
     Вся остальная история — это история его угасания.
     И это касается не только человеческой истории.
     Угасает сама вселенная. Энергия, полученная миром при начале (в момент сотворения), постепенно растрачивается. Маги об этом знали еще много тысячелетий назад. Именно этим они объясняли то, что в лесах от века к веку становилось меньше дичи, сами леса редели и погибали, в водах исчезала рыба, хуже родился хлеб... Впрочем, кроме магов об этом никто не думал: с одной стороны, время до определенного момента текло медленно, а значит, медленно уходила и энергия; вторая причина заключается в том, что люди — слепы. Они замечают что-то, лишь когда это начинает доставлять неудобства. Об экологических катастрофах заговорили совсем недавно, хотя катастрофа длится уже не одно тысячелетие. Но самое опасное не то, что в материальном мире становится все меньше благ. Способности магов слабеют — вот что по-настоящему гибельно.
     Сильных магов давно уже нет на этом свете.
     — Как нет? — удивился я. — А ты, Кар-лос, а дон Хуан?
     — Дон Хуан не обладал особой силой, — задумчиво произнес Кастанеда. — А я... иногда мне кажется, что я не имею права называться магом.
     Путешествия по мирам в сновидениях, способность видеть точку мира у других людей — все это доступно и простым ученикам. Вы — тому подтверждение.
     — Что же тогда должны уметь настоящие маги? — спросил Ловенталь.
     — Во все времена шаманы, маги, люди Знания существовали лишь для того, чтобы посредством магических ритуалов восполнять убывающую Силу.
     И когда магическая традиция была сильна, мир находился в безопасности и благополучии. Любое ослабевание магов приводило к эпидемиям, природным катастрофам и вымиранию огромного количества живых существ — не только в нашем мире, но и в бесконечном множестве соседних миров. Сейчас магические линии оскудели настолько, что маги уже не способны восполнять Силу. Все, что они могут — сберегать как можно дольше ее остатки. Экономия и разумное распределение Силы — вот главная задача современных магов. Этим занимался дон Хуан, и я продолжаю его дело.
     — Значит, племена, которые мы принимаем за хранителей древней культуры — вовсе не хранители? — догадался Тед. — Это люди, которые некогда были такими же развитыми, как мы — а, возможно и более развитыми — но сейчас деградировали?
     — Так и есть, — подтвердил Кастанеда.
     — И нашу цивилизацию ждет то же самое?
     — спросил я.
     — Если ты говоришь о европейской цивилизации — а именно она сейчас правит миром — то ее ожидает будущее постраш-нее, — сказал Карлос. — Культура, к которой некогда принадлежали племена, чьим сохранением сейчас занят Тед, была все же в основе своей не материальной, а духовной.
     Предки этих людей напрямую общались с Силой, оттого им не нужны были технические костыли, чтобы летать по воздуху или преодолевать тысячи миль под водой. Наша цивилизация давно утратила связь с Силой, а потому деградация ее будет ужасней любой антиутопии. Мы не можем это предотвратить, но в наших силах сдерживать воронки небытия, не позволять им аннигилировать жизненную энергию. Поэтому Яков прав: деньги, напитанные Силой, нельзя тратить на сохранение того, что обречено на небытие.
     — Значит, проблема осталась, — вздохнул я. — Вернее, даже удвоилась. До этого я просто не знал, куда деть эти деньги, теперь же мне надо думать еще и о том, чтобы не отдать их Силу небытию. Только вряд ли я придумаю что-либо подходящее, потому что любое благое дело может оказаться лишенным Силы.
     — Я слышала, — задумчиво произнесла Касси, — у игроков есть такое поверье: чтобы игре сопутствовала удача, выигранные деньги нужно тратить только на игру, и ни на что более. Тебе не кажется, Яков, что удача — это одно из проявлений Силы?
      Игра в Силу на деньги
     К аким бы парадоксальным это ни казалось, мысль Кассандры мне понравилась. Вернее, даже не мне — моему союзнику. Услышав слова Касси об игре, я вновь почувствовал на себе взгляд Смерти, и в этот раз он был одобрительным. Да мне и самому импонировало такое решение. Я не лгал Кастанеде: всю жизнь я только тому и учился, что считать деньги. И считал их. Но то были деньги, полученные путем сложных финансовых операций.
     Каждый цент — до того, как появиться на банковском счете (не важно, всей организации или персонально моем) — проходил через массу других счетов, переводов, инкассо, аккредитивов... Для меня это был единственно правильный способ получения дохода. Но и расходовал я эти деньги не абы как — это тоже была сложная работа, связанная с четким планированием и подсчетом. Именно поэтому я никогда не держал при себе больших наличных. Я их не любил. Если доллары, лежащие на моем счете и выраженные только в цифрах на бумаге, имели понятное для меня происхождение, то каждая банкнота, которую я держал в руках, проходила до этого через огромное количество рук.
     Неведомые пути наличных денег мне казались связанными с чем-то запрещенным. Это были неочищенные деньги; а я, как и все люди моего круга, предпочитал держать руки в чистоте.
     Пачки купюр, запертые в моем кейсе в номере отеля как раз и были такими неочищенными деньгами, только к этому качеству прибавилось и еще одно: я получил их самым невообразимым способом. Таким же невообразимым способом я и должен их потратить. До сих пор все происходящее больше всего напоминало мне игру; что ж, буду играть и дальше. Только в этот раз — на деньги. Во мне разгорался азарт — но он не значил того, что я собирался посетить все казино Висконсина. Карт с меня хватило; я решил придумать другую игру. Я вручил Теду несколько сотенных бумажек и отправил их с Касси развлекаться. С одной стороны, я не хотел, чтобы они мне мешали (особенно Тед с его вечными поучениями и советами), а с другой — мне показалось, что в Кассандре появилось что-то новое по отношению к Теду.
     Какое-то сочувствие, что ли... Ловен-таль действительно был раздавлен словами Кастанеды о том, что вся его работа по сохранению первобытных племен — занятие не только пустое, но и откровенно вредное. Тед считал это целью своей жизни. Хотя я и понимал, что такая цель надуманна и нереалистична, но, согласитесь, утрата цели — серьезный повод для депрессии. Так что общество Касси пойдет ему на пользу, тем более что у этой девушки был безупречный вкус во всем, что касается развлечений. Тед хорошо отдохнет, и, надеюсь, воспрянет духом.
     Сам я решил весь вечер посвятить планированию игры. (Хотя Кастанеда и не велел мне ничего планировать заранее, я никогда в своей жизни не делал ничего без плана и не хотел отступать от своего правила). А мой союзник меня в этом поддерживал: я ощущал его присутствие уже постоянно. Запершись у себя в номере, я погасил свет и встал у окна. Зимние сумерки быстро окутывали город — и он отвечал темноте морем ярких огней, раскрашенных в цвета предстоящего Рождества. По понятным причинам в моей семье этот праздник всегда был лишь поводом для двухнедельного перерыва в работе. Да, окна банка светились гирляндами, а сотрудникам в довесок к годовой премии выдавалось по горшочку с остролистом. Но в нашем собственном доме даже не зажигали менору... Впервые в жизни я стал подробно вспоминать детство. Как уже было сказано, я всегда избегал этого: мое детство не назовешь особенно радостным. Мать моя умерла рано; все, что я помню — ветку белой лилии, положенную отцом на холмик свежей земли, да непонятные слова кадиша, которые мы хором повторяли вслед за раввином. Отец поручил наше воспитание своей бездетной сестре — женщине доброй, но абсолютно лишенной фантазии. Моя тетка видела цель воспитания в том, чтобы вырастить нас с братом физически здоровыми и благоразумными людьми. Мы занимались плаванием, фехтованием, верховой ездой, игрой в гольф — и все это под наблюдением нашего семейного доктора. Венцом благоразумия моя тетка считала своего брата, то есть нашего отца. И включила в распорядок недели обязательные беседы с ним. Эти беседы неизменно касались нашего будущего в банке. Духовного воспитания мы не получали никакого, а ответственность за интеллектуальное развитие была полностью возложена на школу, затем — на колледж. Дни рождения проходили по одному и тому же сценарию: утром — подарки, днем — визиты родственников, вечером — угощение для детей папиных коллег. Друзей среди этих детей у меня не было; не завел я их и в школе. А с братом мы были, скорее, товарищи по несчастью. Первый настоящий друг появился у меня лишь в колледже: им стал Тед Ло-венталь. Лишь сейчас, глядя через окно на искрящийся огнями Милуоки, я понял, насколько привязан к нему. Ведь кроме него, у меня действительно нет близких друзей. Я представил, как хорошо сейчас Кассандре и Теду среди всех этих праздничных огней. Жаль, что у меня в жизни не было праздников. Эта мысль сразила меня своей жестокой простотой. Но и она же указала мне путь.
     Праздник! Вот что мне нужно. Это будет колоссальное изменение, настоящая смерть для отпрыска процветающей, но несусветно скучной семьи. В этот миг я ощутил, что мой союзник стоит очень близко от меня, чуть ли не касается моей спины. Он него струилась Сила.
     Я решил, что с завтрашнего утра мы трое займемся подготовкой к Рождеству. Я был намерен провести этот праздник так, как это делают все люди в мире. Я не собирался — да и не мог — менять образ мыслей; для меня это будет только игрой, но игрой, полной Силы. К тому же, какое-то неизвестное доселе чувство подсказывало мне, что Рождество самым тесным образом связано со Смертью. Таким образом, ритуальная смерть, которую я собирался пережить, празднуя Рождество, переплетется с Силой той Смерти, что заложена в самой идее этого чуждого мне праздника.
     В девять утра я собрал свою команду у себя в номере и посвятил ее в свой план. Ловенталь к моим идеям не проявил никакого интереса (чему я не сильно удивился: на его лице лежал отпечаток полного и абсолютного счастья; под впечатлением вчерашнего вечера он плохо воспринимал реальность). А вот Кассандра выслушала меня очень сосредоточенно.
     — Хочу тебя предупредить, Яков: с такими вещами не играют, — серьезно сказала она. — Если ты намерен пережить этот Праздник так, как переживают его люди, для которых он все еще наполнен смыслом, будь готов к тому, что все это может пройти для тебя не так легко и безболезненно, как ты рассчитываешь.
     — Что ты имеешь в виду, Касси?
     — Я имею в виду, что дух Рождества отнюдь не так мажорен, как это кажется со стороны. Вспомни диккенсовского Скруд-жа: чтобы Рождество стало для него праздником, ему пришлось испытать немало боли и почувствовать дыхание смерти — не союзника, исполненного Силы, а реальной смерти, означающей конец нашего пребывания в этом мире. Как бы ритуальная смерть не стала для тебя настоящей!
     — Не станет. — Ловенталь вдруг спустился на землю из заоблачных высей. — Кас-танеда же сказал: здесь и сейчас Яков находится в той обстановке, когда любое магическое обучение будет эффективным. Если ему будет угрожать смерть, Кастанеда его прикроет.
     — Я не собираюсь глумиться над чужим праздником, Касси, — сказал я. — «Играть» — не значит притворяться. Просто я хочу понять, что же происходит каждый год такого, что заставляет людей совершать поступки, не укладывающиеся ни в какую логику. Любой праздник для меня лишен логики, а этот — в особенности. Я хочу попробовать быть нелогичным, и, может быть, мне удастся уловить хоть капельку счастья. Даже если для этого придется пройти через боль и почувствовать дыхание настоящей смерти.
     — Ну что ж, — улыбнулась Касси. — Ты — босс, мы — твои оруженосцы.
     После завтрака мы направились к базилике святого Иосафата — здесь ее было видно отовсюду.
     Я не собирался заходить в храм, просто мне казалось логичным начать постигать дух праздника с места Силы, имеющего непосредственное отношение к этому празднику. Небольшую площадку перед базиликой занимал компактный вертеп, украшенный огнями и гирляндами. Я миллион раз видел подобные сооружения, но никогда не замечал их — это было впитано с молоком матери. Теперь меренно всматривался в фигуры, застывшие в своих традиционных позах, и пытался понять, что это и зачем это здесь.
     Внезапно меня пронзило несоответствие события и обстановки, в которой это событие свершалось.
     Новорожденный младенец не должен находиться в хлеву, на соломе, голый — под этим зимним небом, под снегом и ветром. Я понимал, что это не более чем пластиковые скульптуры, которым не может быть холодно, но дело в том, что, глядя на них, я испытывал холод. И этот холод был метафизического свойства. Мое предчувствие оказалось абсолютно верным: Рождество изначально тесно связа-__
     но со Смертью, но такой Смертью, которая внушала страх даже моему союзнику. И вот это-то было для меня самым непостижимым. Если мой союзник — Смерть, то как Смерть может бояться смерти? При этой мысли позвоночник пробила знакомая противная дрожь, и я испугался. Это не повторялось с момента моей ночной битвы в пикапе, и я был уверен, что больше никогда не повторится.
     Наступала та самая минута, и теперь она была связана не с человеком, а с моим союзником. Я почувствовал тошноту, голова моя сильно закружилась, земля стала уходить из-под ног. Если бы не Тед и Касси, я бы наверняка грохнулся оземь.
     Они поддерживали мое обмякшее тело, в то время как сознание мое подходило к черте такой вечности, для которой вечность за границами моего временного пузыря сама является пузырем. Я вдруг осознал, что есть смерть и смерть, вечность и вечность — от которой меня не сможет защитить ни память о смерти, ни сам мой союзник.... Но осознавал я это не словами, не мыслями, не чувствами — я осознавал это самим собой. Или — осознавал себя? Я видел себя — изнутри и со стороны одновременно — сущностью, состоящей из света, источник которого лежал за границами моего вечностного пузыря. И этот свет стремился воссоединиться со своим источником, чье струящееся сияние я видел уже совсем близко. Внезапно между мной и источником света невдалеке разрослась темная тень, которая укрыла меня собой, словно плащом. В этот миг я вернулся к реальности.
     Остаток дня мне пришлось провести в постели и ничего не есть: любая пища сразу же выскакивала обратно. Я едва нашел в себе силы отправиться вечером к Каста-неде для отчета — хотя отчитываться, в общем-то, было не в чем.
     Карлос выглядел раздраженным, даже, я бы сказал — злым.
     — Из-за тебя мне пришлось израсходовать почти всю мою Силу! Куда тебя понесло? Я же говорил тебе: нельзя ничего планировать! — он резал голосом, словно ножом. — Пойми, Яков: когда ты берешься что-то надумывать, то сразу же начинаешь обманывать себя, создавать иллюзию того, что ты уже взаимодействуешь со своим союзником, слышишь его и понимаешь все его движения верно. Есть огромная разница между осознаванием и галлюцинированием.
     Тебе показалось, что ты общался с союзником?
     А знаешь ли ты, что такое возможно лишь при полном осознавании — при котором уже не остается сил ни на какие посторонние мысли?
     Ты попался в ловушку самообмана, которые наше эго расставляет на каждом шагу. Но если для обычного человека это, возможно, и не смертельно (люди и так не вылезают из своих ловушек), то для мага любое попадание может стать роковым.
     — Эго — та светящаяся сущность, которую я осознавал как себя самого?
     — Нет! — крикнул Кастанеда. — Эго — тюрьма той сущности! Но без этой тюрьмы ты не сделаешь и вдоха! Эго — то, что ты всегда осознаешь как себя самого! Оно — видимый и ощутимый каркас твоей сущности, и только оно способно удержать тебя в границах твоих пузырей! Но оно же и способно низвергнуть тебя в небытие — если ты поддашься ему!
     Слова Карлоса ударили меня, словно током.
     — Ты сказал — «в границах пузырей»...
     Значит, моя вечность — такой же пузырь, как и мое время? — возбужденно заговорил я. — Карлос, объясни, почему я видел две вечности и две смерти? Как это можно понять?.. Как это может...
     — Никак, — перебил меня Кастанеда. — Есть вещи, в которые магия не вмешивается. А ты вмешался! — заорал он. — И чуть все не испортил! Почти испортил!... — его трясло от гнева. Я никогда не видел его в таком состоянии, и, не чувствуй я себя так паршиво, этот неожиданный приступ гнева наверняка напугал бы меня до смерти.
     — Наша миссия здесь очень проста, — продолжил он, успокоившись. — Мы назначены всего лишь беречь ту Силу, благодаря которой все еще жива вселенная. Миссия твоего союзника — помогать тебе исполнять свою миссию. Или следуй Пути, или откажись от него.
      По пути союзника
     По приказу Карлоса Касси вечером провела со мной занятие по тенсегрити — только так я мог быстро восстановить силы. За те несколько дней, что оставались до моего возвращения в Нью-Йорк, мне нужно было пройти все основные этапы взаимодействия с союзником. Эти этапы Кастанеда определил как слушание и осознание. Карлос дал подробные инструкции относительно каждого из них. Кроме того, мне необходимо было соблюдать правила безопасности, которые укладывались в несколько слов: «не предполагай, не думай, не намеревайся». Но я и не собирался строить какиелибо планы: после того, как Касси привела меня в норму, ко мне пришло осознавание того, что вся эта история с Рождеством действительно могла закончиться для меня трагически. Я возомнил себя хозяином мира — мне указали мое истинное место.
     Больше никаких экспериментов. Только четкое выполнение инструкций. Но самое занятное, что меня совершенно перестала интересовать судьба денег, лежащих в моем кейсе. Исчез внутренний зуд, подталкивающий меня срочно избавиться от них.
      После сеанса тенсегрити ко мне вернулся аппетит, и я пригласил Кассандру на ужин.
     Ловенталь был у Кастанеды, Карлос вызвал его, чтобы дать особые указания на мой счет.
     Видимо, мой неудачный опыт и впрямь создал огромные проблемы для магов; Кастане-да мне больше не доверял.
     За ужином Касси сообщила новость, которая заставила меня забыть и о второй смерти, и о второй вечности.
     — После каникул мы с Тедом обвенчаем ся и вместе поедем в Африку, — это она про изнесла так запросто, словно речь шла о ве щах вполне обыденных.
     Я был так поражен, что не мог выдавить из себя ни слова.
     — Пока ты валялся в постели, Тед имел долгий разговор с Кастанедой. Как сам понимаешь, известие о том, что колыбельные племена находятся не у истоков цивилизации, а у ее конца, потрясло его до глубины души. Он же свято верил в то, что, сохраняя эту культуру, он спасает человечество.
     Когда мы гуляли по Милуоки, Тед решил вернуться в Йель и продолжить ученую карьеру. Тогда он и сделал мне предложение... Сегодня он объявил Карлосу о нашем решении, но Кар л ос посоветовал этого не делать.
     — Чего не делать? — я, наконец, обрел способность говорить. — Венчаться?
     — Нет, — рассмеялась Касси. — Этому он как раз обрадовался и даже согласился стать моим посаженным отцом. Не советовал бросать проект.
     Уезжать из Африки.
     — Странно, — пожал плечами я. — Сам же говорил: там нет Силы.
     — Вот это-то и есть самое интересное, — тон ее стал заговорщицким. — Силы там нет, это так. Но! Зато у Теда — правильное намерение. Оно не эгоистично. И потому Сила помогает ему. Африка — его место Силы. А если к правильному намерению прибавится еще и правильное осознавание, Тед может стать настоящим магом. Вернись он в Йель, его путь в магии оборвется. А наука от него никуда не денется. Кастанеда посоветовал Теду заняться изучением того, как предки этих племен вышли из общения с Силой. Воображаешь, что будет, если он докажет, что в глубокой древности эти племена стояли на гораздо более высокой ступени развития, чем мы?
     — А, вот ты о чем, — разочарованно протянул я. — Кассандра, скажи — ты согласилась выйти за Теда из-за этих ошеломляющих перспектив? Думаешь, он станет знаменит и богат, а ты будешь купаться в лучах его славы?
     Вынужден тебя расстроить: ученый мир никогда не допустит появления такой идеи — даже на уровне гипотезы. Если Теду удастся предоставить более или менее веские доказательства, его не просто осмеют. Его выставят как корыстного обманщика, который, вместо того, чтобы заниматься наукой, начал гоняться за сенсацией... К нему станут относиться хуже, чем к Кас-танеде — того, по крайней мере, считают неплохим беллетристом.
     В ответ на это Касси только улыбнулась и посмотрела на меня так, что я почувствовал себя абсолютным идиотом. Ни слава, ни деньги ее не занимали: она могла получить все это куда более простым путем. А о судьбе исследований Теда она догадывалась и без меня. Я неправильно истолковал ее слова «вообрази, что будет...». Будет полная дискредитация Теда как ученого — она имела в виду именно это. И была готова к такому развитию событий. Более того: именно этого она и желала. Ей хотелось разделить его позор. Касси приносила себя в жертву. Это было для меня уже слишком. Я замотал головой.
     — Нет, Касси, нет! — умоляюще произнес я. — Не надо, на сегодня мне хватит потрясений. Делай что хочешь, только не посвящай меня в свои загадочные мотивы.
     — Я и не собиралась, — промурлыкала она.
     — Просто хотела сказать, что мы с Тедом хотели бы видеть вас с Делией в качестве друга жениха и подружки невесты. Только не слишком заморачивайтесь с нарядами и подарками: церемония будет скромной.
     Еда и тенсегрити взбодрили меня настолько, что не могло быть и речи о том, чтобы вернуться в номер и лечь спать. Действовать спонтанно — одна из настойчивых рекомендаций Кастанеды; а мне внезапно захотелось прогуляться по ночному Милуоки, заодно и проработать навык слушания союзника. На всякий случай я посоветовался с Тедом (к концу ужина он присоединился к нам); он не нашел в этом ничего опасного. Кассандра предпочла остаться в отеле, а мы с Ловенталем двинулись в сторону набережной. Как объяснил Карлос, слушание заключается в том, чтобы направлять первое внимание в ту сторону, где находится союзник. В моем случае это было легко: смерть всегда находится слева и позади. Под первым вниманием маги подразумевают концентрацию на телесных ощущениях в определенной части тела.
     Таким образом, я должен был сосредоточиться на ощущениях в левой части затылка, спины и задней поверхности левой руки и ноги. На этапе слушания от меня не требовалось ничего другого, а прогулка давала замечательную возможность держать первое внимание слева и сзади.
     Мы шли, не говоря ни слова: я был поглощен слушанием, а Тед, по-видимому, не хотел меня отвлекать от задания. Спустя некоторое время я заметил, что в зоне первого внимания появились новые ощущения, словно кто-то мягко подталкивал меня, заставляя менять направление. Я усилил слушание, и подталкивание стало очень интенсивным: союзник куда-то вел меня. Я сразу сказал об этом Ловенталю: таково было указание Кар-лоса. (Мне действительно больше не доверяли.) Тед решил, что мы должны идти туда, куда ведет союзник. Он привел нас к двухэтажному зданию, почти лишенному света: на нем не было ни рождественских огней, ни рекламы; лишь тускло светились окна второго этажа. Рядом с соседними зданиями, горящими яркой иллюминацией, этот дом выглядел как провал во тьму. Союзник толкал меня ко входу. Дверь, разумеется, была заперта; я нажал звонок на переговорном устройстве, не думая, что скажу хозяевам. Но на том конце провода никто ничего не спросил: устройство булькнуло, вслед за чем послышался щелчок дверного замка. Мы вошли, и по крутой узкой лестнице поднялись на второй этаж. Единственная дверь была приоткрыта: похоже, нас ждали. Первое, что я почувствовал, очутившись внутри — запах смерти: настоящей смерти, а не моего союзника. Но это не был запах тлена или аромат лилий (который с похорон матери неизбежно вызывает у меня могильные ассоциации).
     Я ощущал нематериальный запах смерти как процесса. Здесь кто-то умирал. Войдя в комнату, я увидел, что не ошибся. Центр просторной комнаты занимал широкий одр, на котором царственно возлежала умирающая леди. Рядом с ней стояли двое чернявых мужчин средиземноморской наружности: один — толстый и низкий — врач, готовившийся засвидетельствовать смерть, другой — худой и нервный — адвокат (их породу я распознаю за милю). Леди была настолько дряхла, что, должно быть, помнила великий чикагский пожар; ее темное лицо сплошь покрывали морщины. Но по посадке головы — истинно королевской — я мог судить, что некогда она была весьма привлекательна. Увидев меня, леди вздрогнула, как подстреленный гриф.
     — Константин, мальчик мой! — покар кала она на незнакомом языке, который я, к своему ужасу, почему-то понимал. — Ты приехал., я все-таки дождалась тебя!
     В тот же миг адвокат бросился ко мне.
     — Умоляю: ни слова! — сказал он ше потом. — Она принимает вас за своего сына, погибшего во Вьетнаме. Подойдите и возьми те ее за руку. И молчите.
     Я усилил первое внимание и буквально физически ощутил импульс, толкнувший меня к смертному одру. Я сделал, как велел адвокат.
     — Константин, — завывала умирающая, сжимая мою руку, — Константин... Ты ви дишь, я умираю. Но я дождалась тебя, я долбыла! Константин... когда мы бежали из Смирны, твой дедушка спрятал в моих пеленках вот это... Я сберегла это для тебя...
     В моих руках оказался предмет, завернутый в шелковую ткань, испещренную размытыми арабскими письменами. Из-за огромного количества узлов на ткани было невозможно определить на ощупь, что внутри.
     — Константин... — захрипела леди. — Конста....
     Глаза ее потускнели и закатились. Запах смерти исчез: все произошло. Врач закрыл умершей глаза и сел писать заключение. Адвокат взял меня под руку и вывел за дверь. Там он рассыпался в выспренних благодарностях, смысл которых все время ускользал от меня. Я протянул ему то, что вручила мне покойная леди.
     — О нет, нет!.. — он замахал руками. — Это ваше\ А теперь — прошу прощения — мне нужно готовить документы на отправ ку тела в Грецию. Столько проволочек... — и он снова начал что-то витиевато говорить, благодарить и извиняться — при этом насту пал вперед, выдавливая нас к лестнице. Тед потянул меня за рукав; да я и сам понимал, что наше дальнейшее присутствие здесь не желательно.
     Всю дорогу до отеля я честно отрабатывал первое внимание, но союзник словно растворился в ночи. Предмет, подаренный мне старой гречанкой, я положил в карман пальто, и при ходьбе он чувствительно ударял меня по бедру.
     — Как думаешь, что там такое? — впервые за весь вечер я услышал голос Ловен-таля.
     — Не имею ни малейшего представления.
     Но почему-то уверен, что союзник погнал меня в ночь именно за этим предметом. Вернемся — первым делом посмотрим, что там.
     Но сделать это не удалось. Узлы были завязаны очень давно и очень крепко; за десятилетия, прошедшие с момента, когда дедушка умершей леди спрятал предмет в ее пеленки, складки узлов сцепились и теперь не думали поддаваться. Резать пеструю ткань я не хотел: в этих письменах могло содержаться какое-то послание. Нам пришлось отправиться спать, так и не узнав, что там.
      Наследство Смерти
     Весь следующий день я отрабатывал навык слушания в одиночестве: Тед и Кассандра понадобились Кастанеде. Несколько раз мне удалось почувствовать союзника: он больше никуда меня не водил, только испускал волну Силы в мою сторону, как будто сообщал: все в порядке, я здесь. У меня из головы не выходила вчерашняя история. Но ни умирающая гречанка, ни таинственный предмет, скрывавшийся под десятками узлов не волновали меня так, как лицо толстенького доктора — круглое, с мясистым носом и пронзительными черными глазками. Оно мне казалось потрясающе знакомым, причем видел я его совсем недавно, только не мог вспомнить, где. Возможно, он летел со мной в самолете из Нью-Йорка? Скорее всего, так... хотя нет, появление такого персонажа в бизнес-классе маловероятно. Я был уверен, что смог бы вспомнить его по голосу — но на протяжении всей сцены доктор молчал. Он и посмотрел-то на меня всего один раз, когда мы уже уходили.
     Но этот взгляд был мне хорошо знаком. Когда?
     Где? Кто он? Я терялся в догадках — и одновременно пытался сосредоточиться на первом внимании, надеясь, что союзник даст мне какой-нибудь намек. Но намека не последовало. Я вновь бродил по Милуоки, на сей раз, правда с целью: подыскать свадебный подарок для Кассандры и Теда. Касси попросила не заморачиваться, но на каникулах у меня не будет времени ходить по магазинам. Разумеется, я мог позвонить моему секретарю и поручить это дело ей, но Ловенталь был моим единственным другом, и мне хотелось выбрать для него что-то глубоко символическое. В поисках подарка я заглянул в антикварную лавку, и там взгляд мой сразу же наткнулся на персидскую астролябию семнадцатого века.
     Она была в прекрасном состоянии; к ней имелся металлический футляр, снаружи украшенный эмалью, а внутри обитый красным бархатом. Я вспомнил о давнем увлечении Теда историей астрономии и его астрологических опытах...
     Стоила она немало, но я не стал торговаться: это была поистине символическая вещь: астрономия сродни философии, а с такой супругой, как Кассандра, трудно не стать философом. Для Касси я куплю ту подвеску с гелиотропом в белом золоте, что видел у Картье. (Делия наверняка одобрит этот выбор.) Я забрал футляр с астролябией и уже направился к выходу, как вдруг почувствовал, что союзник тянет меня назад. Мне пришлось повернуться и идти туда, куда он меня толкал.
     Он остановил меня в дальнем углу лавки, полном ломаного старья. Среди этого хлама лежал маленький рассохшийся сундучок, когдато обитый кожей: теперь же только обрывки ее торчали из-под железных полос. По тому, как настойчиво толкал меня союзник, я понял, что мне нужно купить этот ящичек.
     — Что это за вещь? — спросил я продавца, который следовал за мной по пятам.
     — Сундучок? — услужливо переспросил антиквар. — Сказать определенно не могу: мне навязал его один старый грек-пропойца: он утверждал, что в нем некогда находился талисман, привлекающий деньги — пираты похитили его у владельца, затем перессорились; самый сильный из них перерезал другим глотки и зарыл талисман гдето на острове в Эгейском море... словом, история совсем в духе Стивенсона. Я взял его только чтобы отвязаться от пьяницы: вещь малоинтересная, к тому же, жучок скоро превратит его в труху.
     — Сколько? — спросил я.
     — Нисколько, — рассмеялся он. — Если желаете, можете забрать все, что здесь лежит: я приготовил это на выброс.
     К Картье я не пошел: в одной руке я бережно нес футляр с астролябией, в другой держал сверток с сундучком — несмотря на совсем небольшие размеры, он оказался довольно увесистым. Я и сам не знал, зачем он мне нужен, но раз союзник подвел меня к нему, значит, в этом есть какой-то смысл. В номере я рассмотрел сундук повнимательней и пришел к выводу, что история о пиратах, вполне возможно, не такая уж и лживая.
     Темная — скорее всего кипарисовая — древесина была изъедена не жучком, как утверждал лавочник, а червем. Значит, сундук совершенно точно некогда находился в земле (к тому же под обрывками кожи я нашел следы глины и песка). Две петли — на крышке и на коробке — предполагали навесной замок, и замок этот не открывали ключом, а сбили: верхняя петля была сломана — что тоже говорило в пользу пиратской версии: у тех, кто обнаружил клад, ключа, конечно же, не могло быть. На полосках железа я разглядел едва уловимые литеры, тонувшие в пятнах коррозии.
     Возможно, эти письмена могли бы пролить свет на происхождение сундучка; но пока что все мои до* гадки никак не объясняли, для какой цели союзник заставил меня взять его из лавки.
     Из-за него я так и не купил подарок для Кас-си.
     Что ж, сделаю это завтра... Зазвонил телефон, я снял трубку.
     — Живой? — поинтересовалась Касси. — Тед переживал за тебя весь день. Чем занимался сегодня?
     — Заморачивался со свадебным подарком, — ответил я. — Кое-что нашел — правда, пока только для Теда.
     — Покажешь? — в ее голосе послышалось любопытство.
     — Если только умеешь хранить секреты, — я улыбнулся в трубку. — Это должно стать сюрпризом. Приходи.
     Я достал астролябию и поставил ее на стол, направив свет таким образом, чтобы лучше высветилась ажурная гравировка. Не знаю, насколько Касси разбирается в подобных вещах, но красота прибора должна ее очаровать.
     Однако астролябию Касси не увидела — она даже не дошла до нее. Она вообще не прошла дальше порога: ее вниманием завладел сундук, который я поставил на полку в прихожей. Она ___________молча рассматривала его со всех сторон; глаза ее горели жадностью и страстью. Ее чуть не трясло: видно было, что она с трудом сдерживает себя. Я молча наблюдал за ней.
     — Где ты нашел его? — низко спросила она.
     — Не я. Мой союзник. Я покупал в антикварной лавке подарок для Теда — союзник направил меня в угол, где лежал этот сундучок.
     Антиквар отдал мне его даром.
     — Ты знаешь, что это за письмена? — голос Касси дрожал от волнения. — В них содержится послание Силы.
     — Разве ты можешь прочитать их? — удивился я.
     — Нет. Но я чувствую Силу, — закрыв глаза, она начала ощупывать сундук своими тонкими, гибкими и невероятно подвижными пальцами. Впервые я обратил внимание на ее руки, и тут меня осенило.
     — Кассандра! — громко позвал я. — Мне нужна твоя помощь.
     Я вынес ей узлистый сверток из расписанного шелка. Если и есть на свете руки, способные развязать все эти сцепившиеся узлы, то это руки Кассандры. Несколько ловких движений — и я уже созерцал то, что скрывалось внутри платка. Он был полон мелких медных монет — полуистершихся и очень старых. Поверхность некоторых истерлась совсем, на других, хорошенько присмотревшись, можно было различить отдельные буквы.
     Мы насчитали ровно сорок штук. Когда я прикасался к ним, то чувствовал легкое покалывание в пальцах, словно монеты были под слабым напряжением. Кассандра испытывала те же ощущения. Я решил, что это особенность сплава, который, контактируя с воздухом, дает обжигающую реакцию. Но Касси покачала головой: — Яков, они полны Силой настолько, что ее можно ощущать физически. Союзник неспроста привел тебя к той дряхлой гречанке. То, что она отдала тебе, напрямую связано с Силой твоего союзника. Только пока неясно, как. Может быть, Карлос тебе что-то объяснит?
     Я высыпал монетки в сундучок, завернул его в исписанный шелк и отнес Каста-неде. Его реакция меня озадачила. Он долго вертел монеты в руках, рассматривая каждую не меньше десяти секунд, со всех сторон обследовал сундучок и даже переписал себе в блокнот литеры, которые можно было разглядеть невооруженным глазом. И все это молча. (Шелк с арабскими письменами, на которые я возлагал столько надежд, его не заинтересовал никак).
     — Так, так, — наконец заговорил он, — значит, вот к чему все пришло. Неожиданно.
     Да.
     После этого он попросил меня снова рассказать, каким образом я обрел монетки и сундучок.
     — Скажи, Яков, что в этом всем показалось тебе наиболее странным?
     — Лицо толстого доктора, — не задумываясь ответил я. — Оно явно мне знакомо.
     Только я никак не могу вспомнить, где видел его.
     — Думаю, он объявится очень скоро. Тебе нужно быть готовым к этой встрече.
     — Он — маг? Предстоит новая битва?
     — Нет, скорее всего, нет, — размышляя о чем-то своем, сказал Кастанеда. — Впрочем, не берусь утверждать наверняка... Игра перешла на другой уровень. Хотя и не могу пока понять, каким образом ты умудрился на него перейти.
     Но это можно было предвидеть.
     — Карлос, не говори загадками! — взмолился я. — Объясни, что все это значит!
     — Охотно, — улыбнулся он. — Яков, у тебя есть хотя бы какие-то предположения относительно того, что это за монеты?
     — Никаких, — я развел руками. — Старинная медная монета, очень мелкая. Для современных коллекционеров, быть может, и представляет какой-то интерес, но в той стране и в то время, когда она была в ходу, не ценилась никак.
     — Старинная! — захохотал Кастанеда. — Яков, да это сама древность] Любой коллекционер за нее отвалит целое состояние, а понимающий человек — продаст душу... Да и во времена своего хождения эти монеты кое-чего стоили: при определенных обстоятельствах. Яков, это — обол!
     — торжественно произнес он. — Монета, которую умерший должен был отдать Харону за переправу через Стикс... Это не просто деньги Силы — это деньги Смерти! Здесь сорок оболов: число совсем неслучайное... А сундучок предназначался именно для них: смотри: литеры на монетах и на полосках сундучка одинаковые.
     — А антиквар говорил, в сундучке был пиратский талисман, привлекающий деньги.
     — Ну, пираты могли воспринимать это как угодно... при всей своей жестокости они были людьми суеверными и верили в любую чушь... но вряд ли именно пираты отрыли сундучок. Не это важно. Ты сам-то понимаешь, что с тобой происходит? — неожиданно спросил он.
     — Нет, — честно признался я. — С того самого момента, как рухнул рынок закладных бумаг, я перестал понимать, что со мной творится. А когда начинаю думать об этом, голова трещит по швам.
     — Хочешь, я скажу тебе?
     Этот вопрос вызвал у меня замешательство.
     Мне стало холодно и страшно. Кастане-да знал обо мне что-то такое, чего я мог и не вместить.
     — Не уверен, — честно ответил я. — Мне страшно.
     — Это неудивительно, — серьезно сказал Кастанеда. — Но следующий раунд ты должен будешь отыграть самостоятельно, а потому я просто обязан посвятить тебя во все. Скажи, Яков, ты много потерял из-за крушения рынка?
     — Много, — кивнул я. — Почти все. Не будь я из семьи банкиров, оказался бы за бортом всего бизнеса. Уолл-Стрит не прощает таких осечек.
     — Ты не потерял ничего, — объявил Кастанеда. — Потому что закладные бумаги — это пустота, небытие. Сейчас ты и сам это понимаешь.
     А знаешь, что случается, когда человек теряет небытие? К нему возвращается созидательная сила жизни. Именно поэтому на тебя обрушился дождь из наличных денег, полных силы.
     — Но я же не первый и не последний, кто терпит крах на рынке акций! Однако этот дождь пролился только на меня, — возразил я.
     — Просто ты начал взаимодействовать со своим союзником, — пояснил Карлос. — Правда, сначала ты об этом не знал, однако, сыграв роль странствующего проповедника, ты пережил настоящую ритуальную смерть. Но так как это было неосознанно, деньги ушли от тебя; однако ушли в место Силы. Все, происходящее после этого, ты осознавал — вот почему доллары, полученные от Бриджстоуна и карточный выигрыш до сих пор с тобой. Они твои, и все попытки избавиться от них не приведут ни к чему. Их можно потратить только на то, что прибавит Силу в мире — или, по крайней мере, поможет ее сохранить. Кстати говоря, — он понизил голос, — такие деньги можно получить, даже не имея Смерть в союзниках. Для этого нужно всего лишь правильное осознавание и память о Смерти. Но в руках не-мага они быстро потеряют Силу и утянут владельца в небытие. Я знал некоторых умников, которые полагали таким образом сделать себе состояние. Теперь я помню о них лишь потому, что Сила удерживает их в моей памяти. Таково свойство денег, наполненных созидательной энергией! — их нужно тратить либо на увеличение Силы, либо вообще не связываться с ними. Помни об этом. Ну, и наконец, оболы, — он немного помолчал. — Думаю, что история с кладом не совсем выдумка.
     Конечно, никаких пиратов не было. Но сундучок с оболами побывал в земле. Только мы не знаем пока, при каких обстоятельствах.
     Обол — особая монета, которую чеканили специально для похоронного обряда. Ее клали покойному под язык. Зачем кому-то понадобилось собирать в одном месте сорок оболов? Это могло быть сделано лишь с одной целью: сконцентрировать Силу, соединяющую мир живых и мир мертвых, потому что именно обол — плата за переход из времени в вечность.
     Для чего и кто это сделал? Возможно, мы никогда не узнаем...
     — Может быть, письмена на шелке чтонибудь объяснят нам? — спросил я.
     Карлос посмотрел на меня как-то странно.
     — А разве ты не можешь их прочитать? — изумленно спросил он.
     — Я не владею арабским, — не менее изумленно ответил я.
     — Яков, это не арабский. Это иврит. Буквы размыты, но как ты мог не различить их?
     Расправив ткань, я понял, что он прав. На шелке были написаны десять заповедей Моисея. Я не слишком хорошо владел ивритом, но это начертание мне было знакомо с детства.
     Как я мог обознаться?!
     — Вот теперь я окончательно сбит с толку... Причем тут десять заповедей?...
     — Это как раз не столь важно, — сказал Кастанеда. — Важно, что деньги принадлежат Смерти; а Смерть — твой союзник. Оболы отданы тебе на сохранение. В твоем владении, Яков, два вида денег: одни — для созидания — жизни, другие — для разрушения — смерти; но в этом разрушении — зерно нового рождения.
     — И что мне делать со всем этим? — потрясенно спросил я.
     — Хранить, — коротко ответил Кастанеда.
      Новая битва
     К слушанию, которое было заданием предыдущих суток, прибавилось осознавание. Я приступал ко второму этапу. Практика осознавания была мне хорошо знакома по предыдущим семинарам. Да и в этот раз мне периодически приходилось включать его. На втором этапе осознавание становилось моей постоянной работой. Теперь я должен был не только держать первое внимание слева и сзади, но при этом осознавать свои ощущения, мысли и действия во всем существе. Объединить эти две задачи, объяснил Кастанеда, невероятно трудно даже для мага. А потому Касси и Тед становились моими «костылями». Тед получил задание постоянно напоминать мне об осознавании (для этого он должен был сообщать вслух о каждом моем новом действии: например, если я вставал — он говорил «Яков встал», я садился — он объявлял «Яков сел», «Яков пошел, повернул, остановился» и т. д.).
     Поначалу меня это ужасно раздражало, но спустя некоторое время я понял, что Тед действительно помогает мне. Сам бы я не справился с одновременным осознаванием и слушанием. Ловенталь стал моим внутренним голосом, возвращающим меня в осязательную реальность. Касси выполняла роль наблюдателя. Я наконец-то разобрался, зачем нужны наблюдатели: для контроля. Под ее всевидящим оком мы старались делать все на совесть. После завтрака мы трое решили отправиться в музей Харлей-Дэвидсон. Нас туда затащила Кассандра: скоростные мотоциклы были страстью ее юности. Наблюдая за тем, с какой любовью она гладит выпуклые бока раритетных «Харлеев», я всерьез засомневался в идее о подвеске с гелиотропом. Может, подарить ей мотоцикл?.. Но тут же отогнал эту мысль: Теду хватит с ней переживаний и без байка. На выходе из музея меня кто-то окликнул по имени. Я обернулся. В дальнем углу холла стоял тот самый толстенький доктор, что присутствовал при смерти старой гречанки. Мы подошли к нему.
     — Господин Бирсави, я — Александр Ка-марис, врач, — представился он, протягивая мне визитку.
     — Мы знакомы с вами через Джорджа Бестфренда.
     Он заговорил, и я вспомнил: конечно же, я видел его на обеде у Бестфренда: жену того недавно разбил инсульт, и Камарис бывал у них каждый день. Бестфренда я побаивался (и не я один: его боялись все). Не занимая никаких высоких постов, он, тем не менее, обладал таким влиянием на всю финансовую систему страны, что одна его недовольная ухмылка могла в момент обвалить любой рынок. Отчего так — никто не знал, и из-за этой неизвестности его боялись еще больше. Я хорошо помню случай, когда Джордж — шутки ради — взял и обрушил английский фунт, мотивируя это тем, что королева отказалась дать ему рыцарское звание... Бестфренды были нашими дальними родственниками: именно они приняли моего деда, когда тот эмигрировал в Америку в начале Второй Мировой. На семейных встречах я называл Джорджа «дядей» — хотя никаким братом он моему отцу не приходился.
     — Вас, вероятно, должно весьма занимать то, что произошло позапрошлой ночью, — вкрадчиво произнес Камарис. — Я готов объяснить вам, если вы согласитесь проехать со мной.
     — Куда?
     Он загадочно улыбнулся.
     — К одному хорошо известному вам лицу.
     Я усилил слушание и спросил своего союзника: Смерть была не против.
     — Хорошо. Но я не один, — сказал я. — Познакомьтесь: Тед Ловенталь и Кассандра Фьори, мои близкие друзья. Если вы помните, Тед тоже присутствовал при кончине той пожилой леди; Кассандра — его невеста, и она в курсе всего. У меня нет от них секретов.
     — Да-да-да, — обрадованно зачастил доктор.
     — Разумеется, ваши друзья поедут с нами.
     На улице нас ждал ослепительно белый линкольн-континенталь выпуска конца 1950-х. Я сразу догадался, кто прислал его за нами: в моем кругу общения только один человек был помешан на ретрокарах. Я ожидал увидеть и знакомого шофера в черном пиджаке и белых перчатках. Но Камарис сам сел за руль.
     — Ту пожилую леди, светлой ее памяти, звали Елена Триандофилиди, — рассказывал он по дороге. — Она родилась в семье грековфанариотов в 1914 году. Они жили тогда в Смирне. Возможно, вам известно, что фанариоты — последние потомки византийских греков: они выжили лишь потому, что добровольно сдались Мехмеду Второму, когда тот штурмовал Константинополь. Было это в середине пятнадцатого века; а в начале двадцатого, в 1915, почти всех фанариотов — вместе с армянами и понтийскими греками — вырезали младотурки. Семью Триандофилиди постигла та уже участь. За исключением Елены: дед успел отдать ее в бедную еврейскую семью, которая как раз собиралась бежать в Америку.
     Триандофилиди издревле были успешными купцами; в Османской империи они составляли часть финансовой элиты. Все деньги, находившиеся в зарубежных банках, дед Елены отдал этим евреям: такова была плата за спасение девочки. Но при этом он поставил условие: предмет, спрятанный в ее пеленках, должен достаться только ей и ее потомкам. У Елены был единственный сын — Константин; он отправился воевать во Вьетнам и пропал без вести. Это горе надломило ее: она заперлась дома, прекратила общение со всеми знакомыми и родственниками и к пятидесяти пяти годам превратилась в глубокую старуху. Ее смерть была тяжелым процессом: Елена никак не могла умереть, не передав предмет своему сыну, словно именно это и держало ее на земле. И тут появились вы и получили наследство ее Константина. И оно теперь кое-кого весьма интересует.
     — И кого же? — спросил я.
     — Увидите сами, — ответил Камарис. — Мы почти на месте.
     Автомобиль въехал в ворота большого особняка в стиле ренессанс и остановился у входа. Камарис провел нас в дом; слуга сообщил, что хозяин ждет нас в библиотеке.
     ВойДя в просторное помещение библиотеки, я — как и ожидал — увидел Джорджа Бестфренда.
     — Яков, мальчик мой! — радостно загремел он. — Как я рад тебя видеть! — с этими словами он подошел и обнял меня, словно родного сына. Раньше такой душевности в нем не наблюдалось. Я представил ему Теда и Кассандру; он распорядился насчет кофе и коньяка (Касси попросила чай).
     — Думаю, Александр уже посвятил тебя в некоторые подробности. — Бестфренд сразу же приступил к делу. — Если тебе что-то неясно, спрашивай. Отвечу на любой твой вопрос.
     — Раз я здесь, значит, ты все знаешь про покойную гречанку, — сказал я. — Думаю, именно ты — тот человек, которого интересует предмет, что она мне отдала перед смертью.
     Признаюсь честно: я удивился, увидев тебя, дядя Джордж. Пока что самое непонятное для меня в этой истории — какое отношение имеешь к ней ты?
     — Самое прямое, сынок, — усмехнулся Бестфренд. — Самое прямое. Яков, ты, разумеется, знаешь о том, что твоему дедушке Абрахаму в срочном порядке пришлось садиться на пароход и бежать в Америку, когда немцы оккупировали Голландию. Их се-мья и в Европе не роскошествовала; сюда же они прибыли совсем нищими.
     — Мне это известно, — холодно ответил я.
     (Я понимал, к чему он ведет, и мне это не слишком нравилось.) — На счастье Абрахама и его семьи, — продолжал Джордж, — в Америке у них были богатые родственники. По фамилии Бестфренд.
     Они помогли семье ван Беерсави устроиться на новом месте: мы, евреи, должны помогать друг другу. Абрахам получил образование, женился, стал работать в банке; затем сам дорос до банкира. Его сын получил в наследство процветающую банковскую империю — теперь вот дело Абрахама продолжает его внук Яков...
     — Дядя Джордж, — раздраженно сказал я, — семейную историю я знаю наизусть.
     — Не сомневаюсь, мой мальчик, не сомневаюсь, — засмеялся Бестфренд. — А ты знаешь, откуда у твоего деда в Америке появились богатые родственники?
     — Не имею ни малейшего понятия.
     — Бестфренды не всегда были богачами. И Бестфрендами они были не всегда. В начале века они тоже носили фамилию Бирсави. Жили в нищете на окраине Смирны... пока однажды ночью к ним в дом не постучал хорошо одетый человек с младенцем на руках. Он умолял их взять девочку и бежать из Понта на пароходе, отплывающем рано утром в Афины: самих греков из города уже не выпускали. За это грек пообещал сделать их богатейшими людьми — и сдержал свое обещание. Бирсави покидали Смирну с чеком на очень крупную сумму. В рекомендательном письме владельцу крупнейшего швейцарского банка (где грек, принесший девочку, держал все свои зарубежные активы) Триандо-филиди — а это был именно он — назвал Бирсави «лучшим другом» — и в Европе, разбогатев, они сменили фамилию. Сначала они назвали себя Бестерфройнд, на немецкий манер, ну, а приехав в Америку, стали Бестфрендами. Так что я имею к Елене Три-андофилиди самое непосредственное отношение. Ее деду мы с тобой обязаны всем. Я не знаю, что тебя занесло той ночью в дом, где она умирала — полагаю, это была сама Судьба.
     Но свое наследство она отдала в правильные руки.
     — А теперь ты хочешь, чтобы я отдал его тебе?
     — Да, — добродушно сказал Джордж. — Тебе эти оболы ни к чему. Отдай их мне — или продай. У меня есть маленькая слабость: я коллекционирую древние монеты. Ты же не откажешь дяде?
     — Монеты были завязаны в шелковый платок с десятью заповедями на иврите. Узлы были очень плотными, спекшимися от времени и грязи... Сверток не развязывали несколько десятилетий. Скажи, откуда тебе известно, что там находились именно оболы?
     — В этом как раз нет никакой тайны, — засмеялся Бестфренд. — Дед Елены принес монеты в небольшом сундучке — но Бир-сави решили, что сундучок могут по дороге украсть (так впоследствии и произошло), и завернули их в свиток с заповедями Моисея — такие свитки висели при входе в каждый еврейский дом. Отдай мне оболы, — ласково повторил он.
     — Прости, дядя Джордж, — произнес я со вздохом сокрушения. — Рад бы, но не могу.
     Они отданы мне на сохранение, я просто не имею права распоряжаться этими монетами.
     Как и сундучком.
     Лицо дяди изменилось до неузнаваемости, и я понял, что сболтнул лишнего.
     — Он... тоже у тебя?! — голос его срывался от волнения; было видно, что ему трудно взять себя в руки.
     — Случайное стечение обстоятельств, — уклончиво ответил я, готовясь к новой волне уговоров. Но, к моему удивлению, Бест-френд закрыл эту тему: он вдруг вспомнил о присутствующих Касси и Теде, стал задавать им вопросы, заинтересовался африканским проектом Теда (и даже пообещал сделать взнос); наговорил множество комплиментов Кассандре; я принимал лишь частичное участие в разговоре, ожидая, когда нам дадут понять, что можно идти. Но дядя отпускать нас не собирался: он распорядился подавать обед и пригласил нас разделить трапезу. Это, правда, было весьма кстати: с завтрака прошло порядочно времени, и мы успели нагулять аппетит. За обедом светская беседа продолжилась, не было и намека на то, что Джордж вновь заведет речь об оболах. Я уже расслабился, как вдруг почувствовал тошноту.
     Сначала я решил, что во всем виноват плохо прожаренный ростбиф; но когда противно задрожал позвоночник, понял, что мясо тут не при чем. Кто-то снова попытался выбросить меня из границ моего личного времени. Я усилил первое внимание слева и сзади и полностью сосредоточился на осоз-навании.
     Союзник источал мощный поток Силы: маг, нападавший на меня, был мне не страшен.
     Однако я с удивлением заметил, что к ощущениям Силы прибавилось еще коечто. Опыт, пережитый у базилики святого Иосафата, не прошел для меня даром: я понял, что каким-то образом могу контролировать ситуацию извне — за пределами временного пузыря. Каким-то сущностным, надмирным видением я уловил образ пузыря, принадлежавший нападавшему магу, и прикоснулся к нему. В месте прикосновения пузырь вогнулся внутрь, и в этот же миг я услышал громкий хрип пополам с бульканьем.
     Держась за горло, дядя свалился со стула и начал корчиться в припадке не то удушья, не то эпилепсии. Камарис среагировал быстро: разжал ему рот и влил несколько капель какогото пахучего вещества. Через минуту припадок кончился. Я подошел, чтобы помочь перенести дядю на диван — но при взгляде на меня его покрасневшее лицо исказилось гримасой такого ужаса, словно перед ним предстала сама смерть.
     Он снова начал хрипеть. Камарис коротко и настойчиво попросил нас убраться.
      Темные властелины мира
     Войдя к Кастанеде для ежевечернего отчета, я увидел, что он не один. В номере находились еще два человека: одного я прекрасно знал. Это был Хесус, владелец отеля «Падшие Ангелы». По логике вещей, я должен был задаться вопросом — что он тут делает? — но после событий последних дней меня уже трудно было удивить. Я поприветствовал его; другого, неизвестного мне, Кастанеда представил как дона Фернандо. Карл ос объяснил, что оба дона — сильные брухо, маги его линии. Они будут охранять меня, так как у самого Кастанеды после того, как он спас меня у базилики, энергии не осталось.
      — Ты вступил в очень серьезную игру, Яков, — сказал он. — Ив любую минуту можешь погибнуть, потому что не имеешь даже начального магического посвящения.
     — Как имею? — возразил я (после столь успешного отражения магической атаки я чувствовал себя полным сил). — Кар-лос, ведь до этого я прошел четыре твоих семинара, да еще два курса по тенсегрити; к тому же, у меня сильный союзник — разве этого мало для посвящения?
     — Все эти семинары и курсы не более чем группы здоровья для инвалидов, — хмыкнул он. — Пройди хоть сотню семинаров, магом не станешь.
     Ты пока даже не ученик — хотя бы потому, что я тебя в обучение не брал. А в том, что ты продвинулся так далеко, твоей заслуги нет. Здесь собрались сильнейшие маги нашей линии. Их Сила создает для тебя коридор, по которому ты можешь беспрепятственно следовать по пути Знания. Оттого ты так легко входишь в контакт со своим союзником и принимаешь его Силу. Но не думай, что это состояние продлится вечно. Когда вернешься в Нью-Йорк, коридор исчезнет и ты потеряешь связь с союзником. Тогда-то и поймешь, что ты — не более чем пешка в великой игре Силы и небытия. А пешкой жертвуют, не задумываясь...
     Но я несу за тебя ответственность. Поэтому дон Хесус и дон Фернандо отныне будут находиться с тобой постоянно. Думаю, твой статус позволяет завести личную охрану?
     Я задумался. Мексиканцы не были похожи на телохранителей. Мне будет нелегко объяснить Делии (да и всем остальным), почему эти экзотические персонажи постоянно крутятся рядом.
     — Не переживай: особого беспокойства тебе их присутствие не доставит, — прочитал мои мысли Кастанеда. — Ты даже не будешь замечать его, не говоря уже о других. Маги обнаруживают себя, лишь когда того требуют обстоятельства; а обстоятельства, к счастью, требуют этого довольно редко. Но обезопасить тебя я должен. Я не ожидал, что на тебя снова нападут — а это случилось.
     — Но ведь я отбил атаку! И как! — с легкостью! Мне вообще не было страшно, даже забавно, — в этот момент я очень гордился собой.
     — В том-то и беда. — Кастанеда покачал головой. — Тебя теперь принимают за настоящего мага. Ты должен был дать себя ударить, Яков.
     — Как? — изумился я. — Мне нужно было поддаться нападающему? А если бы он меня убил?
     — Да. Он не собирался тебя убивать — только припугнуть. В результате ты сам напугал его... до смерти. Уж если ты вступил в магическую схватку, надо было довести ее до конца и добить соперника: так решились бы сразу все проблемы, хотя тебе и пришлось бы срочно лететь в Нью-Йорк... на похороны родственника.
     — Постой, постой, Карлос... — до меня начало кое-что доходить. — Уж не хочешь ли ты сказать, что мой дядя Джордж и есть тот нападавший маг?
     — Причем из самых могущественных, — сказал он. — Единственное, что может тебя уберечь — его страх. Сейчас он тебя очень сильно боится; но я совсем не уверен в том, что так будет всегда. Как только он выяснит твое истинное положение среди магов, ты останешься с ним один на один — в лучшем случае.
     — В лучшем случае? Как это понять?
     — Так, что он может объединиться против тебя с другими магами — и тогда тебе точно придет конец. Вот почему Хесус и Фернандо должны охранять тебя. Сколько это продлится, я не знаю. Возможно, несколько дней, а, возможно, и несколько лет. Во всяком случае, сегодняшнюю ночь они проведут в твоем номере, тем более что его размеры вполне позволяют принимать гостей.
     Я устроил обоих донов в спальне: кроме кровати, там был еще и диван, а сам переместился в гостиную. Мы прекрасно провели остаток вечера: и дон Хесус, и дон Фернандо оказались интересными собеседниками, умными и тактичными. Очень давно общение не доставляло мне такого удовольствия. Мы уже готовились ко сну, когда раздался телефонный звонок. Звонили со стойки регистрации. Меня предупредили, что в мой номер направляется джентльмен. Хесус и Фернандо среагировали моментально. Они попросту исчезли. То есть я понимал, что они находятся рядом, но обнаружить их не представлялось возможным: они в самом прямом смысле слова растворились в воздухе.
     Моим поздним визитером был дядя Джордж: в руках он держал бронированный кейс внушительных размеров. Бестфренд пришел меня покупать. Я помнил слова Кастане-ды о том, что главное оружие против него — его собственный страх, а потому не стал делать вид, что огорчен дневным инцидентом.
     — Мне кажется, мы договорили, — сказал я, усиливая первое внимание слева и сзади (союзник был рядом).
     — Яков, мой мальчик, не сердись, — тяжело произнес он. — Я не хотел сделать тебе ничего дурного.
     — Вот как? — усмехнулся я. — А мне показалось — наоборот.
     Он посмотрел на меня исподлобья; в его взгляде я уловил смесь страха и восхищения.
     — А птенец-то неплохо оперился, — процедил Бестфренд. — Признаться, подобной прыти я от тебя не ожидал. Но тем лучше, — он вдруг оживился. — Значит, мы с тобой на одной стороне.
     — Не уверен, дядя. Ты зря принес деньги: я повторю тебе то же, что говорил днем. Оболы находятся у меня на сохранении. Ни отдать, ни продать я тебе их не могу.
     — Погоди, Яков, не забегай вперед. Сначала послушай меня. Я пришел только для того, чтобы ты меня выслушал — ты же можешь сделать дяде это маленькое одолжение?
     — Хорошо. Но без этих твоих штучек, пожалуйста, — не без некоторой угрозы сказал я.
     — Конечно, конечно! — засуетился дядя Джордж. — Я уже понял, кто ты такой, и — поверь — не имею ни малейшего желания мериться с тобой силами. Зачем попусту расходовать то, что можно объединить?
     — Слушаю тебя, дядя.
     — Все, чего я желаю, Яков, — вкрадчиво начал он, — показать, какой великий шанс выпал нам обоим. Да! — лукавить не буду: я здесь имею большой интерес... Но, путь, который сейчас открылся перед тобой, приведет тебя к такой власти, о которой ты даже не догадываешься. Яков, я знаю, как ты пролетел с отделом закладных... однако поверь: все эти карьерные перспективы, что сейчас кажутся тебе ошеломляющими — ничто по сравнению с тем образом жизни, который ты сможешь вести, если согласишься на сотрудничество. Ты увидел кейс и решил, что я принес тебе деньги? О нет: я вовсе не собираюсь покупать у тебя оболы. Ты не хочешь расставаться с ними? — понимаю. И не расставайся! Держи их при себе, они твои, я признаю это; только употреби их грамотно, используй их Силу для нашего общего дела.
     — А в чем же заключается это ваше дело? — спросил я.
     — Совсем скоро поймешь, сынок, совсем скоро! — радостно воскликнул Джордж. — А сейчас позволь один вопрос. Много ли тебе известно об этих оболах?
     Я пожал плечами.
     — Обрядовая монета, в древней Греции ее клали под язык умершему — считалось, что без этой платы Харон не перевезет его душу через Стикс... Что-то нужно знать еще?
     — Тогда я тебе расскажу, — доверительно сказал он. — Это огромная тайна, которую никто из непосвященных знать не должен. Ты не найдешь этого ни в одной летописи — знание передавали из уст в уста два тысячелетия с небольшим... Обол действительно был похоронной монетой, но именно эти оболы — особые. 1 марта 86 года — до нашей эры, естественно, — римляне под командованием Луция Корнелия Суллы заняли Афины. Город был разграблен, тысячи мирных жителей убиты; многие, не дожидаясь жестокой расправы, покончили с собой. Летопись сообщает, что Сулла прекратил разбой, когда занял Акрополь и увидел все его прекрасные храмы, статуи и жертвенники. Его высокопарная фраза — «Милую живых ради мертвых» — на разные лады повторялась историками, но истинный ее смысл понятен лишь единицам. Слова были истолкованы в том смысле, что Сулла, восхищенный великой культурой Греции, не стал уничтожать город до конца...
     Однако никому в голову не пришло, что этому беспощадному тирану с грубой душой солдафона было плевать на всю великую культуру. Не культура его остановила, а нечто другое... В одном из храмов Акрополя он встретил жреца, который умолял его пощадить город и за это пообещал открыть ему тайну вечного процветания. После разговора со жрецом Сулла повелел собрать дань с сорока самых именитых и богатых семей. Но вовсе не золото было данью: с каждой семьи Сулла взял один погребальный обол. Эти сорок оболов были помещены в шкатулку, сделанную из древесины священного кипариса, который срубили в роще Аполлона. Когда оболы покинули Грецию, вместе с ними из страны ушла Сила. Прошло две тысячи лет — а Эллада так и не оправилась от этого удара. После Суллы же Риму ничто не угрожало. Он пал, лишь когда из него были вывезены оболы, вместе с некоторыми другими предметами Силы.... Эти деньги, сынок, заряжены энергией преуспевания и власти. Такой власти, которая не зависит ни от состояния рынков, ни от погодных катаклизмов, ни даже от смерти их владельца. Потому что источник их Силы находится далеко за пределами этого мира.
     Главное — научиться эту Силу использовать. И я могу тебя этому научить. У меня есть коекакие навыки обращения с магическими артефактами.
     — Хочешь сказать, у тебя есть еще нечто подобное? — тихо спросил я.
     — Разумеется, Яков. Вот, взгляни, — он положил кейс на журнальный столик и откинул крышку. Внутри кейса находились несколько отсеков, покрытых стеклянной пластиной. В этих отсеках лежали самые разные предметы: монеты, пули, бусины, перья, истертые долларовые бумажки, куски какой-то породы, керамические обломки, раковины...
     — Все это — деньги Силы, — пояснил дядя Джордж. — И неважно, что на большинстве их нет ни герба, ни номинала. Вот с этого самородка, найденного в Северной Каролине в 1799 году, началась золотая лихорадка. Первое золото Америки! А это — стеклянные бусины и пара ножей, за которые у индейцев был куплен Манхеттен. Вот эти перья — сродни оболам: индейцы племени чимарико втыкали их в волосы умершим — плата духу, который возносит душу от земли на небо... А за эти пять долларов ученый-антрополог Хаит купил у эскимосов персонального духа — да, и духи тоже продаются!
     Бестфренд подробно истолковал мне значение каждой группы артефактов. По его словам, все они были исполнены Силой; да я и так это ощущал: как только он открыл кейс, меня накрыло потоком энергии. Я чувствовал отвратительную щекотку в каждой клетке тела.
     Мне пришлось подключить все свои внутренние резервы, чтобы удерживать первое внимание слева и сзади. Если бы я хоть на секунду ослабил концентрацию — лавина Силы, исходящая от кейса, раздавила бы меня как мошку. И это при том, что позади стоял союзник, а где-то совсем близко находились два мага, защищающих меня!
     — Значит, оболы добавят тебе власти, — медленно роняя слова, произнес я. — Но, дядя, судя по этим вещам, у тебя ее и так немало...
     — Немало! — захохотал он. — Да в моих руках — власть над всей Америкой, как Северной, так и Южной! Разумеется, я не единственный владелец денег Силы: нас несколько, и все мы служим одной цели. И я предлагаю тебе присоединиться к нам! Вместе с тобой, Яков, мы завоюем весь мир.
     — При помощи этих оболов?
     — Оболы — только начало, мой мальчик.
     Но очень важное начало! Они не просто пришли из Европы. Они пришли из ее культурной колыбели — Греции и Рима. Как ты думаешь, почему старик Триандо-филиди лишил свою внучку всех богатств, оставив ей только горстку истлевших монет? Да потому что фанариоты разбирались в деньгах куда лучше чем нынешние дельцы с Уолл-Стрит.
     Эти оболы — настоящий сгусток Силы, мощностью в миллион раз больше всех атомных бомб на свете! Эта Сила неслучайно оказалась в Америке: Мы направляем эту Силу и контролируем ее. Наша цель — полное и безраздельное владычество Америки на всех континентах. Противостоянию Восток-Запад приходит конец. Эта парадигма себя изжила — и не без нашей помощи. Центр Силы в мире должен быть один, и этот центр — Америка.
     Некогда существовал Pax Romana, теперь пришло время для Pax Americana! — его голос звенел от пафоса.
     — А кто же вы такие? Тайный союз темных властелинов? — я из последних сил делал вид, что потешаюсь, хотя это стоило мне огромного напряжения. Спина моя взмокла: союзник противостоял Силе, исходящей от предметов в кейсе, а я находился меж этих двух огней.
     — У нас много имен, — дядя вдруг стал очень серьезен. — Ну, скажем, общество держателей денег Силы — тебе подойдет? Стань одним из нас; и мы заберем власть и над Европой тоже.
     — Каким же образом? Соберете все обрядовые деньги, которые когда-либо имели хождение в Европе?
     — И это тоже, — в голосе Джорджа появились угрожающие нотки. — Но до этого мы лишим европейские страны их собственных денег — и тем самым обескровим их окончательно. Последние изъятые из обращения марки, фунты, франки, кроны отправятся не в утилизационную печь — они будут лежать здесь, в этом кейсе! А бумажки, которые глупые европейцы назовут единой валютой, не будут иметь никакой реальной силы, потому что сильными могут быть только собственные деньги. Все деньги Силы сосредоточатся в Америке, и именно мы станем распределять блага между народами, населяющими планету. Ты не просто войдешь в финансовую элиту; но действительно станешь одним из властелинов мира. И я вовсе не шучу.
     — Мои запросы куда более скромны, дядя Джордж, — усмехнулся я. — Боюсь, что для этой роли у меня не хватит фантазии. Так что закрой свой чемоданчик и давай попрощаемся.
     Уже поздно.
     — Яко-ов, — завыл Бестфренд, — Яков, ты не понимаешь, от чего отказываешься-Подумай о...
     Я резко оборвал его: — Отлично понимаю, дядя. Только, бо юсь, мое понимание придется тебе не по вку су. Со всем своим пафосом и со всеми свои ми драгоценными артефактами ты... жалок, дядя. Капитал правит миром, но не он де лает историю, и не он определяет истинное процветание страны. Деньги — просто энер гия, сама по себе лишенная какой-либо сози дательной способности. Даже если это деньги Силы. Они могут созидать лишь вкупе с че ловеком, с полетом его мысли, игрой вооб ражения, желанием сделать мир прекраснее.
     Ничего этого у вас нет. Ты думаешь, уроки моей семьи прошли для меня даром? Мы фи нансисты: увеличивать прибыль — наш инс тинкт, не имеющий ничего общего с высота ми духа. Врожденная инерция, как у снеж ного кома, катящегося с горы. Нет, скорее, как у раковой клетки, пожирающей здоровые органы... Вы нуждаетесь не в новых артефактах, а в хорошей химиотерапии, которая вернет вас к реальности! Ты говоришь о процветании страны — но то благоденствие, которого ты желаешь для Америки, подобно благоденствию аскариды в прямой кишке. И ничего, кроме гибели, это ей не принесет.
     Бестфренд посмотрел на меня долгим пристальным взглядом. Затем молча захлопнул кейс, взял его и направился к двери.
     — Не решай ничего спонтанно, — сказал он. — Хорошенько подумай еще раз. Десять раз подумай! Мои двери всегда открыты для тебя, Яков.
     И вышел вон.
      Время сновидений
     Как только дверь за ним закрылась, рядом со мной возникли дон Хесус и дон Фернандо. Их внезапная материализация не вызвала у меня никаких эмоций: я был не в силах даже думать, не то что поражаться или пугаться. Артефакты, лежавшие в дядином кейсе, вытянули из меня всю энергию. Я был не в состоянии шевелиться. Маги положили меня на пол, развели мои руки в стороны и дернули их так, что я потерял сознание.
      Первое, что я почувствовал, когда очнулся, было ощущение чего-то жесткого под языком. Оно имело довольно мерзкий металлический привкус.
     Открыв глаза, я понял, что ничего не вижу. Меня окружала сплошная темнота — но не потому что вокруг было темно. Я ослеп. Вдобавок к этому я не слышал никаких звуков. Я попробовал пошевелить рукой — и не смог. Если бы не этот металлический вкус во рту, я бы подумал, что умер. Не знаю, сколько я пролежал в таком состоянии, но через некоторое время до меня начали доноситься негромкие голоса. Слов я не различал, однако звучание их было хорошо мне знакомо. Говорили Кастанеда, Тед и Касси. Еще один голос принадлежал Хесу-су. Дон Фернандо молчал — хотя откуда-то я знал, что и он здесь. Я попробовал подать голос, но все, что у меня получилось — едва слышный стон. А может, мне только показалось, что я стонал: гортань никак не отреагировала на попытки издать звук. Тем не менее, усилие мое не осталось незамеченным.
     — Не делай ничего, Яков, — голос Кастанеды раздался совсем рядом. — Тебе нельзя сейчас ни шевелиться, ни разговаривать. Мы можем пообщаться, но лишь в сновидении.
     Сейчас я возьму твою руку, и поведу тебя.
     Через минуту ты сможешь видеть и двигаться: это значит, что мы уже в сновидении. Не забудь об осознавании: сразу же посмотри на свои руки. И иди в сторону базилики: там я буду ждать тебя.
     Я почувствовал прикосновение его руки. Но ничего не происходило: все так же темнота и оцепенение. Я решил, что сказанное Кастанедой я слышал во сне или в галлюцинации, и стал спать дальше. Пробуждение мое было явным: я открыл глаза и увидел отблеск цветных огней на потолке. За окнами было темно, но я понимал, что сейчас просто раннее утро и скоро забрезжит рассвет. Я чувствовал себя великолепно, бодрость переполняла меня. Я попытался вспомнить, как засыпал, но не смог.
     Впрочем, это было неважно, главное — что мое обездвижение и слепота оказались всего лишь сном. Пританцовывая, я отправился в душ (вечером, я кажется, так и не помылся — а ведь во время разговора с Джорджем я пропотел насквозь). Вода доставляла несказанное удовольствие, мне не хотелось вылезать из-под теплых струй. Вытираясь, я бросил случайный взгляд на руки, и меня внезапно пронзило какое-то мимолетное воспоминание.
     Словно я что-то забыл сделать. Силясь вспомнить — что, я машинально вытянул руки вперед и посмотрел на них. Сразу же все встало на свои места. Я находился в сновидении. Как только я осознал это, все телесные ощущения пропали. Я даже не мог с уверенностью сказать, на самом ли деле я чувствовал что-то, или же это была игра воображения. Скорей всего второе... Но Кастанеда!
     Он ведь ждет меня в базилике! А я тут наслаждаюсь воображаемым душем... Я задался вопросом: надо ли мне одеваться, если я нахожусь в сновидении?
     Еще раз посмотрев на руки, я решил, что нет.
     Обернув торс полотенцем, я вышел из душа. В таком виде я и явился в базилику: в набедренной повязке из полотенца и босой. Кастанеда сидел на передней скамье, держа в руках небольшую бордовую книжку.
     — Заставляешь ждать себя, Яков, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его отразился под куполом.
     — Я же предупреждал тебя об осознавании.
     — Прости, Кар л ос. Но я чувствовал себя настолько взбодренным, что принял все предыдущее за кошмарный сон. — Я подошел и встал с ним рядом.
     Увидев меня, Карл ос на несколько мгновений застыл.
     — Бирсави, что это за вид?! — ошеломленно спросил он. — Мы же в храме, а не в бане!
     — Я полагал, для сновидения вид неважен, — я чувствовал себя так паршиво, словно на самом деле заперся в церковь, будучи одет только в банное полотенце.
     — Прикройся, — пошарив рукой в воздухе, он извлек оттуда длинный синий плащ.
     — Мы совершили ряд серьезных ошибок, — заговорил он, дождавшись, когда я оденусь и сяду рядом. — И первая ошибка была моя. Я свел тебя с союзником, не научив как следует обращаться с твоей точкой мира. Из-за этого ты все время находился на линии удара. А ты... ты все время забываешь об осознавании. Но теперь сожалеть о несделанном слишком поздно.
     Когда я говорил, что охота на тебя открыта, то сам не подозревал, какая охота. Сила и небытие одинаково манипулируют тобой: Сила стремится сделать тебя магом, небытие — своим слугой.
     — Так в чем же дело? — изумился я. — Стану магом, и полностью перейду на сторону Силы.
     Кастанеда покачал головой.
     — Не можешь, Яков, в том-то все и дело.
     — Но почему, Кар л ос?
     — Одна из причин заключается в том, что ты не способен намеренно сдвигать свою точку мира. Ты вообще не способен делать что-либо намеренно — я говорю сейчас о магическом намерении. А это значит, что без нагваля тебе магом не стать. Но у тебя нет наставника — и ты можешь никогда его не найти.
     — А разве ты не мой наставник? Все, чему я научился, я научился от тебя, — заспорил я.
     — Обучать простейшим практикам и даже посвящать в суть магии не означает быть наставником, — сказал Кастанеда. — Я обучил этим практикам массу людей; но лишь единицы продолжили мою линию через меня. Нагваль и ученик должны подходить друг другу как ключ и замок. Твой друг Тед Ловенталь куда способнее тебя; однако я не его нагваль. Но у него есть шанс стать магом без наставника, потому что он неплохо владеет точкой мира и имеет правильное намерение.
     — А Кассандра?
     — Она (Карлос назвал ее магическое имя) — единственный маг-койот в моей линии. Я очень ценю ее. Когда она придет в меру магической силы — а это случится не раньше, чем она полностью реализует себя как женщина — то принесет немалую пользу.
     — Вот почему ты велел Теду жениться на ней? — откуда-то у меня появилась уверенность, что Тед сделал Касси предложение по указанию Кастанеды.
      — И поэтому тоже. Но еще и потому что она в будущем сможет стать нагвалем для своего мужа.
     Есть все шансы. Однако, — он испустил тяжелый вздох, — сейчас мне надо решать, что делать с тобой. Через сутки маги покинут Милуоки. Ты вернешься домой абсолютно незащищенным.
     — А как же моя охрана — дон Хесус и дон Фернандо?
     — Они останутся с тобой надолго. Но они смогут тебя защитить лишь в случае атаки. А я почти уверен, что маги небытия больше не будут атаковать тебя на магическом уровне: они знают про защиту. Опасность для тебя представляют деньги Силы, находящиеся в их распоряжении.
     — Ты про те артефакты, что были в кейсе дяди Джорджа? — спросил я.
     — Да, — подтвердил Кастанеда. — Это деньги Силы, но сейчас они работают на небытие. Сила притягивает Силу; и либо умножает жизненную энергию — если работает на созидание, либо отнимает — когда она обслуживает небытие. Эти предметы выпили всю твою энергию: это, кстати, было главной причиной, почему Бестфренд показал тебе их. Он рассчитывал, что они выпьют тебя до такой степени истощения, что ты просто не выживешь. Он словно выпустил из тебя всю кровь.
     Я присвистнул.
     — Так это снова было нападение... А я-то думал, дядя пришел меня подкупить. Скажи, Кар л ос, а если бы я согласился примкнуть к темным магам?
     — Стал бы одним из них. Но Бестфренд на это мало рассчитывал. Он — маг, а потому отлично осознает все происходящее. Ты думаешь, он не понимает, что обслуживает небытие и тем самым толкает мир к гибели?
     Превосходно понимает.
     — Но делает это... сознательно? — я был огорошен.
     — Да. Как и всякий темный маг.
     — Но... в таком случае он должен понимать, что вместе с миром погибнет и он сам!
     — И это он осознает, — кивнул Кастане-да.
     — Непостижимо! — воскликнул я. — Неужели все эти темные властелины мира — нечто вроде клуба самоубийц, которые вместе с собой хотят утянуть в небытие и весь мир?!
     — Немного не так, Яков. Они осознают последствия своих действий, но они обмануты небытием. Не думай, что темные маги обслуживают небытие лишь для того, чтобы обеспечить себе земное благополучие. У них тоже есть сверхцель, и эта сверхцель — новое творение. Они думают, что мир, пройдя сквозь воронку небытия, возродится в ином качестве.
     Материя погибнет, но останется чистый дух. И в этом их главная и весьма трагическая ошибка. Дух не может действовать без материи, иначе осязаемый мир не был бы создан. Сила проявляет себя через материю. И если вселенной суждено пройти через физическую смерть, то и возродится она тоже физически. Без материи не будет существовать ничего. Только небытие.
     — Тогда надо им объяснить это! — разволновался я. — Иначе...
     — Остановись, Яков, — прервал меня Кастанеда. — Для начала спаси себя сам.
     — От чего?!
     — От смерти, Яков, от смерти, — глухо проронил он. — Ты сейчас — мертв. Твой дядя добился своей цели: его артефакты обесточили тебя. Твой временной пузырь почти пуст; от него осталась одна оболочка. Любой другой в подобной ситуации был бы уже не жилец; дон Хесус и дон Фернандо договорились с твоим союзником, чтобы он не забирал тебя. Но и сил для жизни у тебя не осталось.
     — В таком случае как же я смогу себя спасти? Если даже три, нет — четыре мага не могут меня вытащить?
     — Вернуться к началу времен, — ответил Кастанеда, глядя мне прямо в глаза. — Родиться заново.
     Я всплеснул руками.
     — Карлос, ты говоришь такими загадка ми, которые я не в силах разгадать! Дай мне инструкции: что и как делать. Ты же знаешь: сам я все только порчу.
     — В своем земном времени ты — труп, — сказал он. — С одной особенностью: сердце твое бьется, хотя ты почти не дышишь. Мы обрядили тебя, как покойника; и даже поло жили под язык обол. Достань его.
     Я сунул руку себе в рот и с удивлением обнаружил под языком монету. Как же я говорил, не замечая ее? Ах да: это сновидение...
     — Этот обол, — продолжал Кастанеда, — ты отдашь своему союзнику. И он проведет тебя к началу твоего личного времени. Ты должен будешь нарастить это время самостоятельно.
     — Как?
     — Вспоминая всю свою земную жизнь с момента зачатия. В сновидении это не так трудно, — опередил он мой невысказанный вопрос. — Ведь время сновидений — это и есть время начала всех начал. Тебе стоит лишь сделать усилие, и ты увидишь и свое зачатие, и момент рождения. Хочу предупредить тебя: это может быть горестным опытом. Хотя может и наоборот. А теперь я передаю тебя твоему союзнику.
     Он махнул рукой куда-то в сторону; я машинально посмотрел туда, а когда обернулся, Кастанеды рядом со мной уже не было. Вместо него на скамье сидела женщина, в длинном бархатном платье с пестрым позументом; на поясе висела связка ключей. На голове ее было сомбреро, из-под которого на лицо свисала густая вуаль. Я узнал этот образ: так изображают Санта-Муэрте, Святую Смерть.
     Она протянула мне руку, обтянутую лиловой перчаткой; я подал ей обол, и в тот же миг пол базилики обвалился под нами. Сидя на церковных скамьях, мы летели к центру земли с бешеной скоростью; Смерть придерживала сомбреро, чтобы его не снесло встречным потоком. Полет прекратился резко: мы вдруг зависли в темноте. Смерть поднялась со скамьи, встала прямо передо мной и подняла вуаль. Ни лица, ни оскаленного черепа — ничего. Круг пустоты в окружающей тьме. И в середине этого круга находился я. Я понял, что вернулся к состоянию не-рождения, стал чистым духом: для того, чтобы этот дух воплотился человеком, человека нужно было зачать. Я сосредоточился на этой идее и увидел.
     Это было похоже на слияние двух рек; причем одна из них была природной — ее бурлящие потоки, нисходившие с горных вершин, играли и искрились на солнце. Другая напоминала скорее рукотворный канал, отведенный для полива полей — с проточной, но столь медленно текущей водой, что она казалась стоячей. Я понял, что бурливая река — энергия моей матери; оросительный канал — сила моего отца. Я видел их как бы сверху, из космоса: но дальность расстояния не мешала мне разглядеть все детали. Реки сливались, образуя букву Y, левый приток которой причудливо изгибался, а правый был прям, как стрела. Этот игрек и был мнойчеловеком. Я вдруг понял, что у духа, который еще мгновение назад мог только видеть, появилось сознание. Я начал осознавать себя, и это осознавание росло с каждой минутой.
     Вместе с ним росли и воспоминания: я бы сравнил это с обрастанием костей мясом — хотя подобный процесс существует лишь в умозрении. Я видел миг своего рождения — трудного и трагичного: рожая меня, мать приобрела недуг, который довел ее до могилы.
     Я вновь проживал свое младенчество, отрочество и юность. Но эти смертные воспоминания сильно разнились с тем, что я помнил, находясь в земном взрослом теле.
     Сейчас я переживал воспоминания той светящейся сущности, что открылась мне, когда я впервые пришел к базилике святого Иоса-фата.
     И с каждым воспоминанием прибавлялось и мое личное время. Мой временной пузырь рос, тесня окружающую его вечность; и моя вечность тоже виделась мне пузырем. Из моего нынешнего видения это было естественно. В момент, когда я дошел до вечернего визита дяди Джорджа, кто-то сзади закрыл мне глаза и рот. Я инстинктивно дернулся... и очнулся от сновидения.
      Вон из плена желаний
     Сделав глубокий вздох, я открыл глаза: по ним сразу же ударило ярким светом, словно кто-то направил мне в лицо сильный фонарь.
     Несколько мгновений я пролежал, зажмурившись, затем приоткрыл глаза — слева струился мягкий красноватый свет, едва освещавший комнату.
     — Мои поздравления, Яков, — Кассан дра села на край кровати и, улыбнувшись, взяла мою ладонь в свои руки. — Ты снова с нами.
     Тут же откуда-то налетел Тед.
     — Бирсави, это было... потрясающе! — он задыхался от восторга.
     — Что потрясающе? — привыкая к звучанию собственного голоса, сказал я.
     — Твое путешествие к началу личного времени! — вскликнул он.
     Я попробовал подняться: это получилось; я сел, опершись о подушку.
     — А тебе о нем откуда известно? — удивился я.
     — Мы же вели тебя! Все! — радостно затараторил он. — Кастанеда сказал, что это будет для нас очень ценным опытом, он не вправе лишать нас такого урока.
     Я испытал некую злость к Кастанеде: всетаки мое зачатие и рождение — дело слишком интимное, чтобы использовать его в качестве учебного пособия.
     — Не ревнуй, Яков. — Кассандра догадалась, о чем я подумал. — Мы видели это не так, как ты: мы ведь находились снаружи. Просто вспышки энергии, только и всего. Никаких конкретных образов.
     — Да! — заорал Тед. — Вспышки энергии — как сотни фейерверков!
     — Не ори, Ловенталь, — сказал я, потирая ухо.
     — Не то я снова оглохну. А где Кар-лос?
     — Он сказал, что придет утром, — ответила Касси.
     — Утром? А сейчас что?
     — Глубокая ночь, — сообщил Тед. — И нам всем надо выспаться.
     — Санта Муэрте, снова спать!.. Не хочу спать.
     Есть хочу. И... — я взглянул на Касси. — Танцевать!
     Касси, ты знаешь здесь все злачные места — есть поблизости какой-нибудь ночной дансинг, где можно еще и перекусить?
     — Знаю, — засмеялась Кассандра. — Однако ты совсем вернулся к жизни! Но думаешь, Карлос не задаст нам взбучку, если мы сорвемся среди ночи на танцульки?
     — А мы спросим это у твоей охраны, — подмигнул Тед.
     Дон Фернандо и дон Хесус весьма удивились моему желанию идти танцевать среди ночи — но не оттого, что человек моего возраста и положения среди ночи вдруг засобирался на танцы. Их удивило мое бесстрашие.
     — Хочешь сказать, дон Яго, что ты собираешься есть и пить в неизвестном месте? — уточнил дон Фернандо, — а также хочешь открыть свое тело перед десятками незнакомых людей?
     — «Открыть тело» значит не раздеться, а расслабиться, и, следовательно, подставиться под удар, — вполголоса пояснил Ло-венталь.
     — Ты отважный человек, дон Яго, — продолжал Фернандо. — Но совершенно безумный. Прости, мы не можем тебя отпустить.
     Если тебя отравят или застрелят, мы уже не сможем договориться с твоим союзником, потому что твое физическое тело будет смертельно испорчено.
     Соглашаясь с его словами, Хесус кивал и улыбался, добродушно обводя нас глазами. Под его ласковым взглядом я тут же сник. Мне хотелось как-то оправдаться, но я не нашел подходящих слов. Я действительно чувствовал себя дураком.
     — Ну ладно... протяну как-нибудь до утра... голодным. Только спать я уже устал.
     Я ведь проспал больше суток?
     Дон Хесус взглянул на часы.
     — Сейчас половина четвертого, значит, около трех часов, — все так же улыбаясь, от ветил он.
     — Я проспал всего три часа?! Но почему я чувствую себя таким свежим? Я никогда не высыпаюсь меньше чем за семь часов, и этогото мало...
     — Ты же сновидел, — устало произнесла Касси. — Достаточно нескольких минут правильного сновидения, чтобы набраться сил. К тому же ты прошел важный ритуал, собравший воедино всю твою энергию. Странно, что тебя это удивляет. А вот мы изрядно замаялись, потому что вели тебя, и сейчас нам с Тедом больше всего на свете хочется вернуться к себе и лечь спать.
     — Тогда почему вы еще здесь? — спросил я.
     — Кастанеда велел делать все, что ты скажешь, — ответил, зевая, Тед. — Пока ты нас не отпустишь, мы будем рядом.
     Я отпустил их спать, и мы остались втроем с моей охраной. Я был полон сил, но меня мучил зверский голод. Мне казалось, что я смогу съесть быка, хотя — если честно — согласился бы и на простую курицу. Я так ярко ее себе представил, что мне показалось, будто в комнате действительно запахло жареной курицей. Я попытался отогнать эти мечты, но запах становился все более явным, словно курица существовала не только в моем воображении. Тут я обратил внимание, что дон Фернандо и дон Хесус чем-то заняты у минибара. Подойдя поближе, я увидел, что они выбирают напитки; а рядом на столике лежало блюдо... с огромной дымящейся жареной курицей! Откуда она появилась? — этот вопрос, если честно, меня не сильно заботил. Я исполнился благодарности магам.
     — Дон Хесус... дон Фернандо... — растроганно произнес я. — Даже не знаю, как вас благодарить.
     — Не стоит, Яго, — сказал Хесус. — Мы тебя всегда выручим. Иди спать, а мы с Фернандо выпьем за твое здоровье.
     — И закусим, — дон Фернандо глумливо подмигнул.
     Они уселись за стойку и, ломая руками курицу, начали с аппетитом поглощать ее.
     Фернандо откусывал огромные куски, запивая их ледяным пивом, а Хесус отрывал по кусочку, и перед тем, как отправлять их в рот, прикладывался к рюмке с текилой. Я смотрел на них в изумлении. Похоже, они и не собирались приглашать меня за стол! Это действительно было так: курица таяла на глазах, а доны не обращали на меня никакого внимания. Я развернулся и пошел в угол гостиной, где завалился на диван и накрыл голову подушкой, чтобы не слышать, как маги причавкивают от удовольствия. Меня душили слезы: такой обиды, я, наверное, не испытывал никогда.
     Было ясно, что они надо мной издеваются. Я рыдал, как младенец, стараясь не издавать никаких звуков. Голод ушел, его место заняла вселенская обида. Я погрузился в океан самосожаления, злился на Кастанеду и своих друзей, но особенно — на этих так называемых телохранителей, дона Фернандо и дона Хесуса.
     Горькая тяжесть сдавила меня, я уткнулся лицом в угол и заснул без сновидений.
     Меня разбудил громкий смех, перемежаемый незнакомой речью. Я прислушался: говорили на испанском. Я не успевал понимать быстрый говор, однако разобрался кто и о чем говорит. Мои маги-охранители рассказывали Кастанеде, как они ели курицу в моем присутствии и как сильно меня это обидело.
     Каждая порция быстрых фраз сопровождалась громким хохотом. Мне снова стало обидно, но вместе с тем я впал в какое-то намеренное равнодушие. Если их так забавляет издеваться над голодным человеком — пусть; завтра — мой самолет. Я вернусь к привычной жизни...
     Эта мысль выбросила меня из постели. Я очутился на ногах так стремительно, что сам не понял, что произошло. «Привычная жизнь». А ведь ее больше не будет, Яков. В Нью-Йорке тебя поджидает дядя Джордж со своими акулами. И хотя дон Фернандо и дон Хесус будут охранять тебя, о покое можешь забыть навсегда. Бестфренд выложил на стол все карты; и ты не остался в долгу. Это война на уничтожение. А ведь у тебя еще и Делия...
     — Яков, ты встал! — окликнул меня Кастанеда. — Как самочувствие?
     — Паршиво, — признался я.
     — Тогда приводи себя в порядок и спускайся в ресторан, — бодрым командирским тоном сказал он. — Мы будем ждать тебя там.
     По пути в ресторан я постучался в номер к Теду; он оказался пуст; горничная сообщила, что «джентльмен покинул гостиницу рано утром». Тед уехал не попрощавшись — от этого мне стало еще сквернее, хотя, конечно, Ловенталь мог поступить так только по приказу Кастанеды. В том, что и Кассандры уже не было в Милуоки, я не сомневался.
     Кастанеда и оба дона ждали меня за почти пустым столом. Я не увидел ничего, кроме кофейника и вазы с мандаринами. Кар-лос, увидев меня, услужливо отодвинул стул, а Хесус налил мне кофе.
     — Угощайся. — Кастанеда сделал жест в сторону мандаринов.
     — Спасибо, я еще что-нибудь закажу. С вашего позволения, — я уже собирался махнуть официанту, но Кастанеда перехватил мою руку.
     — Нашего позволения нет, — резко сказал он.
     — Выпей кофе и съешь мандарин.
     Я возмутился: — Но я голоден! Я хочу яичницу с бе коном, и тосты, и джем, и стакан томатно го сока...
     — Хорошо, — смягчился Карлос. — Мо жешь съесть два мандарина. Но это макси мум.
     Я посмотрел на него, потом перевел взгляд на Хесуса и Фернандо. Глаза их смеялись.
     Снова издеваются?.. Я попросил объяснений.
     — Тебе очень хочется яичницу с беконом?
     — вопросом на вопрос ответил Каста-неда.
     — Очень, — сглотнув слюну, признался я.
     — Из четырех яиц. И много бекона.
     — А чего тебе еще очень хочется?
     Я задумался. Очень мне хотелось есть.
     Сильнее только хотелось забыть обо всем, что случилось. Продолжать жить так, как будто ничего не было. Я откровенно сказал об этом Кастанеде, надеясь на то, что он рассмеется, похлопает меня по спине, и объявит, что все это — шутка, подстроенная им для того, чтобы позабавить, а заодно и кое-чему научить своих не слишком одаренных курсистов.
     Но Кастанеда был серьезен.
     — С этой ночи, с момента, когда ты увидел свое зачатие и начал наращивать личное время, тебе нельзя ничего из того, что очень хочется.
     Абсолютное табу на сильные желания.
     Особенно на те, что кажутся тебе естественными, а потому вполне простительными.
     — Да как же... тогда жить? — я был раздавлен этим приговором.
     — Замечательно жить! — ответил вместо него Хесус. — Лучше не бывает!
     — Да, да, лучше не бывает! — довольно подтвердил Фернандо.
     — Видишь ли, Яков, — продолжал Кастанеда. — Отказ от сильных желаний не означает отказа от желаний вообще. Стоит тебе хорошенько поразмыслить, и ты поймешь, что все верные решения и поступки ты совершал отнюдь не под влиянием сильного желания.
     Некоторую часть этих поступков ты делал вообще без желания, или даже против него. Но ты делал это, зная, что так будет правильно и хорошо. Запрещая себе следовать сильным желаниям, ты ничего не потеряешь. А приобретешь очень многое.
     — Многое — что?
     — Самое главное для тебя: защиту, — неторопливо выговорил он. — Тебе надо выстроить мощную оборону, чтобы темные маги не могли к тебе даже приблизиться.
     — А как же дон Хесус и дон Фернандо?
     Они покинут меня? — от одной этой мысли мне стало страшно.
     — Они останутся с тобой, пока ты не станешь магом, — произнес Кастанеда. — А когда это случится, не имею понятия. У тебя нет наставника, и я не знаю никого, кто мог бы им стать.
     — Значит, донам придется сопровождать меня до конца жизни?
     — Ну почему же? Шансы на магическое посвящение у тебя неплохие — после ночного ритуала со смертью. Собственно, можешь считать это посвящением... Но за ним неизбежно идет следующий шаг. И этот шаг — табу. Самоограничение. Оно поможет тебе приблизиться к магическому осознанию — и тогда, прибавив намерение, ты начнешь продвигаться. Ограничь себя в сильных желаниях, — повторил он.
     — А если это сильное желание будет касаться вопроса жизни и смерти? — спросил я.
     — Ну, хотя бы просто жизни... Вот сейчас: я сильно хочу есть. И это желание не пропадет само по себе. Я буду хотеть есть до тех пор, пока не утолю голод. Не ходить же мне голодным все время!
     — С подобными желаниями расправляются очень просто, — рассмеялся Хесус. — Погоди немного, — он поднялся и ушел.
     — Если сильное желание мучает тебя очень долгое время, — объяснял Кастане-да, — и тебе никак не удается прогнать его, или же ты понимаешь, что без удовлетворения этого желания тебе трудно двигаться дальше, ты можешь его осуществить. Но самым неприятным для тебя путем.
     — Как понять — самым неприятным? — спросил я.
     — Таким, что убьет это желание в корне.
     Пары-тройки подобных уроков хватит на что, чтобы приобрести Силу, которая позволит тебе без труда говорить себе «стоп!», когда сильное желание попытается овладеть тобой.
     Я задумался. Как можно неприятно удовлетворить голод, жажду, или, допустим, зуд? У меня не хватало фантазии, чтобы представить себе это.
     Ну, пусть вместо изысканного блюда и бокала вина я съем кусок хлеба и запью его водой. Но это не неприятно; тем более что я совсем не гурман.
     — Карлос, дай мне такой урок! — попросил я.
     — Чтобы я понял.
     — Ты его получишь прямо сейчас, — сказал Карлос, глядя мне за спину. Я обернулся. Со стороны бара к нам подходил Хесус; в руках дон держал поднос, на котором стояла пивная кружка с чем-то красным. Он подошел и поставил ее передо мной. В кружке дрожала коралловая масса, полная белесых и коричневых ошметков. Запах она издавала прескверный.
     — Хесус, что это за помои?
     — Яичница из четырех яиц, много бекона, тосты и джем, и томатный сок, — буднично перечислил он. — Все что ты пожелал, дон Яго.
     К горлу подкатила тошнота.
     — Спасибо, — сказал я. — Лучше похожу голодным.
     — О, нет! — возразил Кастанеда. — Ты это выпьешь, и голод моментально уйдет.
     — Он уже ушел, — я отодвинул от себя кружку с мерзким пойлом.
     — Ты это выпьешь, — повторил он.
     — Ни за что, — настаивал я.
     — Лучше выпей это сам, дон Яго, — угрожающе заулыбался Фернандо. — Или нам придется влить в тебя это силой.
     Я оглядел их и понял, что с тремя крепкими магами мне одному не справиться. Хорошо хоть Тед и Касси не видят мой позор... Я зажмурил глаза, поднес кружку ко рту и начал пить. На вкус масса оказалась не столь мерзкой, но все равно я едва справлялся с приступами тошноты. Поставив пустую кружку на стол, я обеими руками заткнул себе рот: боялся, что сейчас меня вырвет прямо на стол. Но, к моему удивлению, меня совсем не тошнило. Я прислушался к своим ощущениям: тошнота прошла окончательно. Я чувствовал себя сытым и... вполне удовлетворенным!
     — Голод больше никогда не захватит тебя. А над остальными желаниями работай сам: как — Фернандо только что показал тебе. — Кастанеда хлопнул рукой по столу, словно ставил точку в долгом разговоре. Это действительно была точка: он объявил, что сейчас мы распрощаемся.
     — Но... Карлос... — растерянно заговорил я. — Что же мне делать дальше? Как жить? Куда девать эти чертовы оболы и ту прорву денег, что я выиграл у магов и обменял на товар у Бриджстоуна? А как мне вести себя с дядей Джорджем? Дай хоть какие-то указания, ведь сам я ни за что не соображу!
     — Табу на сильные желания с тебя вполне достаточно, — ответил он. — Вырвешься из их плена — и все решится само по себе. Фернандо и Хесус тебя прикроют, если что. С Джорджем... его лучше избегай — по возможности. Больше я тебе ничего посоветовать не могу.
      Конец... или — новое начало?
      Все каникулы мы пробыли в Париже: я давно обещал Делии провести с ней отпуск в городе ее мечты. Я немного беспокоился насчет дяди Джорджа: встречать я его больше не встречал, но он мог подослать другого мага.
     Впрочем, никто не нападал на меня — ни магически, ни физически, а потому я чувствовал себя совершенно свободным, хотя и знал, что Фернандо и Хесус находятся где-то рядом. Они мастерски умели скрывать свое присутствие; лишь однажды я мельком видел Хесуса; а может, мне показалось, что видел: обернувшись, чтобы кивнуть ему, я не обнаружил ничего, кроме фонарного столба. С момента, когда мы расстались с Кастане-дой, сильных желаний у меня не возникало, так что держать табу было довольно легко. Зато Делию желания переполняли.
      — Знаешь, чего мне хочется большее всего на свете? — спросила она, когда мы сидели в аэропорту Шарль-де-Голль, ожидая своего рейса. — Остаться в Европе! Навсегда... ну или так надолго, чтобы она успела мне надоесть. Я тебя так редко вижу, Яков... мы почти не бываем вместе. А здесь... здесь я счастлива, как нигде! Ах, если бы мы могли с тобой просто путешествовать, посещать музеи, любоваться природой, постигать этот странный мир, в котором все не так, как у нас!
     Я ничего не ответил ей тогда — даже, кажется, пропустил ее слова мимо ушей. Но чуть позже, когда мы стояли в церкви святого Антония из Падуи, и слушали слова пресвитера, дающего наставление новобрачным Теодору и Кассандре Ловенталь, я вдруг вспомнил о них.
     А еще мне вспомнился блошиный рынок СентУан. Делия набрала там множество антикварных мелочей для своего творчества (у нее родилась идея сделать выставку инсталляций на тему времени); а мое внимание привлек товар старика — букиниста и нумизмата. Среди пыльных, посеревших книг лежала папка со старыми деньгами, бумажными и металлическими. Здесь были лиры, фунты, пиастры, тугрики, рейхсмарки, довоенные франки, царские рубли, дукаты, гульдены и реалы. Я перебирал их и ловил себя на странных ощущениях. Одни деньги были подобны конфетным фантикам, из которых вынули конфету, оставив одну обертку. Другие же — продолжая метафору — сами были конфетой. Среди денег, которыми торговал старик, были пустые деньги и деньги Силы. Я не смог пройти мимо и купил у него все сильные деньги, заплатив за них долларами Бриджстоуна. Мой поступок был спонтанным и не имел под собой никакого желания (сказку даже больше: что-то внутри меня сильно сопротивлялось, когда я начал выяснять у букиниста цену). Я купил эти деньги — и забыл о них.
     А вот теперь, на венчании Теда и Касси, вспомнил.
     Выходя из церкви, я уже знал, что буду делать дальше. Умом я понимал, что это решение спонтанно, неразумно и противоречит всем моим желаниям и интересам. Я очень хотел вернуться к прежней жизни и все-таки добраться до отдела закладных. Всего-то и нужно было, что на полгодика набраться терпения, поприсутствовать на совещаниях у отца (хотя бы в качестве мебели), подкинуть пару-тройку здравых идей своему братцу, с десяток раз отужинать с нужными людьми...
     Рынок начнет расти (куда же он денется!), и о моем провале все позабудут. Ведь я — не обычный клерк; хоть и без места, но все же я остаюсь наследником банка, а потому восстановить свои позиции для меня не составит особого труда. Но вернись я на эту проторенную дорожку, мое существование сведется к тому, чтобы всякое утро, проснувшись, идти в банк и делать то, что делали мой дед, мой отец, мой брат и я сам — каждый день своей жизни. На ближайший год я остался без работы — так почему не провести этот год подальше от всей этой милой мне, но совершенно безнадежной рутины? Делия мечтает о Европе? — и я осуществлю ее мечту.
     Год мы проживем в старом свете; тем более что я знаю, чем займусь там. Для начала разыщу старика-букиниста на Сент-Уан, и выясню, каким путем попали к нему те деньги. Сила притягивает Силу: я верил, что те деньги с Сент-Уан притянуты были оболами (с которыми я никогда не расставался). Сила в моих руках умножилась — не для того ли, чтобы умножаться дальше? Быть может, мне надо собрать все сильные деньги Европы, чтобы создать противовес дяде Джорджу и его темным магам? Мой рациональный разум кричал, что это — полная дурость; но светящаяся сущность внутри меня осознавала другое.
     Церемония и впрямь получилась очень скромной: на выходе из церкви нас никто не ждал. Единственная подружка невесты была уже замужем, и Касси просто отдала свой букет первой встречной девушке. Бракосочетание мы отметили в итальянском ресторанчике неподалеку от церкви; там я торжественно вручил свои подарки: Теду — астролябию (вызвавшую у него щенячий восторг), Касси — изумрудные серьги-капельки (выбранные Делией в Париже у того же Картье). Ради такого случая Фернандо и Хесус материализовались и самозабвенно накачивались граппой, не выказывая при этом никаких признаков хотя бы легкого опьянения.
     Кастанеда тоже был с нами: он сдержал свое обещание Касси стать ее посаженным отцом. Я сообщил ему о своем решении; он отнесся к нему скептически, но препятствовать не стал.
     — Ты все-таки донкихотствуешь, — сказал он.
     — Хотя, может быть, поступаешь мудро. Только учти: сосредоточив Силу в своих руках, тебе нужно будет с ней договариваться. А условия договора могут прийтись тебе не по вкусу.
     — Я сумею найти компромисс, — ответил я. — Уверен, что смогу предложить условия, устраивающие обе стороны.
     Он усмехнулся: — Надеюсь, ты окажешься прав.
      www.e-puzzle.ru